Глава 36

«От лица Велиала»

Этот манящий запах человеческой души…

Подо мной, точно податливая проститутка, ожидающая обещанную мною денежную сумму за качественную работу, лежала молодая девушка. Искры в ее глазах – это застывшие слезы, которые я тщательно старался слизать, как собака – в моем случае грозный Цербер, высасывающий кровь из свежей плоти убитого грешника. Соблазнительные, заманчивые изгибы ее тонких ручонок, что затянули тяжеленный узел на моей шее; холодные и подрагивающие пальцы, ноготки, подстриженные по-детски полукругом – забавляет, ведь Катерина не умеет пользоваться косметикой бережно, аккуратно и без лишних мазков. Ребенок, которого я обезвредил, заволок туманом лжи в свои распростертые объятия. 

Как сладко детское доверие и как горько оно на вкус…

Я отнял частичку ее души, благодаря этому излечил себя от сурового наказания Люцифера – быть человеком есть унижение для такого как я, разве мог я такое терпеть еще хоть день иль лишний час? Пришел бы мой час, но только не судьба. Насколько глупа Катерина. Она заводится как игрушка от каждого моего слова или приказа, и стоит мне сделать печальный, преунылый, безутешный взгляд, опущенный в нелепой случайности куда-то во внимание на безынтересный паркет, девчонка по всей своей человеческой врожденной простосердечности и недогадливости открывается и доверяет мне, как самому родному человеку.

Нельзя забывать: в красных глазах смертельной ядовитости не может скрываться правды – только ложь, покрытая плесенью…

Я прикоснулся к ее губам. У нее вкус отличается от всех губ, сладость которых я ощутил на себе. Они пахнут ребенком. Ее губы пахнут дитем – маленьким, мудрым младенцем. Шестнадцать лет для меня, вечноживущего существа без сердца – это младенец, зародыш… никто. Можно сказать, что Катерина – это в какой-то степени гусеница, а я хищник, который, не открывая глаз, ежесекундно поглощает таких букашек, даже не перебирая зубами их плоть и не изучая плоть на вкус. 

Однако эту гусеницу я не съел. Я выделил ее из всеобщей толпы. Толпы? – как глупо. Из общей ямы, быть может? Сколько наблюдаю за людьми, так и не могу понять - они толпа, вечно толкающая друг друга против себя, яма, в которую все падают без оглядки или прилипшие друг к другу насекомые, что скопились в одном месте и никак не могут разъединиться? Катерина-то живет поодиночке. Она не гусеница, она теперь с крыльями. Она их заслуживает, но их нет.

Она цеплялась за меня своими пальцами. Я перехватил ее руку и приложил ее пальчики к своим ладоням, сравнивая размеры. Неосознанно для себя расплылся в блаженной улыбке. Катерина такая теплая. Такая маленькая, такая израненная жизнью, такая же слабая и легко гнущаяся, как эти изящные пальцы, однако теплая, как вечный огонь, дымок ее мудрости греет меня – того, кому согреться уже не суждено.

- Велиал, почему ты это делаешь? – блаженно выдохнула девочка. Ее пальцы давно ослабили хватку, и я уверенно переложил ее ладони на мягкую простынь, которую она безжалостно подминала под себя, царапала, будто голодный котенок и замерзший под ледяным ливнем, просящийся под пуховый плед немного, хоть чуть-чуть отдохнуть и восстановить силы.

Я не посчитал за необходимость отвечать на ее вопрос. Что я делаю, почему, зачем – эта девочка никогда не уточняла вопрос, она говорила загадками. Я прекрасно понимаю, почему загадками. Потому что она изначально знала правду…

Она размышляет в своей голове и прокручивает мысли в круговороте своих надежд, зная, что я – это не я на самом деле. Тот Велиал с трепетными поцелуями, отцовскими заботами и романтик с белоснежной ромашкой в зубах – это талант, который играет вне сцены своего театра. А она надеется, что это я настоящий. Я и сам начинаю в это верить, но черное пламя, поддерживающее биение моего сердца, пророчит обратную сторону моего нечеловеческого рождения. 

- Велиал, - она приподнялась на локтях, с любопытством и непредсказуемостью в глазах поглядывая на меня, - может, не надо? Я боюсь, я никогда и я не… - Я отрицательно покачал головой и загипнотизировал ее, она, повинуясь, молчаливо легла в исходное положение.

Эти вопросы, вопросы, вопросы… как они зарождаются в ее голове, с какой неестественной скоростью она соображает и кусает мой разум? Меня тошнит от допросов, я ненавижу, когда меня о чем-то спрашивают. Но на ее вопросы я отвечаю почти всегда и бесповоротно мне не ответить, ведь она будет просверливать дыру в моем мозгу, заставляя подчиниться. И, следовало бы сказать – мог ли я сделать так, чтобы она заткнулась? Я, всемогущий демон, которому при одном щелчке пальцем будут поклоняться все смертные и бессмертные существа, не способен обезвредить надоедливую девчульку? 

Нет, не способен. Я не желаю этого. Она интересная. Меня забавляет процесс споров с ней. Меня вынуждает улыбаться ее детская наивность, сказочные надежды и предположения, которых не может быть. 

Однако не сейчас. Не сейчас, когда пустая комната наполняется мелодией ее страстных вздохов. Я ласкаю ее тело губами, осыпаю поцелуями. Мой язык скользит по впадинке на животе, ноздрями я вдыхаю запах ее свежести, и до одури напряжение ломит всё моё возбужденное тело.

Это событие нужно отметить красным овалом в настенном календаре! Я покрылся мурашками, когда ее тихий голосок убеждал меня не лезть дальше, туда, вроде как, куда она стесняется, чтобы я продолжал ласкать ее искусно как опытный любовник. Ее невинность завела меня в тупик. Неужели демоны могут остановиться перед кирпичной стеной? Почему я не могу раздолбить ее кулаком, с помощью магии, как угодно? Я соблазнен и удовлетворен ее испугом, ее предвкушением перед чем-то неизвестным и ее противоречиями, ведь она борется между собой и своим вторым разумом, вредным «Я» - отдаться или уйти?

Она отдалась. Иначе кем я был бы, если не получил женщину? Даже такую маленькую, но уже женщину, которую хотел. 

Я вошел в нее. Я не мог терпеть продолжительность этой пытки. Вошел в тело размякшее, усталое и чистое, нетронутое никем до меня одного тело и никем больше – не позволю! – оно тронуто не будет. Я ужасный собственник, точнее, на ее душе стоит моя пентаграмма – до этой пентаграммы дозволено касаться мне единственному. И стоны, что так певуче танцуют в голове…

Внутри Катерины жарко, влажно, поэтому я проник с легкой осторожностью за считанные секунды. Ей не было больно, ни капли – в данном случае я сдержал обещание. 

Я посмотрел ей в глаза. Темень. Непроглядная пелена ночи. Нет-нет, не в глазах – в комнате. А в глазах я прочитал… доверие. Как я ненавижу ее доверие к себе! Мне нельзя доверять! Тот, кто верит мне – низок. Тот, кто верит демону, живет в мире своих грез, сказок и надежд: мир между мирами возможен. Мне осточертело повторять мысленно: «Мира между мирами не было, нет и никогда, слышишь, глупышка, не будет!»

Я устроился удобно, начиная наращивать темп. Прелюдии? – сколько переборов этих незаменимых ласк я выполнил, соблазнив Катерину! Это необъяснимо. Раньше я совокуплялся только с дамами из своего круга – ни в чем не отличающиеся друг от друга продажные демоницы или демонессы, или смертные женщины легкого поведения и плата за деньги. Разумеется, ни гроша я им не отдал – насиловал, наслаждался, позже высасывал кровь и сжигал тела. Так красиво рассыпается человеческое тело в бликах бессмертной огненной стихии. 

- Велиал, - настороженно произнесла она. Я поднялся к ней, оставляя едва уловимые ее вспотевшим телом поцелуи, едва одаривая ласковыми губами ее кожу. Посмотрел в заслезившиеся глаза девушки – слезы от наслаждения, удовольствия, этой непревзойденной эйфории – как приятно видеть именно слезы радости в ее глазах. Я устал упиваться ее слезами горечи и скуки – эта девочка заслуживает улыбнуться хоть иногда. 

- Да? – спросил я.

- Поцелуй меня, чтобы я не чувствовала себя игрушкой, - взмолилась она. И я поцеловал. Нежно, старательно и с бурлящей в жилах страстью искусал ее мокрые губы. Она с волнением отвечала мне, правда, неумело копируя мои движения. Я сквозь поцелуй успевал насмехаться над ней и растягивать свои губы в саркастической усмешке.

Пускай думает, что она игрушка. И я так буду думать всегда, даже тогда, когда мое сердце бьется в упоении с ее крохотным сердечком, что с несложностью поместилось бы в моей ладони и спряталось в объятиях длинных пальцев. 

Я прокалываю ее сердце своими когтями. Как странно, ей нравится, когда оно кровоточит. А мне нравится слизывать эту сердечную кровь – она слаще меда и ценнее золота. 

Неторопливо и неспешно я входил и выходил из нее, наполняя ее – опустошая ее. Мне блаженное удовольствие доставляет находиться внутри нее, прислушиваться к вздохам, которые девушка тщательно пыталась скрыть, прикусывая дрожащие губы. Однако я не давал. Я хотел, я мечтал слышать их, ловить, запоминать – потом это послужит замечательным воспоминанием в моей шкатулке бессмертия. Поэтому с каждым тяжелым вздохом я буквально вырывал насильно из нее эти стоны, сильнее входя в нее, то выдержанно выходя. Она молила меня войти обратно – и это выглядело развратно, если глядеть на ее детские черты лица и сморщившееся от недовольства брови. 

Испорченный временем ребенок. Прогнивший ребенок не по своей вине, и даже не по моей. Изуродованное дите в душе по несправедливости судьбы. Ведь я, вспомнить бы, выполняю свою обязанность демона – ищу новые души для своей копилки. Так я останусь в статусе, так я останусь на троне. И не моя вина состоит в том, что люди готовы ради своего возмездия над кем-то продавать чужую жизнь таким, как я – подземным существам. Жизнь таких маленьких, неповинных человеческих девочек. 

Монстры – не демоны. Люди, что так красивы, умны и талантливы – вот что есть сущее зло.

Тревога в разжегшемся сердце, волнение в ее переполненных сытостью и сладострастием глазах, тела, что как склеенные тянутся друг к другу – я ощутил всё вразброс, в одном водовороте эмоций в этом пик, когда весь мир кружится в ту же сторону, куда и вертится твоя голова. Мы одновременно взглянули в глаза друг друга, и я понял, что впервые я не был животным: нашел, соблазнил, использовал, выбросил. Нет! Впервые мое тело вспотело от переутомления, впервые я почувствовал эту приятную дрожь и волну эмоций, впервые я улыбнулся – искренне и с надеждой и взглянул в глаза своей спутнице, выходя из ее разгоряченного тела. Я словно ходил по раскаленному углю, и готов был ходить еще, лишь ощутить это… 

Я так глуп, я не знаю, что подразумеваю под самим «это», но я осознавал одно – это был не обычный секс, животное упоение, физическая удовлетворенность. Только гордость не позволяла признать мне этого. Я ведь демон, сильный и могущественный. Смеяться бы от своих слов, но я горд собой, я сам с себя не смеюсь.

- Тебе хорошо? – осведомился я, накрывая ее, улыбающуюся и дрожащую после полученной разрядки, одеялом. Сам я привстал, щелкнул пальцами и облачился в одежду, намереваясь на время покинуть ее общество, позволить отдохнуть и расслабиться без этого напряжения, когда в комнате присутствует объект ее страданий – я. 

- Стой! – наконец-то пропищала она. Тонкий голосок, да, она пищала как мышь. Пойманная за хвост мышь, осознавшая в своей пустой голове, что пришел ее конец. – Ты уходишь? – Она слабо схватила меня за ткань плаща, потянула на себя, из-за чего я покачнулся и упал головой к ней на подушку, соприкасаясь лбами с этой маленькой хищницей. Хотя, какая из нее хищница…

- Да, - сыграл равнодушие я. – У меня есть неотложные дела, связанные с господином Люцифером.

Я присел рядом с ней и вновь накрыл обнаженные участки ее кожи одеялом. Девушка с сухим выражением лица взглянула на меня. Обижена? Я не унижусь до извинений.

- Люцифер, - прошептала она, покачав головой. – Это действительно важно. Только как мне успокоиться? Сегодня к нам в дом рвались ангелы, имея задание убить тебя, ты сам чуть не умер от сердечного приступа, я лишилась девственности с демоном и мне шестнадцать лет – такие события, и ты оставишь меня одну? – выговорилась Катерина. Я усмехнулся:

- Я не лучшее, что поможет тебе привести мысли в порядок. Я прибавлю тебе больше забот. Отдохни, иначе будет хуже. Тебе ведь было тяжело сегодня, правда, милая? – Я погладил ее по пушистым волосам. Прическа испортилась, пряди запутались после наших развлечений в постели, и от этого волосы еще приятнее ощущать под своими пальцами, легонько тянуть прядь на себя и отпускать, наблюдая, как она как пружинка отскакивает обратно к голове. 

- Хорошо, - удовлетворенно улыбнулась она. Незаметно я наклонился заново и поцеловал ее губы. Девушка надула губы, показывая свою обиду: - Лжец… - И закрыла уставшие и затяжелевшие веки. 

Я немного полюбовался ее сном. Как сменялось выражение ее лица, колебалось тело, какие звуки и слова, непонятные моему слуху, выскакивали из ее уст. Удостоившись, что мое прикосновение усыпило ее через поцелуй и девушка не проснется до полудня, я испарился, оставив в комнате тишину наедине с Катериной и ее яркими сновидениями. 

Мгновенно я очутился на холодном кафеле тронного зала у господина Люцифера. Босыми ногами я ступил по плитке и медленно расстегнул пуговицы на плаще, сбрасывая верхнюю одежду себе под ноги. Серьезность и безбоязненность не сходили с лица моего, пока я не увидел демона перед собой.

- Велиал, - он подошел ко мне и с привычным для себя немилосердием сказал: - Ты снова тонешь в грязи? Не надоело ли тебе нарушать наши, не людские законы?

Ох, кто бы говорил. Как забавно слышать это от него. Его лицо слишком наигранно играет эмоциями, его власть слишком высокомерна, как и он сам. Быть может, нам следовало бы сменить своего господина, только я не заикаюсь по этому поводу: Люцифера любят больше меня, потому что я часто лгу во благо своей выгоды, и, крестом на мне, конечно, приписаны многочисленные обманы и предательства. Мне никто не доверяет, кроме Катерины. 

- Ты же знаешь, - Под ноги упала рубашка, за ней – штаны и ремень, что пряжкой стукнулся о плитку, и протяжный звон пробежался по оголенному залу тронной комнаты. – Я довольствуюсь тем, что грешу. И грешить я неустанно буду, что на земле, что под землей, что над ней.

По укоризненному взгляду своего владыки я босиком зашагал к стене, обнаженный, лег грудью на стекло и вздохнул – не в первой мне испытывать наказание за свои провинности. Зловещая тишина не запугивала меня – кто, как ни я, будет держать внутри себя боль. 

Что-то упало из рук Люцифера, я не видел, что именно, но по его раздраженному голосу понял: что-то важное. Вообще, с господином мы вроде как друзья – это склонное понятие в мире демонов. В аду слово «друзья» синоним слова товарищи, не более – дружбы не существует. Если и кто-то из глупых и новорожденных демонов заводил себе друзей, в любом случае дружба распадалась как крахмал. Просто кто-то из них понимал, что каждый здесь за себя самого.

- Иметь половые связи со своими жертвами по контракту запрещено, Велиал. Когда же ты это поймешь?! – ненавистно крикнул он. Стекла подле меня затрещали, потрескались и от следующего вскрика взорвались вроде переполненного водой шарика (какие детские сравнения): - Отвечай, Велиал! Живо!

- Никогда не пойму, - рассмеялся я, выгибаясь и чувствуя жгучую боль в спине. – Буду нарушать законы всегда, даже если твои наказания не смягчатся. 

Люцифер звонко расхохотался. Так смеется только Дьявол, никто не сумеет спародировать его варварский, бешеный смех, визг больного и сумасшедшего, вой непобедимого и единственного.

Я улыбнулся, почувствовав нестерпимую боль на ягодицах и пояснице. Звук тяжелой плети, которой он наказывает демонов, эхом отозвался по залу. Колючие зубчики и горящие огнем наконечники снова безжалостно обожгли мою кожу. 

Я знал, какой исход меня ждет, если я пересплю с Катериной. Я мог этого не делать, для своего же блага, как обычно. Я снова улыбнулся при воспоминании об ее улыбке. Как противоестественно: меня наказывают, а я думаю, хорошо ли ей спится? Я достаточно опьянен этой девчушкой, только вот как это называется…?

А тем временем кровь окрасила мою спину и пальцы на ногах. Я стоял не на холодном кафеле, я стоял в горячей луже своей крови.