|6|

ЛИСА.

Когда Чонгук сказал: «Ты можешь остаться здесь», – я думала «здесь» – это в клубе. В спортзале находилось несколько мягких диванов, были маты и тренажерные стойки. Переночевать было где! Но мужчина, ничего не объясняя, взял меня под руку и повел за собой в противоположную сторону от панорамных окон, к стене, красиво обделанной досками, которые покрывал прозрачный лак. На ней было полно фотографий, сделанных во время боев, побед и тренировок. А также здесь находились медали, полочки для других наград и взятые в рамки письменные награждения от неких разных организаций. Спорт для этих мужчин многое значил.

Чонгук открыл передо мной дверь, которая ловко маскировалась среди такого вот интерьера, за идеально подогнанными друг к другу досками, и подтолкнул меня вперед, заставляя первой двинуться по узкому проходу с деревянными ступеньками наверх. Подъем хорошо освещался небольшими лампочками и дальше плавно изгибался вправо. Я сделала всего несколько шагов, поднялась на две ступеньки, а потом застыла, бросая быстрый взгляд на Чонгука.

– Куда мы идем? – спрашиваю, обнимая себя руками в защитном жесте. После произошедшего для меня все было подозрительным.

– Ко мне, – отвечает Чонгук, осторожно протискиваясь мимо меня наверх. Там, на первом изгибе лестничного пролета, в стену была вмонтирована некая панель. Она светилась зелеными лампочками и имела небольшой циферблат. – Я живу на втором этаже, – объясняет, приближаясь к панели, на которой вводит шестизначный код. Лампочки сменяются из зеленого на красный, издавая противный протяжный звук, после чего я слышу за своей спиной щелчок, и свет вокруг как-то меняется.

Вздрагиваю от этих изменений и испуганно оглядываюсь по сторонам. Не поняла, что произошло, но то, что дверь заблокировалась, осознала сразу.

– Меры безопасности, – говорит Чонгук, протягивая мне руку. – Пойдем, здесь тебе ничего не грозит. Даю слово, – добавляет, а у меня внутри все как-то успокаивается. Поверила с первых слов…

Принимаю предложенную руку и, морщась от боли, поднимаюсь выше, ровняясь с мужчиной. Он вновь подталкивает меня вперед и, ненавязчиво поддерживая под локоть, помогает подняться по крутой лестнице наверх к еще одной деревянной двери. Открывает ее передо мной, и я первой прохожу внутрь, в нерешительности застывая возле прохода, оказываясь в просторной гостиной, оформленной в коричнево-кремовых тонах. Красиво, чисто, уютно, и одновременно чувствовалась некая холостяцкая особенность окружающей атмосферы. Как-то все сдержанно, минималистично. Ничего лишнего. В центре – большой диван, рядом столик на низких ножках, а на стене напротив огромный плазменный телевизор. За диваном находился выход на балкон с панорамными окнами и красивым видом на парк. Все тоже было открыто, на виду.

Чуть дальше, в стороне, располагался арочный проход, через который виднелась внушительного размера кухня и небольшой коридор с несколькими дверями по обе стороны. Ничего так квартирка! И удобно. Рядом с работой.

Я никогда не видела подобной планировки. Очень оригинально и красиво.

– Проходи, не стесняйся, – говорит Чонгук, подталкивая меня дальше, к узкому коридору. Открывает первую дверь справа, и перед моим взором предстает небольшая ванная комната с душевой кабинкой, зеркалом на полстены и шкафчиком над раковиной, под которым находилась стиральная машинка. Ну, все как у простых людей, только выглядело побогаче…

Чонгук подходит к шкафчику, извлекает оттуда большое махровое полотенце белого цвета и, протянув его мне, говорит:

– Примешь душ, а вещи бросишь в стиралку. Я принесу тебе что-то другое на смену. Утром все будет чистым и свежим.

– Спасибо, – благодарю, принимая полотенце из рук мужчины.

Он включает мне воду в душе, настраивает до нормальной температуры, а после уходит, прикрывая за собой дверь. Я оставляю полотенце на крючке и медленно приступаю раздеваться. С трудом снимаю белую футболку, чувствуя в плече ноющую боль, а, когда заканчиваю, на мгновение застываю возле зеркала, с неким ужасом рассматривая большое синее пятно на месте ушиба.

Секунда, вторая, третья… А затем дверь открывается, и я резко хватаю полотенце, прикрывая свою грудь в прозрачном кружевном лифчике, который практически ничего не скрывал. Я уже и забыла, что он должен был принести мне сменную одежду… Так глупо!

Чонгук застывает в проеме, удерживая в руке какую-то белую вещицу, и не спешит отводить взгляд, разглядывая ушиб, который теперь был на всеобщем обозрении. А я просто теряю дар речи от испуга и ничего не могу вымолвить.

Почему-то думала: набросится, как Артем, но в глазах мужчины не было похоти, как у того ублюдка. Он просто смотрел на меня, разглядывал, а его зрачки темнели… Только от злости. Я поняла это по плотно стиснутой челюсти, отчего желваки на его скулах заметно заиграли.

– Переоденешься в мою футболку, – первым разрывает он неловкий момент. – Возможно, будет великовата, но меньшего у меня ничего нет. Я буду ждать в гостиной. Нужно осмотреть твою руку, чтобы понять, насколько все серьезно…

– Эм… – ожила я. – Все пройдет. Со временем.

– Конечно, – соглашается он, понимая, к чему я веду. – Если ты не хочешь в больницу, куда стоило бы обратиться, тогда нужно хотя бы самим осмотреть ушиб, чтобы оценить тяжкость нанесенного удара. Дорохов – та еще мразь. После него редко кто остается живым… Женского пола.

Я киваю, чтобы поскорее остаться одной, поскольку в горле образовался ком. Хотелось плакать от воспоминаний о том, что было и что могло быть. А еще как-то было удивительно, приятно и одновременно невероятно то, что незнакомый человек проявляет ко мне сопереживание и заботу.

Чонгук, наконец-то, оставляет меня одну, и на этот раз я закрываю за ним дверь на имеющуюся защелку. Лишь тогда полностью избавляюсь от одежды, замечая на бедре еще один синяк, а также несколько на ребрах и предплечье.

И это всего несколько секунд наедине с Дороховым.

Что было бы, если бы он увез меня с собой?..

Даже страшно представить…

Бросаю вещи в стиральную машинку, оставляя нижнее белье, и запускаю ее, а сама тем временем принимаю быстрый душ, пользуясь шампунем и гелем мужчины. Другого здесь ничего не нашлось. Лишь его. Это значит, что в квартире живет только Чонгук, без девушки. И это замечание возникает в моих мыслях как-то само собой, невольно. Я не интересовалась им… Просто было любопытно. Не больше.

Спустя десять минут я оставляю ванную комнату, надев на себя свое белье, а также безразмерную футболку мужчины, которая свободно болталась на мне и практически достигала колен. Воротник был широким и оголял одно плечо. Я поправила его и, придерживая рукой, направилась в гостиную. Чонгук уже ждал меня на диване, с небольшим чемоданчиком, в котором было полно всяких медикаментов.

– Садись! – говорит он, не поднимая на меня глаз.

Слушаюсь, но неуверенно размещаюсь напротив мужчины, чувствуя неловкость и стыд.

– Опусти немного футболку, – просит, и я медленно следую его указаниям, слегка отворачиваясь, чтобы не смотреть на него. Вроде ничего страшного, но я не могла на это спокойно реагировать. Еще и мужчина как-то так странно на меня влиял… Сердце грохотало в груди, как сумасшедшее, руки дрожали. А его запах… У него был такой приятный парфюм. – Не бойся, – вдруг успокаивает меня Чонгук. – Я знаю, что делаю. С моим видом спорта всякое бывает… – говорит, поднимая на меня взгляд. Такой спокойный, уравновешенный. Не то, что я! Все так странно.

– Хорошо, – соглашаюсь, наблюдая за ним.

В его руках был тюбик с какой-то мазью, небольшое количество которой он нанес себе на руку и растирал пальцами, как бы согревая. Это тронуло меня, поскольку так делал мой отец в детстве перед тем, как смазать сбитое колено или прочий ушиб, чтобы мне не было холодно.

– Руку можешь поднять? – спрашивает Чонгук, приближаясь ко мне и отвлекая меня тем самым от собственных раздумий.

– Да, – отвечаю, приподнимая руку.

– Может быть, вывих… – предполагает он, прикасаясь к моему плечу. Легонько щупает, водит вокруг синяка, наблюдая за мной. – Больно?

– Немного, – отвечаю, чувствуя, как к моим щекам приливает жар. Его пальцы на моей коже… Это нечто.

– Мазь поможет тебе. Утром будет лучше, – объясняет, начиная втирать белую жидкость мне в кожу, на место ушиба. – Спадет отек и посинение. Если будет продолжать сильно болеть, тогда нужно в больницу… – настаивает он, и его глаза, которые до этого были направлены на мое лицо, опускаются ниже, к губам, шее, зоне декольте. Изучают, ласкают, обжигают, и я ощущаю этот взгляд всем нутром, в глубине души, каждой клеточкой, внизу живота…

Но это было всего короткое мгновение…

В следующую секунду руки Чонгука прекращают втирать мазь в мое плечо, и он замирает, продолжая смотреть под мой подбородок. Его взгляд мгновенно меняется. Прекращается изучение, исчезает тепло, нежность. Вместо этого появляется нечто другое… Растерянность или, может быть, некое ошеломление. Замечаю, как зрачки его глаз расширяются. Я машинально тянусь свободной рукой к шее, нащупывая свою подвеску.

– Откуда она у тебя? – вдруг спрашивает Чонгук, прикасаясь к украшению. Как-то слишком резко вырывает ее из моей руки и начинает внимательно разглядывать, слегка склонившись ближе ко мне. А я забываю обо всех недавно возникших странных ощущениях, настораживаясь от непонятной мне реакции мужчины.

Подвеска в форме объемного сердца, которая крепилась на массивной, крепкой цепочке, – единственное, что осталось у меня от моей прошлой жизни. Само украшение на вид выглядело простым и почему-то не имело застежки, было сплошным. Одна половинка сердечка была с гладкой поверхностью, а на другой стороне были выгравированы две большие буквы: «А» и «Д», – написаны красивым почерком, с длинными завитками.

Я не помнила, каким образом мне досталась эта подвеска и кто мне ее дал, но мой покойный приемный отец когда-то говорил, что удочерил меня уже с этим украшением. Я никогда его не снимала, росла вместе с ним, поскольку в окружности сама длина цепочки была небольшой, сделанной для ребенка. Поэтому, когда я начала кое-что понимать и задумываться над появлением подвески, снять ее через голову уже не имела возможности. Со временем я привыкла к этому украшению как к некой части себя и просто не обращала на него внимания, погружаясь в рутину новых дней.

– Не помню, – признаюсь после длительных раздумий. – Это осталось у меня из детства…

– Кто твои родители? – продолжает расспрашивать Чонгук, поднимая на меня взгляд.

– Отец умер три месяца назад. Он воспитывал меня сам…

– Как тебя зовут? – обрывает.

– Лиса… Лиса Осипова, – отвечаю растерянно, и Чонгук резко подрывается с места. Отходит в сторону, к окну, засовывает руки в карманы своих свободных штанов и на некоторое мгновение виснет, потупив взгляд на огоньки ночного города. – Тебе знакома моя подвеска? – решаюсь спросить я, понимая, что его поведение должно иметь хоть какое-то объяснение.

Мужчина молчит, не спешит отвечать, а я и не настаиваю.

Проходит несколько длительных секунд, после которых я, наконец-то, слышу его хриплый голос:

– Ты знаешь, что означают инициалы?

***

ЛИСА.

– Ты знаешь, что означают инициалы?

– Нет. Я думала, мои имя и фамилия, – высказываю свои предположения. Первая буква «М» от имени Лиса (давайте представим что всё сходится😉), вторая буква «Ч» – моя настоящая фамилия. Но я не объясняю этого Чонгуку, поскольку на данный момент меня волновало совсем другое, что я без замедления спрашиваю у него: – А ты знаешь, что означают эти буквы?

– Это просто инициалы, – резко отвечает он, покидая свой наблюдательный пост, и приближается ко мне.

– Да, и поэтому странно, что ты обратил на них внимание, – подмечаю.

– Пойдем спать, – отрезает он, протягивая мне руку.

Я вижу, что в нем что-то изменилось. Это странное поведение… Но расцениваю это как какие-то жизненные неурядицы мужчины, о которых ему напомнили буквы на моей подвеске. Поэтому решила не настаивать на объяснениях, а прервать этот странный момент.

Хотя, с другой стороны, реакция Чонгука заставила меня задуматься над происхождением этих инициалов, об их появлении и значении, о чем я раньше не задумывалась. Но поразмышлять об этом как следует желания и сил уже не было. Меня ужасно клонило в сон, а тело требовало отдыха на мягком, ровном местечке, где можно было расслабиться и просто выпрямиться. После часового путешествия в сумке мои мышцы хорошенько затекли, и это до сих пор чувствовалось в теле.

Отдых, потом все остальное!

Сегодня итак много всего произошло.

Я принимаю руку Чонгука, поднимаюсь с дивана с его помощью, и он ведет меня в одну из имеющих спален. Небольшая комнатка с двуспальной кроватью, комодом и шкафом. Больше ничего. И я понимаю, что этой комнатой практически не пользуются. Ремонт сделан «на отлично», но не было ничего такого, что говорило бы о постоянном проживании здесь.

– Располагайся, – говорит Чонгук, застывая возле двери. – И возьми мазь, – добавляет, когда я, быстро оглядев пространство, перевожу на него взгляд. – Вотрешь ее во все остальные ушибы и болезненные места.

– Спасибо, – благодарю, забирая мазь. – Не только за нее… Но и за то, что приютил, – добавляю, опустив взгляд. – Мне правда есть, где жить. Я имею свой дом, но Валерия оккупировала его, и после того, что она сделала, мне страшно возвращаться туда.

– Ты все правильно делаешь, – успокаивает он меня. – Я знаю Дорохова. У него слава последнего ублюдка. Он помешан на невинных девушках и перетрахал практически весь город. Ищет только девственниц… Хорошо, когда только на один раз. В другом случае, если он забирает девушек к себе домой… Они пропадают без вести.

– Он их убивает? – спрашиваю еле слышно дрожащим голосом.

– Вряд ли! Но домой они не возвращаются, – объясняет, заметно смягчая ситуацию. Наверное, понял, что эта информация не на ночь. – Поэтому я и помог тебе. Здесь ты в безопасности.

– А что будет потом?.. Завтра. Когда я уйду. Он не отстанет от меня? – испуганно, и Чонгук отводит взгляд в сторону. – Пожалуйста, скажи правду, – прошу, и он вновь обращает на меня внимание.

– Смотря какую сделку заключил с ним твой брат и мачеха, – отвечает. – Если отдали навсегда, значит… Он захочет вернуть свое.

Мне вдруг становится как-то плохо. Я осознала, что даже дома не буду в безопасности. И самое ужасное, что за меня некому заступиться. Если пропаду, никто и не кинется искать. Была Лиса и не стало. Кому это будет нужно?!

– Но это же незаконно?.. – пытаюсь найти выход я.

– Да, но Дорохова покрывают связи и деньги его отца. И он давно уже работает по проверенной схеме, – объясняет. – Нет малиновых пони и прочей ерунды. По-настоящему, мир давно сошел с ума. Отбитые мозги, власть и имеющиеся извращенные предпочтения – это делает из человека зверье.

Как приговор. Даже на сердце похолодело.

– И что мне теперь делать? – растерянно.

– Если ты захочешь… Я могу тебе помочь: пробить информацию или, возможно, найти место, где ты временно сможешь укрыться от ублюдка. Но отсрочка не решает проблемы. Нужно принимать меры.

«Какие меры?» – хотела спросить я, но Чонгук не позволил мне этого сделать, прекращая наш разговор.

– Об этом поговорим завтра. А сейчас тебе нужны отдых и возможность успокоиться…

– Хорошо, – соглашаюсь, с трудом сдерживая слезы. – Мне очень жаль, что тебе приходится со мной возиться и что я доставила тебе лишних хлопот…

Он ничего не отвечает. Просто задерживает на мне длительный, внимательный взгляд, а после прикрывает дверь и уходит прочь.

Я думала, что после такого разговора, после всей этой информации не усну, буду думать, жалеть себя, рыдать, но, как только моя голова коснулась мягкой подушки, я мгновенно провалилась в крепкий, глубокий сон…