1.

- Ну а ты, хён? Расскажешь страшную историю? Юнги перекатывает банку дешёвого пива между пальцами и поднимает взгляд на Намджуна, сидящего напротив. Тот улыбается ему и набрасывает капюшон на голову, укрываясь от холодного ветра. Между ними вьётся пламя костра, и тёмные тени скачут по лицу друга в дикой первобытной пляске. Алые и оранжевые всполохи отражаются в тёмно-карих радужках, и кажется, что Намджун - потусторонняя сущность, лишь притворяющаяся человеком. Это Ким предложил отпраздновать Хэллоуин, чтобы хоть как-то приободрить младших, собрать их под надёжным хёнским крылом, и вот они здесь. Старое убежище - заброшенная площадка между станцией, доками и полосой залеска. Как давно они в последний раз собирались в этом месте? Как давно разводили огонь на огороженном грязными от земли камнями потрескавшемся асфальте с прорастающей из него сухой травой? У Тэхёна новые синяки на запястьях, которые он безуспешно пытается скрыть слишком короткими для его длинных рук рукавами ветровки. У Хосока снова бессонница. Синяки под его глазами, размытые серо-фиолетовыми тенями, смотрятся жутко в полумраке позднего вечера. - Я не знаю страшных историй, - хрипло из-за долгого молчания говорит Юнги и делает глоток пива. Оно согрелось и на вкус стало ещё отвратительнее: и без того дешёвое, будто разведённое водой, кислое. Пустой желудок подводит. Всё равно ведёт. То и дело налетающий ветер, ерошащий волосы ледяными пальцами, заставляет ёжиться, сжиматься в комок всё сильнее. Пламя костра едва ли греет. Всё это изрядно портит настроение, и Юнги совсем не хочет быть в этом месте. Не хочет сидеть на пахнущем сыростью и пылью продавленном диване. Не хочет дышать запахом холодной земли, мокрого бетона и гниющей в канавах залеска прелой листвы. Не хочет пить это дешёвое пиво и не хочет смотреть в измученные лица своих друзей. Не хочет разрываться между привычной апатией и едкой горечью от того, что никак не может им помочь, облегчить их жизнь: пустое. С большей радостью он пригласил бы всех к себе и потратил последние деньги на горячую пиццу, чтобы накормить вечно голодных младших. Но они хотели праздновать. Чонгук хотел праздновать. Юнги никогда больше ни в чём ему не откажет. - Пожалуйста, хён... Расскажи. Будто прочитав его мысли, Чонгук подныривает под локоть и сворачивается клубком, подтягивая колени к груди и пристраивая голову на его бедро. На нём слишком лёгкая для столь холодного вечера куртка и массивные ботинки на тяжёлой подошве. Юнги смотрит на них какое-то время, на налипшую листву и грязные брызги на задниках, и думает, что только благодаря этим ботинкам Чонгука не уносит ветром. Тот похудел за прошедшее время, и худоба эта не нормальная, болезненная. Тени костра чернят скулы на лице мальчишки. Юнги не удерживается, зарывается пальцами в растрёпанные волосы, пропахшие дымом, и, отставив почти пустую банку с пивом, стягивает со спинки дивана плед. Сырой и дырявый, в чёрную и грязно-жёлтую клетку, он едва ли согреет Чонгука, но Мин всё равно накидывает его на чужие ноги. Чонгук поворачивает голову и смотрит на него из-под ресниц с робостью, восторгом и бесконечным трепетом. Глупый ребёнок. «Не смотри так на меня. Не смотри. Только не ты», - хочет закричать Юнги во всё горло и закрыть младшему глаза ладонью. Он недостоин всех этих чувств. Но вместо этого Мин лишь криво улыбается левым уголком губ в ответ на смешки остальных и привычно отводит взгляд, закрываясь от любви, которая переполняет Чонгука. От любви, непонятной ему, но такой яркой и искренней, что больно от одних только мыслей о её существовании. Потерявшийся и потерянный, Чон почему-то именно в нём увидел своё спасение. Может, потому что когда-то давно Юнги всегда защищал его и опекал. Может, потому что ради защиты Чонгука был готов на всё, даже вылететь из школы. Он сделал для этого мальчишки так много. Очень много. Слишком много. Он сделал для этого мальчишки так мало. Очень мало. Слишком мало. Юнги уже не помнит, как всё это началось: как и когда он увяз в Чонгуке. Он знает лишь, что в памяти навсегда отпечатался заброшенный класс, пианино с западающими клавишами и солнечный свет, золотящий каштановую макушку задремавшего под его игру Чонгука. Вот только от воспоминания этого больше не веет ни умиротворением, ни покоем, ни теплом. Юнги не чувствует ничего. - Это произошло осенью, - негромко говорит он, устремляя взгляд в костёр, взметающий в темноту яркие искры, и щёлкает привычно лёгшей в пальцы зажигалкой. - Я тогда был в полном раздрае. В очередной раз поссорился с отцом. С подработки попёрли за дерьмовый характер. Зажратая шпана из соседнего квартала решила, что может повеселиться за мой счёт. Не вышло, разумеется, но рёбра мне пересчитали знатно. А ещё внутри поселилось такое хреновое ощущение, будто я не существую. Размазывая по лицу кровавые сопли, я сидел на ступенях чёрного хода какого-то помойного бара, и лезло в голову всякое... Чонгук под боком начинает ворочаться. Жмётся теснее, протискивает ладонь под ляжку и обнимает за ногу, будто у него в руках мягкая игрушка. Мельком взглянув на него и заметив закушенную до побеления губу, Юнги невесело усмехается и вновь зарывается пальцами в его волосы. Поглаживает большим пальцем за торчащим холодным ухом. Чонгук жмурит глаза: не то от удовольствия, не то от боли, прошившей после чужих слов. Зато Тэхён и Чимин сверлят одинаковыми взглядами: пристальными, но пустыми. Они смотрят на Юнги, но будто видят что-то своё вместо него. Тэхён касается правого запястья, потрёпанный засаленный напульсник на котором скрывает поперечные белёсые шрамы. Чимин обнимает себя за плечи, вжимая в них голову. В его глазах отражаются стены безликой белой больничной палаты. У каждого из них - здесь собравшихся - свои демоны. Юнги вновь смотрит в огонь. - Я тогда решил напиться, - продолжает он, и зажигалка снова клацает в его пальцах. Щёлк - огонёк загорается. Щёлк - огонёк гаснет. - И напился. У меня не так много денег было, но на местное дешёвое пойло хватило. Может, даже скидку сделали. Выглядел я тогда на редкость дерьмово. Пойло оказалось что надо. Не знаю, из чего они там мешали свои коктейли, но в голову ударило сильно. Когда я выполз оттуда спустя пару часов, мир вокруг кружился и вертелся. Дождь ещё как назло пошёл. Мало того, что промок до нитки, так ещё и навернулся на нетвёрдых ногах, поскользнувшись на мокрых камнях. Повезло, что голову не разбил. А может, так и... «... лучше бы было», - заканчивает только в своей голове. И вроде бы вслух не сказано, но и без слов всё понятно. Намджун хмурится и подаётся корпусом вперёд, будто готов схватить в любую секунду, прижать к себе, укрыть душащими объятиями. Сокджин резко отводит взгляд. Стеклянные глаза его смотрят куда-то сквозь лес, как продолжают смотреть на самого Юнги Чимин и Тэхён. Хосок с тихим шуршанием отодвигает от себя пачку с солёными крекерами. В его глазах смешиваются жалость и понимание, и только последнее заставляет Юнги подавить вспышку. Ему не нужна чужая жалость. Он и сам прекрасно знает, насколько слабый внутри. И в то же время ему странно комфортно от окружающего его понимания. Он не один такой: одинокий и сломленный. Их таких семеро, и они есть друг у друга. Пусть не всегда рядом, но это всё равно не так уж и плохо. Это лучше, чем ничего. - Он появился из ниоткуда, - продолжает Юнги, откидываясь на спинку дивана и поднимая взгляд на чернеющее небо, исполосованное голыми ветвями высящихся вокруг площадки деревьев. - Я даже не сразу заметил его. Голова начала раскалываться, и затошнило. От мокрой одежды было чертовски холодно, и мне как-то было не до окружающей обстановки, пока я пытался не выблевать всё выпитое и при этом подняться на ноги. Картина того позднего осеннего вечера встаёт перед глазами так ярко, будто и не прошло несколько лет. Это было двадцать четвёртое октября. Тогда Мин и не знал, что ему в некотором роде осталось всего шесть дней. Зато Юнги помнит, как ему было тогда холодно, пусто, тошно и одиноко. Помнит вес мокрой одежды и разбитое левое колено, ноющее и кровящее. Помнит содранные ладони, грязную воду лужи, в которую опирался руками, и как воняло от асфальта бензином, грязью и помоями. Помнит, как тяжело было дышать, как зудел корень языка, и сжималось всё в животе. Помнит густую солёную слюну на языке и какой сладкой ощущалась дождевая вода, хлещущая по распахнутому рту, хватающему дерущий горло холодный воздух. Помнит ледяные костлявые пальцы, схватившие за шкирку и вздёрнувшие вверх. - Он выглядел жутко, - выдыхает Юнги, и белёсый пар плывёт в воздухе. - Высокий, очень высокий. Худой, как щепка. Не лицо, а белая маска: овальная, с чёрными провалами матовых глаз. Плащ чёрный и будто живой, вьющийся вокруг его тела. И перья. Перья везде. За спиной. На плечах. Даже как будто на голове вместо волос. Я тогда подумал, что либо вырубился при падении, и всё это в моей голове, либо это какой-то чудик заблудился по пути на жуткую вечеринку и решил спросить у меня дорогу. - А что оказалось? - спрашивает нервно улыбнувшийся Чимин, теснее прижимаясь под бок Тэхёна. - А оказалось, это был торговец счастьем, - усмехается Юнги. - Наркотики? - подбирается Намджун. Взгляд его автоматически спускается на руки Юнги в район локтей, и тот, заметив столь пристальное и бессмысленное внимание, громко фыркает и залпом допивает пиво из подхваченной с земли банки. Даже если бы он подсел на наркотики, можно подумать, сквозь слои одежды Намджун увидел бы следы на его коже. Глупо. Так же глупо, как вся жизнь Юнги. - Нет, не наркотики, - отвечает он, сминая банку и швыряя металлическую таблетку в кусты. Она ещё долго звенит по камням, скатывая в канаву. - Счастье. В прямом смысле. Он прижал меня к стене, приблизил своё жуткое лицо и спросил, не хочу ли я прикупить у него немного счастья. - Ты действительно не умеешь придумывать страшные истории, - передёргивает плечами Сокджин. - А я не придумываю, - отзывается Юнги и вновь смотрит в огонь. - Я рассказываю, как было. Со всех сторон слышатся снисходительные смешки, так и говорящие: «Кого ты пытаешься обмануть, Мин Юнги». Да и к чёрту. Чужое неверие настолько же оправдано, насколько безразлично. Они попросили, и Юнги рассказывает. - И как было? - спрашивает спустя несколько секунд воцарившегося молчания Чонгук, поскрёбывая его ногтями по колену, затянутому в джинсу. - Я согласился, - усмехается Юнги. - Согласился. Кто бы на моём месте отказался? Я был пьян, а моя жизнь - дерьмо полнейшее. Я решил, что всё это идиотская шутка, и сказал, что согласен. Что хочу купить у него счастье. Он пялился на меня какое-то время, сверлил своими жуткими глазами, а после рассмеялся. Хрипло, громко, визгливо. Как карканье ворон. Как скрежет ногтей по стеклу. Отвратительный звук. И сказал, что сделка заключена. И что за платой он явится через несколько дней. - И что же для тебя счастье, хён? - спрашивает Хосок, подпирая подбородок ладонью и мягко ему улыбаясь. - Музыка, - пожимает плечами Юнги, зная, что друзья поймут: они всегда знали об этой его страсти. - Я не помню, как вернулся домой тем вечером. Но утром меня вдруг посетило вдохновение. Такое сильное, как никогда раньше. Плевать было на тошноту, разрывающую на части головную боль и ломящее тело. Я подорвался с кровати, схватил нотные листы и начал судорожно записывать мелодию, крутящуюся в моей голове. Мин старается звучать безразлично и хладнокровно, но всё равно понижает тон почти до шёпота: голос начинает дрожать. То утро он тоже помнит и помнит очень хорошо. Его действительно впервые за долгое время отпустили призраки прошлого. Мать, подарившая ему музыку и сгоревшая в своём помешательстве. Отец, ненавидящий его за то, что так похож на неё, за то, что так же сильно любит это проклятое пианино, сгубившее жену. Учителя, ограничивающие его и повторяющие раз за разом, что нельзя творить самому, пока не выучишь великую классику - классику, на которую Юнги всегда было наплевать. Всё это перестало волновать его, абсолютно всё. Он творил тем утром. И днём тоже. И вечером. И ночью. Несколько дней подряд, напрочь забыв обо всём мире и о том, что произошло с ним в подворотне. Он был счастлив, на самом деле счастлив. Музыка, что была так дорога ему, но стала синонимом боли, вновь приносила удовольствие, ластилась котом, напрашивалась на внимание. Эйфория захватила Юнги с головой. Он улыбался самому себе, и смеялся, и плакал от радости, пока новые и новые ноты появлялись на бумаге, выводимые карандашом в его пальцах. Он даже не коснулся клавиш старенького пианино. Волшебная музыка громко и ясно звучала в его голове. - Наверное, это была очень красивая музыка, хён, - замечает Тэхён. - Да, - эхом отзывается Юнги, вспоминая, как сжигал после все свои нотные тетради лист за листом, наблюдая, как те медленно обращаются в пепел. - Да. Была. Я думал... Я даже задумался о том, чтобы показать её кому-нибудь, как мечтал ещё в школе. А потом бумага закончилась, и пришлось идти в магазин. Было уже поздно, и дождь снова лил как из ведра, но мне было наплевать. Я знал, что в двух кварталах от моего дома круглосуточно работает один крошечный магазин. Туда и пошёл проулками, чтобы сократить дорогу. Тогда-то он и появился вновь. Такой же жуткий, как и в первый раз. В том же живом плаще, вьющемся вокруг его тела, и со всеми этими торчащими перьями, и с лицом-маской. Всё это нихрена не привиделось мне под алкоголем, как я решил после. Высокий и костлявый, будто вышедший из истории ужасов, он скользнул из тени, преграждая мне дорогу. Сказал, что пришёл за платой. Сказал, его зовут Чёрный Самайн. Секунда, и Тэхён тихо прыскает. Его смех подхватывает Чимин. Намджун закатывает глаза и растекается по спинке дивана. Сокджин улыбается своей вежливой кукольной улыбкой, в которой читается всё его отношение к умению Юнги рассказывать страшилки. Хосок, посмеиваясь, вновь берётся за крекеры и громко хрустит ими. Чонгук разворачивается на спину и заглядывает в лицо Юнги с виноватой улыбкой. - Прости, хён. Но это действительно смешно. Никогда не используй пафосные прозвища в страшилках. От них теряется весь эффект. - Вы посмотрите, кто это тут указывает своему хёну, - ворчит Юнги и дёргает младшего за ухо. Чонгук смешно пищит, пихается макушкой, а после ловит его руку за запястье и пристраивает замёрзшую ладонь поверх своей груди, накрывая сверху тёплой своей. Вздыхает довольно. - А что за плата-то была? - опомнившись, спрашивают в один голос Тэхён и Чимин. Юнги широко улыбается. Едва ли кто-то замечает, как темны и пусты при этом остаются его глаза, которых «сахарная улыбка дёснами», как называют её его друзья, так и не касается. - Разумеется, моё сердце. Что же ещё? Новый взрыв смеха разрывает тишину. Сокджин красноречиво закатывает глаза. Хосок, отсмеявшись, заявляет, что пришла его очередь, и начинает с описания старого дома, полного призраков. Юнги не слушает его. Вместо этого, закрыв глаза, он сосредотачивается на сердцебиении Чонгука под своей ладонью. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Это ритм жизни. Это её мелодия. И всё это принадлежит улыбчивому солнечному мальчишке. Казалось бы, такая мелочь, но на взбаламученной душе наконец-то вновь воцаряется покой. Мин смотрит на Чонгука сквозь ресницы. Любуется выразительными бровями, покатым кончиком носа, аккуратными губами и чуть пухлыми щеками. Любуется игрой света и тени на медовой коже, такой тёплой и мягкой даже на вид. Любуется родинками и растрёпанными волосами, и проколотыми ушами, и чётко очерченной линией челюсти. Чонгук красивый. Очень красивый. Чонгук родной, близкий и важный. Несмотря на дружбу в целом, они едва ли общались в школе и едва ли общались после, но Юнги знает: ближе Чонгука у него никого нет. Это не объяснить словами, и Мин не приведёт разумных доводов, если его спросят. Он просто знает это. Когда-то он это ещё и чувствовал. До того, как его жизнь окончательно полетела под откос. До того, как перед ним из тьмы вышел незнакомец и щелчком пальцев вернул ему его счастье - незапятнанную болью, разочарованием и страхом любовь к музыке. До того, как незнакомец явился вновь: за своей платой. - Хён? Юнги-хён? Всё в порядке? Дёрнувшись, Юнги выныривает из своих мыслей, перехватывает взгляд Чонгука и улыбается ему. - Всё хорошо, Чонгук-а, - шепчет едва слышно и отводит чёлку с красивого высокого лба мальчишки, отчего тот заливается нежным румянцем и жмурится, пытаясь скрыть трепет ресниц. Такой наивный. Такой ранимый. Такой робкий. Нежный влюблённый ягнёнок. Юнги знает, у них может что-то получиться. Даже несмотря на то, что у него дыра в груди. Даже несмотря на то, что в прошлом он не раз отталкивал Чонгука, причиняя ему боль. Боль, за которую Юнги никогда себя не простит, как не простит и за то, что после вылета из школы оборвал с Чоном все связи. С этим солнечным мальчишкой, не только сохранившим свою влюблённость и пронёсшим её сквозь время в разлуке, но и готовым довериться вновь, поделиться с ним, Юнги, сокровенным. О чём, чёрт возьми, Мин только думал? Это было глупо, так бесконечно глупо: выбрать путь одиночки и оставить Чонгука позади. Теперь Юнги знает это. Теперь он это понимает, осознаёт и готов на что угодно, лишь бы всё исправить. Лишь бы сделать Чонгука счастливым, не подвести его вновь. Но сам при этом не чувствует ничего. Ничего с тех пор, как пять лет назад когтистая рука, чёрная и ледяная, пробила его грудную клетку, ломая рёбра и выдирая пульсирующее сердце. Юнги до сих пор помнит свой шок, взвившийся запоздалый страх и боль. Помнит, какой горячей была залившая его одежду кровь и как терпко и пряно она пахла медью и солью. Помнит охватившую его тело и сознание агонию. Помнит, какой вязкой и склизкой была поглотившая его тьма. Он пришёл в себя всё в том же закоулке в залитой кровью одежде спустя какое-то время. Продрогший до костей и дезориентированный, он едва не ползком вернулся домой. И только там, стоя в крошечной ванной, разглядывая своё отражение в побитом кривом зеркале, осознал целиком и полностью, что произошло. Это не было кошмаром. Это не было галлюцинацией. Это не было мороком. И музыка, восхитительная, сложная, изумительная музыка продолжала крутиться в его голове. Любовь всей его жизни, его смысл, его свет. Она была рядом. Она была совсем близко. Она была в нём самом. Но он не чувствовал её. Знал, как она прекрасна, и сложна, и гениальна, но не чувствовал, не чувствовал совершенно ничего. Заполучив себе долгожданную взаимность, о которой смел лишь мечтать, Юнги в итоге остался с выгоревшими чувствами и полнейшим безразличием. Его любимая была рядом, но стала безликой: «на вкус как молекулы». Кто-то пишет полотна. Кто-то строит потрясающие архитектурные сооружения. Юнги тоже мог начать творить. Мог бы стать новым Моцартом, если бы пожелал. Нужно было лишь взять нотные листы в руки и записать на них музыку, что звучала в голове. Но это больше не приносило ни восторга, ни счастья, ни трепета. Юнги стало абсолютно на всё это наплевать. Торговец счастьем показал ему это самое счастье, подарил его, как и обещал. Вот только никто не оговаривал срок, никто не обещал счастья до гроба, и счастье Юнги просуществовало всего лишь шесть дней. - Если бы я мог, хён... Я бы тоже пожелал счастья... Но не для себя. Для тебя... Я бы согласился отдать своё сердце взамен, лишь бы ты... Юнги зажимает рот Чонгука ладонью быстрее, чем осознаёт до конца его слова и свой жест. Смотрит диковато в широко распахнувшиеся глаза, с шумом выпускает воздух сквозь стиснутые зубы и ломано, криво улыбается. - Это всего лишь глупая страшилка, Чонгук, - говорит он. Но руку с чужих губ не убирает. Смотрит всё так же пристально, тяжело. А после стекает пальцами под подбородок мальчишки и мягко поглаживает его до тех пор, пока испуг Чонгука, вызванный его резкостью, не сменяется привычным смущением. - А даже если бы это было правдой, я бы тебя никогда за подобное не простил. Это твоё сердце, Чонгук, а счастье обычно связано с любовью. Потеряешь сердце, потеряешь и её. - Не понимаю, о чём ты говоришь, - бормочет Чонгук и возится, поворачивается вновь на бок, утыкаясь лбом ему в бедро в попытке скрыть пылающее лицо. Не очень-то у него выходит. Торчащее из всклокоченных волос ухо пламенеет в ночи. Юнги щиплет его за хрящик и наклоняется вперёд, с трудом из-за неудобности позы, но вжимаясь губами в висок замершего, задержавшего дыхание Чонгука, явно не ждавшего от него подобной близости. - Для моего счастья тебе не нужно ничего отдавать и ничем жертвовать, Чонгук. Просто оставайся собой, береги себя и, если возникнут проблемы, стучись в мою дверь. Мне жаль, что я оттолкнул тебя когда-то. Мне жаль, что меня не было рядом, когда тебе нужна была помощь. И я собираюсь всё это исправить. Я стану для тебя самым лучшим хёном на свете. - А если... Если мне этого мало? - едва слышно шепчет Чонгук, зажимаясь ещё сильнее. И тихонько взвизгивает, как щенок, когда Юнги щекочет его под рёбрами. - Ауч, - усмехается Мин. - Чон Чонгук - маленькая жадина. Поговорим об этом, когда закончишь школу, кролик. А пока довольствуйся тем, что есть. Чонгук подрывается так резко, что чуть не ударяет его головой по носу. Увернувшись в последнюю секунду, Юнги фыркает, глядя на раскрасневшееся лицо и сверкающие глаза, и вспоминает, как когда-то при виде такого Чонгука его затапливала безграничная нежность, которую он усердно прятал за кривыми усмешками. Так глупо. Если бы он только знал тогда. Если бы он только знал... - Правда, хён? Правда-правда? - неверяще, но с такой жадной надеждой спрашивает заломивший брови Чонгук, что Юнги не сдерживается, тянется вперёд и со смешком треплет его за пухлую щёку. - Если будешь хорошо учиться, то кто знает... Когда Чонгук с гиканьем прыгает на него, они лишь чудом не падают с дивана. Не то смеясь, не то готовясь вот-вот разреветься, Чонгук со всеми этими своими щенячьими звуками сгребает его в охапку, ластится и тычется холодным носом в шею. Разговоры за костром разом смолкают. Тэхён кричит «я тоже хочу обнимашек» и кидается на них сверху. За ним забирается на узкий крошечный диван и Чимин. Его локоть больно впивается в рёбра Юнги, но тот не успевает выругаться, потому что сверху падает ещё и Хосок, выбивая из его лёгких весь воздух. - Ненавижу вас, - хрипит он, глядя вверх тормашками на ржущих над ним Намджуна и Сокджина. - Ты любишь нас, хё-о-о-о-он, - широко и счастливо улыбается ему Тэхён. И Юнги улыбается в ответ, ерошит волосы на макушке довольно жмурящегося Тэхёна. Потому что это правда. Он не чувствует, совершенно ничего не чувствует: ни радости, ни огорчения, ни интереса, ни любви, ни тоски, ни надежды, ни отчаяния. Но это не мешает ему знать все эти чувства. Помнить их. Он любит этих шестерых парней. Он дорожит ими. Он за них любому задницу надерёт. И Чонгука, этого наивного, простодушного, одинокого мальчишку, влюблённого в него, он тоже любит. Любит так сильно, как, возможно, никогда не любил даже святую для себя музыку. И если для того, чтобы уберечь Чонгука, Юнги придётся надеть на себя маску, воспользоваться тем, что он всё ещё не забыл, что собой представляют чувства, он сделает это. Чтобы уберечь Чонгука. Чтобы защитить его. - Всё, засранцы, свалите с меня. Я вам не диванная подушка, - ворчливо требует Мин и начинает спихивать с себя друзей. Те для вида сопротивляются, но вскоре вновь рассаживаются вокруг костра. Тэхён и Хосок достают пачки с зефиром. Чимин протягивает каждому по острой ветке. Намджун и Сокджин разливают по стаканчикам остатки колы. Чонгук, так и пышущий проснувшейся в нём гиперактивностью, снова забирается к Юнги под руку, напрашиваясь на обнимашки. Юнги ему не отказывает, приобнимает за плечи и притягивает поближе под свой бок. Впервые за долгое время ему становится хорошо и спокойно. Его друзья рядом, и это самое главное. Он почти забывается, расслабляется, когда со стороны залеска вдруг налетает сильный порыв ветра. Очень сильный. Вороны с громким карканьем взметаются в воздух, и у Юнги дрожь бежит по позвоночнику, когда сквозь неприятный резкий звук слышится что-то визгливое, что-то скребущее и шуршащее, что-то пронзительно громкое и в то же время настолько тихое, что больше никто не слышит. Парни с криками подтягивают ноги к себе, подальше от взметнувшегося пламени костра, опалившего жаром лица. Юнги же, резко обернувшись, как почувствовав, сталкивается взглядом с чёрными матовыми глазами на белом лице-маске. Всего доли секунды контакта, и долговязая фигура, застывшая вдалеке, на окраине залеска, расплывается, исчезает во тьме. У Сокджина звенит телефон: он поставил будильник ровно на полночь, ещё днём заявив, что как только тот прозвенит, они все отправятся в фургон Намджуна, чтобы лечь спать, а не проведут посреди залеска полночи. - Хэллоуин празднуют всю ночь, - возмущались тогда Тэхён и Чимин. - Это даже не наш праздник, и ночью вы будете лежать в тепле спальных мешков, - припечатал в ответ Джин. - Или так, или мы вообще никуда не пойдём. Мелодия музыкальной шкатулки обрывается. Сокджин поднимается, потягивается и сообщает, что пора собираться. Младшие предсказуемо начинают ныть и выпрашивать ещё чуточку времени, но на сторону Джина встаёт замёрзший Хосок и уставший после утренней смены мечтающий о крепком сне Намджун. Под жалобные стоны парочки соулмейтов Чонгук вызывается помочь собрать весь мусор в пакеты, и у Юнги появляется свободная минута. Скользнув в сторону от друзей, он медлит поначалу, но всё же подходит к тому месту, где увидел призрак своего кошмара. На древесной коре, куда тварь будто раздосадовано впилась на секунду когтями, остались глубокие борозды. Глядя на них, Юнги поджигает дешёвую сигарету и до отказа наполняет лёгкие горьким дымом. - Даже не надейся, - медленно выдыхает в темноту и скребёт пальцами по занывшей груди, на которой по левую сторону под слоями одежды скрыт уродливый шрам. - Своё сердце я не сберёг, но его сердце ты не получишь. Очередной порыв ветра швыряет дым ему в лицо: будто немой ответ на его слова. Развернувшись, Юнги возвращается к своим друзьям. Чонгук снова оказывается рядом, протягивая ему пачку с остатками зефира. Зефир розовый и приторный, но Юнги всё равно выхватывает парочку мягких кусочков и закидывает в рот, после чего берёт Чонгука за руку и прячет замёрзшие пальцы мальчишки в свой карман. Глаза Чонгука, когда тот смотрит на него, сияют мириадами звёзд. Неторопливо бредя вслед за рассказывающим очередную - последнюю - страшилку Тэхёном, Юнги клянётся себе, что сохранит их свет. «Не получишь», - мысленно повторяет он свою клятву, пиная попадающие под ноги комья из сырых слипшихся листьев, и поднимает взгляд к ставшему совсем чёрным небу. - «Его сердце ты не получишь». Вороны зло и бессильно кричат ему вслед.

|End|