Падший ангел

Что такое секунда? Многое ли может поменяться за одну секунду? А за десять? Вы удивитесь, но именно секунды крутят планету! Мне потребовалось сто пятьдесят семь миллионов семьсот восемьдесят четыре тысячи семьсот шестьдесят секунд чтобы поменять её жизнь. Каких-то два миллиона шестьсот двадцать тысяч семьсот сорок шесть минут - и цель достигнута. Сорок три тысячи восемьсот часов на уничтожение её воли. Тысяча восемьсот пять дней мне хватило чтобы погасить огонёк в её глазах. Шестьдесят месяцев - и в её сердце один я. Черт возьми, что же с нами сделали последние пять лет?

Вишневые дорожки ползут от линии к линии, ведомые пушистой кисточкой. Холст дрожит и вздрагивает от каждого прикосновения холодной краски.

- Не двигайся.

После моих слов комната умирает. Мой холст перестаёт дышать. Не задерживает дыхание, а просто замирает. Она знает, что если вздрогнет, как лист на ветру, посмеет наполнить грудь воздухом - рисунок будет испорчен, и за этим последует наказание. Чтобы его избежать ей приходится стать статуей - мраморным камнем, которому неведомо чувство страха, рыбой, не нуждающейся в глотке кислорода, полотном, произведением моего искусства.

Тогда, миллионы секунд назад, я не осмелился бы назвать её статуей. Она была живее всех живых. Позитив в ярких одеяниях, кормящий наглых голубей крошками хлеба. Леди - заразительный смех. Её глаза светились как маяки, способные спасти утопающих в буре и подарить надежду потерявшимся во тьме ледяных океанов. Глаза цвета солнца. Но не того испепеляющего светила, уничтожающего урожаи и мучающего жаждой, нет. За её ресницами прятались рассветы. Восточные лучи, разгоняющие мрак, золотом пробивающиеся сквозь густые лесные кроны и распугивающие нечисть. На момент нашего знакомства это юное создание находило звезды волшебными и боялось монстров под кроватью. Эти воспоминания ножом выводят на лице горькую усмешку. Знала бы, что главный монстр совсем близко.

Заканчиваю фигуру на ключице, нанося последние штрихи. Взгляд невольно поднимается к шее, к лицу, словно высеченному из белого камня. Веки закрыли мои солнца. Статуя дрожит, пальцы сжаты до того сильно, что ногти наверняка оставят на ладонях бассейны кровавых новолуний.

Бросаю кисть в стакан. Комната воскресает со всплеском воды, с моими шагами, со взглядом на хрустальное тело.

- Готово.

Моя статуя оживает. Персиковые губы облегчённо выдыхают, пшеничные ресницы трепещут. Плечи опускаются, словно худшее осталось позади. Дрожащие от перенапряжения пальчики разжимаются и еле удерживают снежную простыню у груди. Веки поднимаются, но мой путь больше не освещает восходящее солнце. Передо мной лишь западный горизонт, гасящий закаты. В её медовых глазах должны отражаться дети, играющие на лужайке, ленивый рыжий кот на диване, дымящееся какао с зефирками, но не я.

Что ты нашла во мне, девочка?

Если люди ищут тепла, то я айсберг, если им нужен покой - я ураган, если они жаждут свободы - я тюрьма. Моя душа - Марианская впадина, скрывающая мегаладонов. Туда нельзя было нырять!

А что нашёл я в ней? В жалком человеке? Я искал подопытную крысу, расходный материал. Она занимает место марионетки, которое до неё занимали сотни девушек. Но в поиске мусора я наткнулся на клад. Подобно Маленькому принцу я отыскал свою розу и накрыл её куполом. Спрятал её от чужих глаз, лишил любого удовольствия прикоснуться к ней, перекрыл ей кислород, и было плевать, что она умирает.

- Ты в порядке? - спрашиваю искренне, но голос не выдаёт ни одну из моих мыслей. Слова звучат пусто, освещают её лунным светом, ложью, которая не греет.

- Да, - её ответ - тёплый ветерок. Выдох, не имеющий звука.

" Да? Нет! Нет! Нет! Ты не в порядке, дитя! Тебя поглотила чёрная дыра, она сжимает тебя, а ты глупышка, рвешься в её объятия. Убегай! Стремись на свободу! Встань, наори на меня, скажи как сильно ты меня ненавидишь и пожелай мне гореть в аду, где мне самое место. Откуда я сбежал, чтобы похитить твою душу и растлить юное тело! Как ты можешь смотреть на меня вот так? Преданно и верно - как псина, наконец нашедшая любящего хозяина."

Она продолжает сидеть, не зная моих намерений. Лишь пальцы её ног судорожно сжимаются и разжимаются. Нервничает? О, да! А, возможно, она просто замёрзла? Здесь никогда не бывает тепло, а она совершенно нагая, прикрытая лишь, испачканной краской, тканью. Это я её осквернил. Запачкал чистейший холст рубиновыми слезами. Хм...и она в порядке?

- Поднимись!

Она встаёт на ноги, и я сдергиваю простыню. Афродита, прикрытая морской пеной, её портреты должны украшать королевские залы Лувра, но эту красоту, обреченную спасать мир, я приношу в жертву. Она - чудо, которое я отнял у людей. Они не достойны её, они не верят в чудеса и не замечают золота под ногами, глубже втаптывая его в грязь.

Убираю стул и плотно задергиваю шторы. Теперь моё сокровище сияет лишь в мерцании десятков свечей. От пяток до шеи, держась друг за друга тонкими линиями, поднимались алые руны. Я приближаюсь к ней, она, спустя столько лет, смущается, опускает глаза и неглубоко дышит. Снимаю заколку с её волос и водопад молочного шоколада стекает по спине, плечам, еле прикрывая ягодицы.

- Ты доверяешь мне?

Она быстро поднимает взгляд и он сочится надеждой.

- Да, - короткое утверждение. Твёрдое, без проблеска сомнения. С моих рук она даже яд будет пить добровольно.

Отхожу и любуюсь картиной. В центре пентаграммы, в ореоле аромата вялой розы и паутины жженой карамели волос, стоит моя скульптура. Ей страшно, и этот страх проникает мне под кожу, разрывая черепную коробку, сводит с ума. Запоминаю каждый изгиб, этот взгляд и молочную нежность тела - оболочку, которую собираюсь сжечь.

Перестаю мучить неизвестностью и возвращаюсь к трепещущей осине.

- Не бойся, - успеваю прошептать и наматываю на кулак шёлковые пряди её волос. Холодную атласную ленту стягиваю пальцами, заставляя смотреть себе в глаза. Мягким куском глины она подчиняется, её талия тает под теплом моей руки и прогибается навстречу.

Она не станет такой как я, но и перестанет быть человеком.

Часы бьют полночь, свечи трещат. Эта симфония - её похоронный марш. Аура страха становится плотной, осязаемой. Прижимаюсь губами к её коралловым устам. Чувствую как её руки сжимают ворот моей рубашки, ногти впиваются в плечи. Руны прожигают её кожу, мой холст превращается в сад красных роз. Она хочет убежать! Статуя вырывается, но сети этой русалки стальные. Ей не двинуться с места. В воздухе появляется опьяняющий запах боли, наш поцелуй смерти мешается со стонами мучений и солью её слез.

Сколько девушек погибло во время обряда обращения? Не сосчитать. Но она выдержит, она не такая как они. Она особенная.

Сопротивление сходит на ноль. Антилопа перестаёт вырываться из пасти льва. Отрываясь от хладных губ, замечаю на полу пару чернильных перьев. Они принадлежат не мне. Мои крылья сине-зелёные, как у павлина, потерявшего свой изумительный рисунок. Это её перья. От радости готов стиснуть своего ангела до хруста костей. Но вместо этого, бережно поднимаю ее на руки и несу в спальню. Нежно, страшась сделать лишний выдох, будто в моих руках свеча, а я облит керосином. Кладу её на кровать и любуюсь своим творением. Никогда ей не стать демоном, но отныне не быть и с людьми. Пепельно-смородиновые крылья стали её частью. Я научу её пользоваться новыми конечностями, научу ее себя любить, сам научусь ценить ее. Это будет тяжело. Мне придётся вечность жить с виной за погашенные солнца и смириться с бесчувственным Юпитером её нового взгляда. Я эгоист и теперь она только моя.

- Désolé mon ange déchu...*- только и смог я прошелестеть в тишине.

(*перевод с французского: "Прости, мой падший ангел")