3.

Солнце пекло так же сильно, как и всю последнюю неделю. Казалось, напал самый пик невыносимой жары. Люди стали приходить в кафе намного чаще, выручка становилась больше, а вместе с тем, моих сил становилось все меньше.

Я достаточно выносливая. Мне не составляло труда просидеть над одним муторным делом несколько часов. Но когда каждый день происходила запара, я медленно, но верно выдыхала.

Меня спасал кондиционер и новые знакомые, которые заходили ко мне пару раз на дню. То за напитками, то просто поболтать. Это очень отвлекало и прибавляло сил. Я узнала их лучше, они делились какими-то историями, произошедшими за день, а потом плавно переходили на что-то связанное с их жизнью. Я любила такие разговоры невзначай.

Но сегодня меня не могло расслабить ничто: кондиционер начал течь, а ледогенератор перестал замораживать. Сначала я не придала ни одному, ни другому значения, а когда увидела, что куски льда, которые оставались в генераторе растаяли, поняла что что-то не так.

Я сразу же набрала Вике. Вкратце рассказала о происходящем, и она вызвала электрика. Не прогадала: дело было в сильном напряжении. Но кондиционер начал течь не только из-за этого. В нем закончился фреон.

Ни одно, ни другое починить сразу не вышло. Сказали, нужно ждать до завтра. Полдня я промучилась в запаре, потев как свинья. Благо, это было заметно только по моим красным щекам. Дополнительно лед лежал в морозильнике, но его хватило только на пару часов. В кафе стало заметно тише: никто не хотел брать лимонады, соки и кофе безо льда.

Я таким спокойствием только наслаждалась. Конечно, было очень жарко. Я включила вентилятор, который лежал в подсобке и сидела рядом с ним почти всю смену. Даже удалось немного расслабиться, почитать книгу. Пока в кафе не зашел посетитель.

Я подняла взгляд со страниц Ремарка на вошедшего. Им оказался Леша.

Отложив книгу в сторону, я привстала со своего места и передвинула вентилятор в его сторону.

— Сломался?

Он указал рукой на кондиционер. Я кивнула.

— Сочувствую. Лучше поверни к себе.

Леша не стал дожидаться пока я сделаю это сама, и повернул одним движением вентилятор ко мне.

— Спешу огорчить, у нас и льда нет. Так что можешь сходить в кафе по соседству.

— Как скажешь, — он пожал плечами. — Но я пришел к тебе, а не за напитком.

Мои брови дернулись вверх. Ко мне? Зачем это?

— И зачем?

— Я долго думал о том, что ты сказала тогда на веранде. Что у нас схожие истории. В каком-то смысле, почувствовал себя придурком на самом деле.

«Ты и есть придурок на самом деле» — проскочило у меня в голове. Но вслух я этого не произнесла.

— Да. Мне тоже изменили.

Теперь брови вверх дернулись у Леши. Для меня это будто было очевидно: в чем ещё наши истории могли быть похожи? В том, что я делала предложение?

Я не удержалась от короткого смешка. А затем спросила:

— Ты думал я сделала предложение? Или какие мысли у тебя возникали, если не это?

— Я удивлен, что ты так открыто об этом сказала. Значит, не болит.

— Болит как раз сильно. Просто я стараюсь двигаться дальше.

Он задумался, не сводив с меня глаз. Провел рукой по волосам и тряхнул головой, будто отгоняя какую-то мысль. Я прищурилась. Ждала его дальнейших слов.

— Хорошо, когда у тебя хватает сил с этим справиться.

Я застыла. Это он так решил поделиться со мной наболевшим? Тихая просьба о помощи?

— Я сюда приехала, чтобы убежать от проблем. Не слишком уж мне хватает сил. К тому же, я начала отвлекаться, когда встретила вас. Попробуй как-нибудь побыть в моменте со своими друзьями, а застывать в своих мыслях и воспоминаниях. Они душат сильнее веревки.

После моих слов он так больше ничего и не произнес. Вместо этого улыбнулся как-то хитро и молча ушел, оставив меня без ответа.

Через полчаса после этого разговора Вика привезла ещё лед. Она помогала мне, пока я вытаскивала его из пакетиков и пересыпала в специальную чашку. После этого она забрала ледогенератор в ремонт и уехала.

До конца рабочего дня оставалось часа три-четыре. Солнце зашло, но на улице ещё не было темно. И тут в кафе зашла она, та самая женщина, которую я приметила несколько дней назад за своим столиком.

Она снова присела за него, ничего не заказав. Я ходила вокруг нее, то якобы протирая соседний столик, то делая вид, что настраиваю кондиционер. Старалась незаметно подглядеть, что она пишет.

Она вдруг заметила мое любопытство и спросила:

— Вам кажется странным, что я ничего не заказываю?

Я поправила шорты и огляделась, как провинившийся ребенок. Женщина начала доставать кошелек из сумочки.

— Нет, не нужно, — остановила я ее. — Просто... извините, мне очень интересно, что вы пишете?

Она замерла с кошельком в руках, задумавшись на мгновение.

— О, — рассмеялась Нина после секундного замешательства, — как я сразу не поняла. Присаживайся.

Я села напротив нее.

— Как тебя зовут?

— Ева, — ответила я.

— Я Нина. Здесь, — она указала на листы на столе, — я пишу о своей жизни.

— Вы писатель, — сказала я с уверенностью, как и предполагала ранее.

Она сдержанно улыбнулась и покачала головой.

— Когда-то, в прошлой жизни, именно им я и хотела быть. Но мечте не суждено было сбыться, а сейчас мои часы тикают все медленнее, поэтому я...

Меня словно окатило холодной водой. Сердце испустило такой сильный и болезненный укол, будто я совершила преступление в эту секунду.

— Нина, я прошу прощения, я не правильно поняла...

— Ты не виновата, — она с тоской отвела взгляд в сторону, но лишь на секунду. А потом постукала пальцами по листам на столе. — Я боюсь забыть все важное в своей жизни, поэтому решила все записать. Жизнь так быстротечна, и кому если не мне все это помнить, верно?

У меня не нашлось слов. Я ещё была потрясена тем, что с дуру ляпнула.

— Тем не менее, я люблю свою жизнь. Она сложная, очень. Но не менее прекрасна от этого.

— Вы приехали сюда отдохнуть?

— Я нахожусь в санатории. Врач посоветовал дышать морским воздухом, поэтому выбраться решила именно сюда. Когда-то в молодости я уже была здесь, и мне так понравилось, что не захотелось выбирать иное место.

— Как давно вы уже пишите?

— Пару дней от силы. Когда узнала, что мои результаты неутешительны... Это показалось мне лучшим решением. Я тебя не отвлекаю?

Я посмотрела на настенные часы. До закрытия оставалось сорок минут, в это время обычно уже никто не приходил.

— Нет, не отвлекаете, — я улыбнулась. — О чем ваши записи?

Плечи Нины поднялись, а с продолжительным выдохом опустились. Она осмотрела исписанные листы и провела по ним руками.

— О всяком, знаешь. Начала с детства.

— Очень не хочу быть навязчивой, но могу ли побыть вашим читателем? Или слушателем.

Женщина сжала губы в раздумьях. Если бы мне предложили подобное, я бы так же просидела в раздумьях. Делиться личным сложно. Особенно с незнакомцем.

Вместо слов, Нина бережно взяла один из листов и перечитывала написанное про себя. Я внимательно следила за её эмоциями на лице. Сначала она тоскливо улыбалась, затем хмурилась, сдерживая порыв непрошеных слез, а потом тряхнула головой, отмахиваясь от своих мыслей и произнесла:

— Прочту, пожалуй, немного...

Мне было семь. Мой отец белорус, и в первый и последний раз, мы приехали в небольшой городок Красный Берег. Я была наивным ребенком, впрочем, как и все дети в моем возрасте. Мой двоюродный брат, Митя, проводил тогда со мной время, пока папа отдыхал со своими братьями, тетями и бабушками. Мы бродили с Митей по полям, гуляли по железнодорожной станции и наблюдали за коровами в пастбище.

На участке моих родственников хранилось сено. Его было так много, что оно занимало почти всю свободную территорию. Как-то раз Митя сказал мне: «Смотри что у меня есть!». Он достал из кармана небольшой короб. Повертел его из стороны в сторону, внутри что-то зашумело. Я ничего не поняла и спросила: «Что это?». На что он засмеялся и ответил: «Спички!». Он вынул палочку из пачки и зажег её от коробочки.

Я была удивлена. Раньше мне не доводилось подобного видеть, я даже не знала что это. Митя тоже заметил мое удивление и дал пачку спичек мне. Сказал, забавно иногда зажигать их, но важно вовремя потушить. Я спрятала спички в карман шорт и мы ушли в дом.

На следующий день, когда Мити не было, а я осталась одна, в одиночестве скучая на дворе участка, среди огорода и сена, решила достать короб и ради забавы зажечь спичку. Зажгла одну, вторую, третью. Не тушила до самого конца, обжигая себе пальцы. А потом решила отчего-то кинуть одну из них в сено.

Все моментально вспыхнуло. Сена у моих родственников было заготовлено на год вперед: не одно и даже не два. И все загорелись в секунду. От испуга я убежала, крича о том, что произошло. Я не успела ни понять что произошло, ни сделать что-то, чтобы предотвратить случившееся.

Я убежала в комнату на втором этаже дома и подглядывала за неописуемым ужасом из окна. Я знала что меня ждет: папа разозлится, будет кричать на меня и возможно воспитательно ударит. Я знала, что это было бы справедливо. Но детский страх неконтролируем, и мне хотелось избежать наказания. Когда огонь окончательно потух и я поняла, что скоро наступит время наказания, спряталась под диван.

Я слышала шаги папы за дверью. Боялась безумно, сердце стучало в висках, тело дрожало. Дверь отварилась, папа медленно вошел в комнату. Постоял недолго, а затем пододвинул стул поближе к кровати, так, чтобы видеть мое онемевшее от страха лицо. Молчал, долго молчал. А я в голове прокручивала все возможные варианты наказания.

Дети в детстве мечтают о многом: о машинке или о кукле. Я мечтала о велосипеде. Папа говорил, что это дорого и непосильно для нас. Мне было грустно, но я смирилась. Но как и любой ребенок, все же ждала момента, когда запрыгаю однажды от счастья, зайдя домой и увидев заветный подарок.

И тогда моей мечте пришлось разрушиться. Потому что следующее, что произнес папа, было:

— Вот тебе и твой велосипед.

Больше он ничего не сделал. Отодвинул стул обратно и ушел из комнаты. Я выбралась из-под дивана и долго тихо плакала. Мне было обидно, очень обидно. Я сама виновата в том, что лишилась желанного подарка из-за ошибки. И все вокруг казалось несправедливым: Митя, давший мне спички; я, бросившая одну из них в стог сена; папа, выбравший это наказание вместо другого.

Нина замолчала, улыбаясь со слезами на глазах.

— Вот тебе и твой велосипед, — повторила она, усмехаясь.

— Это так жестоко, — покачала я головой. У самой на глазах наворачивались слезы.

— Нет, это далеко не жестокость. Это урок жизни: за проступок нужно платить, и ни одно физическое или словесное наказание не научит тебя не делать то, о чем ты пожалеешь, как потеря желаемого.

— Вы поэтому оставили это на память?

— Да, — тихо произнесла она. — Папа не дарил мне любовь, как принято, а эта детская обида, она словно до сих пор сидит во мне. Но я прекрасно понимаю сейчас, когда уже прожила свою жизнь и вырастила ребенка, почему он так поступил тогда.

Сердце защемило от боли за эту маленькую, беззащитную девочку.

— Велосипед вы так и не получили?

— Нет. Только когда моему ребенку исполнилось четырнадцать, я впервые купила ей его. А по совместительству, и сама на нем каталась.

Я прониклась этой небольшой историей. Словно оказалась там вместе с ней. Почувствовала эту горечь обиды, сознания собственной ошибки и её цены. Я проглатывала скопившийся ком в горле от эмоций.

— Нина, могу я ещё послушать ваши истории? Не сегодня, например, завтра или когда вам будет удобно?

Внутри я понимала, что это странно. Но мне казалось, что ей хочется быть услышанной.

— Я не знаю...

— Не буду вас заставлять. Простите за это назойливое предложение.

— Нет, Ева, подожди. Я думаю... Я думаю, что мне тоже хочется этого. Хочется, чтобы ты послушала мои рассказы.

Я расплылась в улыбке.

— Тогда завтра? Сейчас мне пора закрываться.

— Правда?

Нина засуетилась и быстро сложила листы в сумку. Закончив, она взяла телефон.

— О боже, я вас задержала.

— Это я вас задержала. Не волнуйтесь.

Нина попрощалась со мной и пообещала вернуться завтра. Я с улыбкой проводила ее до выхода и открыла дверь.

На улице рядом с кафе стояли две одинокие лавочки. Иногда после смены я сидела на одной из них и воображала, что бы было, если бы я жила здесь, у моря. А потом вспоминала, что моей целью с двенадцати лет было стать журналистом, и я не могла предать свою мечту ради неизвестности. Я потратила слишком много сил и времени, ради того, чтобы бросить это все просто так.

Лавочки. На их спинках были выгравированы сердца, одна была фиолетового цвета, а другая нежно голубого. На одной из них сидел Леша.

— Леша?

Своим вопросом я привлекла к нему внимание Нины. Она сжала кисть моей руки, улыбнулась и кивнула на прощание.

Она видимо подумала, что это мой молодой человек.

Я проводила ее взглядом, пока она не пропала из виду. Тишину обрушил мой вопрос:

— Что ты тут делаешь?

Лёша смотрел на меня. Он сидел, оперевшись локтями о спинку лавки, и чуть склонил голову набок. Он не отвечал мне.

Я закатила глаза и вернулась в кафе. Перевернула вывеску на «Закрыто», пересчитала кассу, убрала с витрины еду в холодильник. Последним делом выключила везде свет. Нина ушла минут двадцать назад.

С полки под кассой я взяла свою сумку и вышла из кафе. Я застыла на месте, когда заметила, что Леша продолжал сидеть на том же месте.

Я похлопала ресницами, обдумывая как мне стоило поступить. Отвернувшись, я закрыла дверь кафе и постояла спиной к нему с минуту.

Он продолжал молчать. Я надеялась, он сильно прикусил язык и поэтому заставлял меня первой идти на разговор.

Повернувшись к нему лицом, я развела руки в стороны и быстро прошла ближе к нему. Присев слева от него, спросила:

— Ну так что, ради чего ты в такой поздний час оказался прямо напротив моего кафе?

— Любишь Ахматову?

— Да, люблю.

— Есть у нее стих один, который не дает мне покоя. Я пью за разоренный дом, за злую жизнь мою, за одиночество вдвоем, и за тебя я пью,— за ложь меня предавших губ, за мертвый холод глаз, за то, что мир жесток и груб, за то, что Бог не спас.

— Леш, ты в своем уме?

— Я чист. Сегодня во мне ни капли алкоголя.

— Тогда к чему стихи? Почему ты пришел сюда?

Он пожал плечами. Его челюсть дернулась, а ладони сжались в кулак. Леша повернулся ко мне, заглядывая в глаза.

— Забавно что мы встретились. Два человека, оказавшиеся в узах предательства.

— Я не хочу об этом говорить.

— И я не хотел.

Я встала с места и молча ушла в сторону дома.

Что-что, но слушать то, что я виновата в начатом разговоре тогда на веранде я не хотела. Да, я не должна была трогать его рану, но рассуждать на тему предательства, когда и моя рана глубока и не зашита, я была не готова.

— Что ты... Ева, стой.

Я не слушалась. Только прибавила шаг.

— Ты сумасшедшая? — Леша дернул меня за локоть и развернул к себе. Мне пришлось задрать голову. — Просто сорвешься с места и уйдешь так и не услышав то, что я хотел сказать?

— Я не стану слушать твои обвинения и тем более рассуждения. Да, мне стоило придержать язык за зубами, но не ты ли сегодня пришел с посылом того, что был не прав и на самом деле придурок?

— Да, но...

— Никаких но. Тебе больно, мне тоже. Мы извинились друг перед другом и закрыли эту тему. Я не хочу больше ничего обсуждать.

Он отпустил мою руку и отступил на шаг.

— Я не хотел быть настойчив. 

— Верю. Зачем пришел сюда?

— Какая ты дотошная. — вспылил он. —Просто так.

Я опешила. Что?

— Пока.

Я отвернулась и направилась до дома. Идти было недолго: по прямой минуты две, затем повернуть направо и пройти до конца улицы. Когда я повернула направо, Леша снова схватил меня за руку и развернул к себе.

— Ты во мне что-то пробудила.

— Совесть?

Леша закатил глаза и убрал руку. Я испытующе смотрела на него, ожидая какого-то внятного ответа.

— Я хочу кое-что проверить. И сразу прошу прощения за это.

Он не ждал пока я дам ему словесный отпор. Притянул меня за талию и поцеловал.