lV. Глава: Сердце над платком.

Поздний Новый Царский период Древнего Египта - приблизительно 1300 год до н.э., во времена правления фараона Саптах-Небхеперура.

Ханутеп стоял над мёртвым телом, точно жрец над жертвенником, но жертва уже отдала свою душу Дуату. В руках его был нож - не простой, а обрядовый, с бронзовым клинком и ручкой из дерева акации, инкрустированной бирюзой. Этот нож, названный "Нут-хем", когда-то принадлежал его учителю в Храме Омовений. Теперь - единственное, что осталось у него от той прежней жизни.

Он аккуратно разрезал плоть, как делал это сотни раз - но раньше ради сохранения тела, а не ради истины. Каждый его жест был точен, бесшумен, как шаги кошки в пустыне. Он не прерывался, даже когда из глаз Сатахни лились слёзы - беззвучные, тяжёлые, как капли масла на горячем камне.

Сатахни прикрыла рот дрожащей рукой, будто могла этим удержать крик, который рвался из груди. Её мужа - Кену, воина из дома Сета, - нашли бездыханным у границы некрополя, на том самом месте, где начиналась Тень. Его тело никто не хотел касаться - слишком странна была смерть, слишком тревожны были знамения.

Она привела его к Ханутепу - бывшему жрецу, мастеру разъятия, ныне изгнаннику.

- Что ты ищешь, Ханутеп? - шептала она, почти не открывая рта, - Ты уже взял его душу. Что ещё тебе нужно?

Он не отвечал. Его губы, тонкие и сухие, шевелились - молча, как в молитве. Он уже давно не произносил имён богов вслух. Они не отвечали.

Он аккуратно достал сердце - тёмное, чуть опухшее, словно удерживало в себе гнев умершего. Положил его на платок - тот самый, который Сатахни когда-то повязала на шею Кену в день свадьбы. Ткань с синими лотосами - символами воскрешения.

- Смотри, - сказал Ханутеп наконец, и голос его был хриплым, словно проросшим сквозь песок. - Его убили. Это - не болезнь, не яд. Смотри на следы. Это копье, но не бронзовое. Это было железо. Какое из братств использует железо, скажи мне?

Сатахни всхлипнула - не громко, скорее как шепот ветра в нишах мёртвых храмов. Её плечи задрожали. Из-за её спины вышел мальчик - лет шести, с угольно-чёрными волосами, такими же густыми, как у его отца, и с тем же, упрямым изгибом губ, каким Кену отвечал на приказы начальства.

Мальчик не плакал. Он просто стоял, крепко сжав ладонь матери, вцепившись в неё, как в якорь. Его глаза - глаза ребёнка, видевшего смерть - были слишком серьёзны. Тень от них, казалось, пролегала на века вперёд.

Ханутеп взглянул на него скользящим, тяжёлым взглядом. Не от жалости - её в нём почти не осталось, - а с каким-то древним, сухим уважением. Таким он смотрел и на мумии царей, когда вёл ритуал омовения в Тайной Зале за третьим пилоном Храма Сета в западных Фивах.

Он вытер окровавленные руки о кусочек ткани - обрывок ленточной повязки, когда-то бывший частью его ритуального пояса. Теперь же - просто клочок грубой ткани. Всё, что осталось от былого сана.

Затем он опустился на одно колено, медленно, как старый жрец у подножия статуи, и бережно укрыл тело Кену своей тёмной накидкой. Серая, выцветшая, с краями, обожжёнными пеплом, она пахла глиной и кедровой смолой - ароматом подземелий и запретных святилищ.

- Пусть не смотрит, - глухо произнёс он, не оборачиваясь. - Души мёртвых не любят глаз живых. Особенно - детских.

Сатахни прикрыла ребёнка, привлекла к себе, но не отводила взгляда. Её лицо уже не было просто женским - оно стало лицом богини-матери, которая готова нести мстящий огонь.

Ханутеп встал, медленно, точно его вытесняли из собственной тени. Он подошёл ближе, вгляделся в амулет, что мальчик сжимал в кулаке.

- Ты сказал, что это нашли у него в руке? - хрипло спросил он.

Мальчик кивнул.

Ханутеп поднёс амулет к светильнику из терракоты - лампа в форме цветка папируса, наполовину треснувшая. Свет выхватил вырезанный, почти стершийся символ на обратной стороне: око, окружённое трёхлистником.

- Железо... - медленно проговорил он, словно пробуя это слово на языке, - ...не использует никто из народа. Железо - это металл звёзд. Он редок. Его боятся. Он не из этого мира, и потому его касаются только две руки: рука знати, и рука жриц, служащих богам, которым не приносят хлеба.

Он повернулся к Сатахни, и голос его стал твёрже.

- Ты говорила, что твой муж ходил в западный некрополь ночью. Ты не знаешь зачем?

Она качнула головой.

- Он говорил, что слышал шорохи. Будто в гробнице Неджебета снова открылись врата. Он был храбрый... - голос её сорвался, - он хотел выяснить сам.

- Тогда он нашёл больше, чем след. Он нашёл... кого-то, - закончил Ханутеп. - Иначе бы сердце не было сожжено изнутри. Смотри: вот, чуть ближе к основанию, к левой доле, ткань почернела. Это не болезнь. Это... пламя. Внутреннее. Его поразила древняя печать. Это - не просто убийство.

Ханутеп молча обошёл помещение - низкое, подземное, вырубленное в известняке, с потолком, покрытым плесенью и древними копотью от ламп с жиром ибисов. Под ногами хрустела соль, которой когда-то посыпали тела, а теперь ею кормились лишь духи, не дождавшиеся надписей на саркофагах. Он склонился у затёртого алебастрового ящика, поддел крышку пальцами, отложил её в сторону и достал два амулета.

Первый - "са", знак защиты, вырезанный из чёрного дерева тамариска, сглаженный, будто сотни раз его держали в ладонях, молились с ним, прятали под бинтами. Второй - "узат", глаз Хора, из синей фаянсовой массы, с трещиной, проходящей по белку, точно молния. Он вложил их в руки Сатахни, не объясняя. Просто - передал, как переносят обряд, тайно и без слов.

Сатахни, нахмурив брови, едва заметно качнула головой:

- Что ты хочешь, чтобы я сделала? - Её голос - тихий, но в нём таилась сталь. Та, что не слышна, но ранит.

Ханутеп уже отвернулся, ступая в тень лестницы, словно не слышал её вовсе. Лампа качнулась, отбрасывая его силуэт на стену, как чернеющее воспоминание. Но Сатахни шагнула вперёд - резко, не по-женски, схватила его за руку. Он вздрогнул, не столько от боли, сколько от неожиданности, как человек, которого слишком долго никто не касался.

- Ты дашь мне амулеты, как дают игрушки ребёнку, - прошептала она, сжав пальцы на его запястье, - и скроешься? Нет. Ты скажешь, что нашёл. Ты скажешь, что это значит. Я заслужила знать.

Он стоял молча. Кожа под её ладонью - сухая, натянутая, жилистая, как пергамент, что хранили в храме Ра.

- Перед смертью, - продолжила она, голос срывался, но не от слёз, а от гнева, - он говорил, что Анубис приходил к нему. Во сне. Не раз. Его тянуло к некрополю, и он сбегал. Я просыпалась - его нет. А когда возвращался... - она показала руку, провела по предплечью, - вот здесь... всегда были следы. Кровь. Как будто зверь рвал. Но он не помнил, что происходило. Только шептал, что должен что-то найти. Что врата скоро снова откроются.

Ханутеп медленно повернул голову. Его лицо, покрытое сетью морщин, застыло, как лик у статуи. Но в глазах вспыхнул отблеск - не жалости, не страха - знания. Одержимого знания. Того, что вгрызается в душу, как песчаная буря в кожу.

- Анубис... - выдохнул он. - Тот, кто ведёт по пути. Тот, кто знает врата. Если он являлся - значит, Кену уже ступал за грань. Но не умер - ещё не тогда. А вернувшись, принёс с собой след. Как факел, у которого не видно пламени, но чувствуется жар.

Он вырвал руку - не грубо, но резко, точно за ним тянется что-то древнее, неумолимое.

*** Поздний Новый Царский период Древнего Египта - приблизительно 1300 год до н.э., во времена правления фараона Саптах-Небхеперура.

Утро в Фивах было тяжёлым, как дыхание старого быка перед жертвоприношением. Свет только начинал литься в окна Храма Карнака - ещё не золотой, ещё не яростный, но уже проникающий в щели и роняющий тени на известковый пол.

Пахло тёплой пылью, курильницами, мёдом и высохшими лепестками сикамора. Где-то за стенами храмовой ограды пели жрецы - их протяжные возгласы эхом отдавались в пустых коридорах. Это утро, как знала Нейферу, никогда не случалось раньше. Оно было подарено ей вновь - как и всё, что происходило в этом мире, где её дыхание, казалось, всё ещё пахло загробным ладаном.

Она оглянулась. Никого. Только колебание воздуха у проёма - ленточки с иероглифами медленно качались, будто кто-то только что прошёл сквозь них. Воск на амулете, прикреплённом к дверному косяку, ещё не высох - его поставили не более дня назад.

- Хентит... - прошептала она, касаясь тростниковой ленты, на которой жрец написал предостережение охрой: «Да не откроется уста комнаты, где погребён свет».

- Прости, - прошептала Нейферу. - Но я должна знать, что ты скрывала.

Дверь открылась почти бесшумно, как будто сама Хентит - жрица с тонкими пальцами и усталым голосом - разрешила ей войти. Нейферу скользнула внутрь и прикрыла створку, оставив за собой свет и мир живых.

Комната была невелика - покои, которые выделялись только старшим жрицам. Узкое окно под самым потолком бросало слабый луч, прорезая взвесь ладана. Всё осталось, как при её жизни. Ложем из кипариса, покрытое льняным покрывалом, расшитым скарабеями. Малая статуя богини Маат на пьедестале из базальта. Низкий сундук, на котором лежал плащ Хентит - пурпурный, вышитый фигурами соколов и солнечных дисков.

Нейферу стояла, не двигаясь, прислушиваясь к шорохам комнаты, словно та ещё дышала. Она знала этот запах - высушенные смолы, ладан, масло розмарина. Так пахли руки Хентит, когда та поправляла ей на плечах ритуальную накидку, ещё в те годы, когда Нейферу только начинала своё обучение.

- «Ты не должна бояться страха, дитя. Бояться надо того, кто живёт внутри него», - говорила Хентит, завязывая ей ленту на запястье перед первым восхождением к жертвеннику.

- Ты знала, - тихо сказала Нейферу. - Ты знала, что он меня убьёт. Но ты молчала.

Она медленно подошла к сундуку. Колени дрожали. Было что-то невыразимо мучительное в том, чтобы касаться чужих вещей, когда их владелец уже обречён на вечный суд в зале двух истин. Пальцы Нейферу скользнули по плащу. Края были аккуратно сложены. Не как перед сном, а как перед уходом... навсегда.

Она присела на корточки, откинув крышку сундука. Внутри - аккуратно сложенные амулеты, деревянная расческа с резьбой в виде львиной пасти, малые свитки папируса с молитвами к Птаху и Тоту. Но ничего необычного. Ни письма, ни дневника, ни намёка на то, что Хентит оставила ей знак.

Нейферу судорожно перебирала вещи, её тонкие пальцы дрожали.

- Покажи мне, - прошептала она. - Ты ведь что-то знала. Почему ты не сказала?

Она вскрыла ящичек в изголовье. Пусто. Потянула за панель в стене, где раньше Хентит прятала масляные лампы. Пусто. Да даже коврик у входа - и тот она откинула, проверяя, не зарыто ли что в глину. Ничего. Комната молчала.

Но вдруг, в неподвижном воздухе комнаты, скрытой от глаз и благословений, что-то изменилось. Как будто кто-то тихо раздавил под ногой смолу, хрустнул лист засушенного мирта, или, возможно, время само содрогнулось на миг. Запах. Он был резкий, чуждый - тягучий, как смесь жжёного кедра и крови, затхлый, как тряпичная повязка из гробницы, в которой забыли тело. Но под ним - смутная сладость. Почти пряная, как корень сенны.

Этот запах. Тот самый, что окружал её... тогда, перед самой смертью. Перед тем, как ткань мира разорвалась, и её голос замолчал в рёве пламени. Сердце застучало в груди, дыхание застряло в горле. Она резко обернулась - и в ту же секунду резкий рывок. Холод железа у самого горла. Чей-то запах, кожа, горячее дыхание на её ухе.

Нейферу замерла, будто сама богиня Маат взвесила её душу - и сердце оказалось слишком лёгким, чтобы остаться в теле. Рука сжала её плечо. Сильная, мозолистая, но не безжалостная. Лезвие было тонким, как у ритуального ножа, но слегка дрожало.

- Ни звука, - прошептал голос. Мужской. Уставший. Резкий. Но в нём не было ярости. Только испуг. И что-то ещё - удивление? Нейферу осторожно, почти молитвенно, повернула голову.

Глаза. Карие, но с янтарными прожилками. Глубоко посаженные, чуть навыкате, как у тех, кто слишком долго читает при лампах. Коснулась взглядом резких скул, жесткой линии губ. Небритый подбородок. И, наконец - тень узнавания.

Мену. Писец из Храма Амон-Ра. Она видела его всего несколько раз - в библиотеке, где он отгонял пыль от свитков, словно мух. Осторожный, язвительный. Один из тех, кто всегда держится на полшага от чужих дел, но знает о них больше, чем должен.

- Мену? - прошептала она.

Он, как будто только в этот миг узнал её по глазам. Резко отпрянул. Рука дрогнула, лезвие исчезло в складках накидки.

- Ты?.. - Он почти отступил назад, глаза расширились. - Свет великой Сешат, я думал - шпионка. Или жрица смерти.

Он резко выдохнул, и это уже был не страх, а раздражение. Привычное, защитное. Он провёл ладонью по лицу и буркнул:

- Прекрасно. Просто прекрасно. Нейферу, служанка жрица Аменхотепа. И в самой комнате Хентит. Да ты и правда безумна, как говорили.

Она не двигалась. Горло всё ещё болело от прикосновения ножа.

- Я... - Она сглотнула. - Что ты здесь делаешь?

Он усмехнулся. Так, как улыбаются те, кто часто врёт, но не всегда во зло.

- А ты? Разве эта комната не запечатана? Благовония, ленты, проклятия - всё, чтобы даже мышь не зашла.

Нейферу стояла, откинув голову набок, как птица, прислушивающаяся к громам в небе. Шея всё ещё помнила прикосновение ножа, но дыхание стало ровным. Мену был не убийцей. Или, по крайней мере, не сегодня.

Он молчал. Снова оглядывал комнату, но теперь не с тем отстранённым раздражением, каким щёлкают песчинки с рукописи, а иначе - как если бы пространство говорило с ним, и он переводил его язык. На лице писца легла та самая тень - тонкая, едва уловимая, но ощутимая для Нейферу. Она видела её однажды, среди свитков, в библиотеке, когда они заговорили о Хентит. Тогда Мену лишь мельком взглянул на неё, сжал губы и ушёл раньше обычного, не дописав ни строки.

Теперь же он двигался по комнате медленно, аккуратно, как если бы боялся потревожить память. Он прошёл мимо ложа, пальцем провёл по краю стола, заглянул в тень под пьедесталом, где стояла статуэтка Маат. Пальцы его длинные, почти костлявые, двигались с точностью хирурга или вора.

Затем - шаг к задней стене. Он приподнял тяжёлую льняную занавеску с вышитым глазом Уджат, отведя её в сторону. Склонился.

- Вот и всё, - тихо произнёс он, почти себе под нос.

- Что ты... - начала Нейферу, но он уже подался вбок, опускаясь на колено.

На известковом полу, тускло отпечатанные - грязные босые следы. Их было три или четыре. Округлые, плоские, с широкими пальцами. Кто бы ни оставил их, ступал тяжело, без стремления скрыться. Глина была свежая, как будто взята с берегов канала.

Нейферу инстинктивно сделала шаг вперёд, но Мену вскинул руку, не глядя.

- Не подходи. Уничтожишь рисунок.

Она остановилась. Он был прав. Её мягкие кожаные сандалии легко стерли бы этот зыбкий след, оставшийся в тишине комнаты, словно дыхание кого-то, кто не должен был здесь быть.

- Здесь уже кто-то был, - сказал Мену. И голос его теперь был не язвительный, не ироничный, а сухой, без прикрас. - Совсем недавно.

Он выпрямился, глядя на след, как смотрят на знак на песке, предвещающий беду.

- И явно не ради воспоминаний.

- Кто? - выдохнула Нейферу.

- Если бы я знал, - бросил он. - След свежий. Глина из-под воды, не пыль. А это значит, кто-то был здесь после запечатывания. Уже после смерти Хентит.

Он встал, провёл рукой по выбритому затылку. Свет скользнул по тёмной коже, по рубцу у основания черепа - Нейферу не заметила его раньше. Шрам выглядел старым. Возможно, жертва какой-то казни или обряда.

- И всё же ты пришёл, - сказала она, глядя в упор. - Ты что-то искал?

Мену лишь пожал плечами, но жест этот был слишком резким, словно хотел отмахнуться не только от её слов, но и от собственных мыслей. Он медленно обошёл комнату, взгляд его скользил по предметам - слишком быстро для того, кто просто смотрит, и слишком внимательно для того, кто ничего не ищет.

- Ужасно, - пробормотал он негромко, будто обращаясь к стенам. - Хентит ненавидела беспорядок. Даже её тени лежали ровно.

Его ладонь коснулась края сундука, потом - трещины в стене, потом - уголка пурпурного плаща. В движениях было что-то почти машинальное, привычное. Нейферу знала: он собирал детали, словно строки текста, и уже в уме соединял их в целое.

Она же смотрела на него иначе. В её ноздри по-прежнему въедался запах - смолы, ладана... и чего-то иного. Нечистого. Как от старой собаки, что прячется в храмовых дворах, и от самого Мену, когда он входил после ночи, проведённой неизвестно где.

- «Ты был здесь, - подумала она. - Или с ней. И если был... значит, твоя память хранит больше, чем ты осмелишься рассказать».

Воспоминание резануло её - Хентит, уставшая, с глазами, полными тени, когда задерживалась в храме дольше, чем требовали жертвоприношения. Тогда Нейферу думала: жрица молится. Теперь же - знала: она пропадала не ради молитв.

Мену остановился у ложа, наклонился, прищурился. На лице мелькнула тень воспоминания, но он тут же спрятал её за усмешкой.

- Вечно эти женщины прячут слишком много. Даже после смерти. Он говорил иронично, но уголок губ дрогнул. Нейферу уловила это - как трещину в маске. Она присела к статуе Маат, проводя пальцами по холодному базальту. Сердце билось ровно, но внутри росло ощущение, будто стены дышат не воздухом, а прошлым. Она знала - ещё шаг, и тайна откроется. Но какой ценой?

Молчание повисло между ними, тянулось. Каждый делал вид, что занят: он - поисками следов, она - воспоминаниями. Но на самом деле оба слушали дыхание друг друга.

Наконец Мену нарушил тишину. Голос его звучал ровно, почти рассеянно, но в глубине пряталось напряжение:

- Скажи, Нейферу... Как ты догадалась?

Она медленно подняла голову.

- О чём?

Он не обернулся, всё ещё глядя в угол комнаты.

- О том, что у нас с Хентит были... связи, - его слова прозвучали не как признание и не как вызов - скорее как проверка.

Нейферу выдохнула. На миг она снова увидела огонь, разрывающий её прошлую жизнь, руки Аменхотепа, подносящие её к жертвеннику. Она знала: нельзя быть связанной ни с ним, ни с этим человеком, чья память была острее любого ножа.

И всё же она улыбнулась - мягко, почти снисходительно.

- Это были лишь догадки.

Её голос прозвучал так спокойно, будто она говорила молитву. Мену медленно повернул голову. Карие глаза с янтарными прожилками задержались на её лице. Он, кажется, хотел что-то сказать, но лишь усмехнулся - коротко, без радости.

- Ты опаснее, чем кажешься, - бросил он. - Догадки иногда стоят дороже, чем знание.

Он снова отвернулся, будто разговор исчерпан, но его пальцы сжались на складке плаща Хентит так, что костяшки побелели.

Дверь распахнулась с глухим стуком - и утренняя тишина разлетелась, как пыль из-под копыт. Нейферу вздрогнула, Мену мгновенно прижал руку к поясу, где скрывал нож. Но вместо стража или жреца в комнату вбежала маленькая фигурка.

Это была Ирития. Немая девочка из прислуги, чьё лицо всегда казалось слишком серьёзным для её лет. Её волосы, спутанные и тёмные, были перехвачены кусочком старой ткани, а на босых ступнях блестела влага - будто она бежала через утреннюю росу. В руках она сжимала две куклы из соломы, криво перевязанные нитками.

Она остановилась, тяжело дыша, и вдруг начала торопливо показывать руками, что-то объясняя. Её жесты были резкими, как удары, слишком быстрыми для детской игры.

Нейферу непроизвольно шагнула вперёд, словно хотела поймать каждое движение. Сердце её кольнуло - ведь девочка не могла сказать ни слова, и всё её знание мира сводилось к жестам и взгляду.

- Что это? - резко спросил Мену, но вопрос был обращён скорее к самой Нейферу, чем к ребёнку.

Ирития поставила на пол первую куклу. Её руки изобразили мужчину - широкие движения, как будто он кричал или размахивал руками. Потом девочка схватила вторую куклу, опустила её на бок, осторожно уложила, словно в смерти. Соломенная голова склонилась.

В комнате воцарилась тишина. Нейферу почувствовала, как кожа на руках покрылась мурашками. Воспоминание вспыхнуло - Аменхотеп, его лицо искажено яростью, руки, несущие её к жертвеннику. Его дыхание, горячее и беспощадное. Она услышала внутри себя тот же рёв, что когда-то оборвал её жизнь.

- Аменхотеп, - прошептала она.

Мену резко обернулся.

- Ты слишком быстро связываешь знаки. Это могла быть любая ссора.

Но голос его дрогнул, и в глазах мелькнуло то, чего он не хотел показать - узнавание.

Ирития, заметив их реакцию, снова замахала руками. Она поднесла кукол к груди Нейферу, настойчиво - мол, идти, смотреть. Её движения были такими решительными, что даже Мену отступил на шаг.

- Она хочет показать дорогу, - сказала Нейферу тихо.

Мену провёл рукой по лицу и вдруг усмехнулся - нервно, без радости.

- Иди. Если ребёнок ведёт тебя, значит, боги решили, что это твоё испытание.

Он шагнул к двери, но не за ними. - А я исчезну. Как и положено тем, кто слишком много знает и слишком часто выживает.

И прежде чем Нейферу успела что-то сказать, его фигура скользнула за порог, словно растворилась в луче утреннего света.

Ирития потянула её за руку. Её ладонь была маленькой, но цепкой, как у тех, кто привык хвататься за жизнь. Девочка не сказала ни слова - и не нужно было.

Они вышли из покоев Хентит, и в коридорах Карнака снова раздался утренний хор жрецов. Их голоса взмывали вверх, к куполам, но Нейферу слышала в них не молитву, а гул предвестия.

Ирития тащила её за руку - маленькую, но цепкую, как коготок сокола. От прикосновения у Нейферу кружилась голова: не то от усталости, не то от странного жара, словно сама девочка несла в себе искру иной силы.

Они свернули за угол, где тёмная тень святилища ложилась на гладкий камень стены. Перед ними растянулся узкий проход, ведущий к священным водам - бассейну, в котором жрецы омывали священные сосуды и тела умерших перед ритуалами. Утро было свежее, но воздух уже пропитывался запахом ладана и мокрой камышовой циновки, которую только что опустили в воду.

Ирития резко пригнулась. Нейферу не успела - её лоб ударился о шершавый камень стены, и глухая боль отозвалась во всей голове. Она тоже скользнула вниз, прижимаясь рядом с девочкой. Склонившись, Нейферу почувствовала на губах вкус каменной пыли и сухого ила.

Ирития осторожно раздвинула густой куст олеандра. Сквозь прелые листья открылся вид на площадку у водоёма. Несколько жрецов, в длинных белых шените, опоясанных свежими льняными лентами, совершали ритуал очищения. Их голоса тянулись низко, мерно, словно гудение пчёл:

- «Да будет смыт прах. Да будет изгнана скверна. Да уйдёт дыхание Сета из этих стен...»

Они бросали в воду пучки натрона, а потом выливали на каменный пол у покоев Нейферу чаши холодной воды. Камень темнел, словно сам впитывал их молитвы. Один из жрецов держал в руке бронзовый сосуд с ароматной смолой - дым полз по стенам, клубился над дверью, где Нейферу ещё недавно входила, и теперь казалось, будто омывают саму её тень.

Служанки, пригнанные к работе, стояли на коленях, скребли полы влажными тряпками, поливали их молоком и вином. Старшая из них - тонкая, с впалыми щеками, - бормотала что-то себе под нос: жалобу, молитву, а может, ругательство. Молодая, та самая, которую Аменхотеп частенько забирал в свои покои, выглядела подавленной, руки её дрожали, и она то и дело проливала воду мимо.

Над всем этим царил он. Аменхотеп разгуливал по площадке, высокий, в богато вышитом плаще из красной шерсти, с золотым ожерельем на шее. В его движениях было что-то неукротимое, как в хищнике, что вынюхивает добычу. Он кричал - громко, властно, так, что его голос перекрывал голоса жрецов:

- Быстрее! Всё должно быть очищено! Я не желаю видеть следов её тени! Вы слышите меня, ленивые шакалы?

Он резко схватил за плечо одну из служанок, ту самую, которую водил к себе. Та вздрогнула, едва не выронила сосуд, но он лишь швырнул её на колени и отвернулся, словно она была не более чем предметом.

Нейферу прижала палец к губам, с трудом сдерживая дыхание. В ушах звенел гул, будто сами стены Карнака гремели, возмущаясь тому, что происходило. Аменхотеп - тот, кто некогда склонялся к её губам, теперь кричал на служанок, богохульствуя, размахивая руками, словно не жрец, а небесный шакал, сбежавший с цепи.

И вдруг - движение. Из её комнаты выскочила Сатия. Она была в смятении, волосы выбились из-под повязки, дыхание сбивалось. Сатия всегда была слишком громкой, слишком прямой для служанки - её молитвы звучали так, будто она спорила с богами, а теперь голос её бился о камень двора:

- Что вы делаете?! - она размахивала руками, глядя на жриц, поливавших молоком и вином каменные плиты. - Зачем вы оскверняете её покои? Это священное место!

Её слова пронзили воздух, словно удар систра. Жрицы вздрогнули, но продолжали свои движения: одна мыла полы, другая бросала в воду натрон, третья раскачивала бронзовый курильник, наполняя пространство горьким дымом кедровой смолы. Их лица оставались каменными - они отвечали не криком, а мерным речитативом:

- «Скверна должна быть смыта. Тень должна быть изгнана. Силы Сета не должны жить среди нас».

И всё же глаза некоторых скользнули к Аменхотепу, ожидая, что он скажет.

Аменхотеп не заставил ждать. Он шагнул вперёд, плащ распахнулся, золото на груди сверкнуло в утреннем свете. Его голос перекрыл всё - гул воды, слова жриц, даже собственные удары сердца Нейферу.

- Эта женщина, Нейферу, - он произнёс имя так, словно клеймил, - проявила дерзость против меня. Служанка посмела поднять взгляд на жреца, посмела скрывать от Маат свои тайные слова и поступки!

Он бросил рукой в сторону её комнаты, словно хотел стереть само её присутствие.

- Пусть её след будет очищен! Пусть её имя будет связано с безумием и гордыней! Она заплатит цену - и все, кто рядом с ней, узнают, что бывает с теми, кто смеет бросить вызов воле богов!

Сатия отшатнулась, но не замолчала. Она сложила ладони в молитвенный жест, дрожащим голосом, но громко:

- Она служила! Она верна была Маат и Амон-Ра! Это клевета, Аменхотеп! - она шагнула ближе, и её слова звучали как истерический гимн.

Жрицы переглянулись. Некоторые опустили глаза, но старший из них, с высоким лбом и голосом, как треснувший барабан, медленно сказал:

- Маат не терпит дерзости, дочь. Если слово жреца сказано, значит, сердце уже взвешено.

Нейферу, прячась за кустами, чувствовала, как под кожей бегут мурашки. Она слышала в их словах издёвку - ведь её сердце уже было взвешено. Месяц назад. В прошлой жизни. И Аменхотеп был тем, кто положил её на весы.

- «Я не позволю... - подумала она, прижимая ладонь к груди. - Я не позволю ему убить меня второй раз».

Ирития крепко сжала её руку, словно подтверждая эту клятву. В глазах девочки, строгих и слишком взрослых для её возраста, Нейферу увидела то, что не решались сказать даже жрицы: в этом испытании она была не жертвой, а свидетельницей.

***

Нейферу скользила вдоль каменных колонн, каждая из которых была выше двух воинов и покрыта барельефами, где боги и фараоны были вырезаны в вечности. Шаль спадала на её лицо, скрывая его от случайного взгляда, и лишь глаза мерцали в темноте, отражая красноватый свет масляных светильников. Ирития, её немая тень, ступала мягко, почти не касаясь земли. Широкая мантия делала её ещё меньше, чем она была, словно она пыталась исчезнуть среди теней храма.

Холодный камень под босыми ногами отдавал в кости памятью о прежней жизни. Нейферу знала этот храм так же, как свою собственную кожу - каждая трещина на плитах пола, каждый символ на стенах был ей знаком. И всё же теперь он казался чужим, враждебным. В её памяти всплывал тот самый миг - жертвенный зал, запах ладана и крови, пламя факелов и лицо Аменхотепа, искажённое фанатичным восторгом. Тогда он положил её на камень алтаря, обещая богам вечную силу, а ей - вечную тьму. Но теперь, в этой другой жизни, она шла мимо тех же колонн, дыша глубже, сжимая зубы, чтобы не позволить прошлому смять её снова.

Вечер склонялся к ночи. Масляные фонари, закреплённые у основания колоннад, горели тусклым красным пламенем - в глиняных чашах смешивали смолу и масло с порошком охры, отчего свет казался кровавым. Этот отсвет ложился на стены, на рельефы с изображением Амон-Ра, восседающего в солнечной ладье, и превращал его лик в нечто грозное, карающее.

По галереям сновали жрицы и ученики, их шаги отдавались эхом в камне, а воздух был натянут, словно струна. Слухи разлетелись быстро: Хентит мертва, кровь запятнала священные покои, и жрецы шёпотом пересказывали друг другу имя - Нейферу. Служительницы, завидев её силуэт, отворачивались, словно не замечали, и вместе с тем - будто нарочно оставляли за ней пустое пространство, обнажая её одиночество.

Она шла, сжимая под складками шали оберег - маленький скарабей из нефрита, память о матери. Когда-то ей сказали, что этот скарабей может отвести беду, если держать его ближе к сердцу. В прошлой жизни амулет не спас её. В этой - она не знала, хватит ли у него силы.

Ирития следовала рядом бесшумно. Она была немая от рождения, но её глаза, большие и тёмные, умели говорить больше, чем чужие слова. Сейчас они искали выход, каждый поворот, каждую тень, будто сами вели госпожу туда, где можно спрятаться.

За пределами храма раскидывался город, но для Нейферу он был чужим. Никогда она не переступала дальше священных ворот, её жизнь проходила внутри этих стен, среди молитв, песнопений и холодных утренних возлияний богу. Теперь же именно там, в городе, за пределами привычного, лежал её шанс на спасение.

Но сначала нужно было найти того, кто поможет пройти мимо стражи. Без проводника она была обречена. Каждая колонна, каждый рельефный бог, каждый алтарь будто наблюдали за ней, и Нейферу чувствовала, что храм не простит её бегства.

Она остановилась у западной галереи, где колонны были ниже, а светильники гасли быстрее, и на миг задержала дыхание. Ветер с Нила донёс запах воды и прелой тины, вперемежку с дымом смолы. Красный свет фонарей дрожал, как живой, и казалось, будто сама ночь заглядывает внутрь храма, наблюдая за беглянкой.

Тени дрожали на стенах, когда по аллее священного пути, ведущего к входу в храм, зашагал конвой стражников. Медные кольчуги звенели при каждом шаге, и блеск факелов ложился на их оружие - длинные копья с железными наконечниками. Между ними, связанных кожаными ремнями за шею и запястья, вели четверых мужчин. Они шли босиком по холодным плитам, и каждый их шаг оставлял едва слышный скрип - кожа натирала о кожу, канаты впивались в плечи.

Это были те, кого храм принимал каждый день. Воры, убийцы, нарушившие клятвы, осквернители гробниц. Одних заставляли каяться у подножия статуи Амона-Ра, других приносили в жертву, отрезая головы на каменных блоках в святилище, где кровь стекала в бронзовые чаши. И всё же каждый из этих людей лучше знал мир за стенами храма, чем сама Нейферу, никогда не видевшая городских окраин, глиняных лачуг и тайных троп, по которым бродили такие, как они.

Она замерла у колонны, прижавшись спиной к резному камню, и глядела на пленников сквозь складки шали.

Первый, высокий, с плечами, будто высеченными из камня, имел лицо, покрытое шрамами. В его походке читалась гордость, хотя шею резала верёвка. Второй, худощавый, со впалыми глазами и вечно дергающимися пальцами, постоянно косился на жрецов, словно считал их шаги и думал о побеге. Третий, низкорослый и крепкий, хмуро смотрел под ноги, но мышцы на руках говорили, что он привык таскать мешки зерна или поднимать клинки. Четвёртый - молодой, едва ли старше восемнадцати, с длинными тёмными волосами, - шёл молча, но глаза его горели не покорностью, а какой-то скрытой решимостью, почти вызовом богам.

Нейферу чувствовала: один из них может стать её ключом за пределы храма. Но какой? И какой ценой?

Ирития стояла рядом, сжав тонкие пальцы в кулак. Немая, но чуткая, она всегда видела больше. Сейчас её глаза расширились: она смотрела на мужчин так, будто сквозь их тела. Нейферу знала, что рабыня видит ауры людей, их внутренний свет и тьму.

Она наклонилась ближе к ней, почти касаясь её лица шалью, и одними губами спросила:

- Это хорошая идея?

Ирития медленно повела плечами, в её жесте было и сомнение, и покорность. Она не давала ответа, словно перекладывала выбор обратно на госпожу. Но взгляд её задержался на молодом узнике, и на миг в её глазах мелькнула тень тревоги.

Стражники толкнули мужчин вперёд. Звук цепей, удары босых ступней по камню, хриплое дыхание - всё это сливалось с гулом ночного города, едва слышным за храмовыми стенами.

Нейферу медленно выдохнула, оттолкнувшись от каменной стены. Кусты миртов шелестели под её ногой, листья зацепили край шали. Она крепче взяла Иритию за руку - тонкие пальцы рабыни дрожали, но шаг её был лёгким. Вдвоём они скользнули вдоль тени колоннад, пока не достигли бокового входа.

Деревянная створка, обитая медными пластинами, скрипнула, когда Нейферу осторожно приоткрыла её. Внутри, в полумраке, факелы плясали на стенах, бросая отсветы на ряды рельефов, изображавших шествие богов. Запах масла и крови висел в воздухе тяжёлым облаком.

Именно тогда она увидела его. Того самого - самого младшего из заключённых. Его волосы, спутанные и тёмные, спадали на лицо. Цепь стягивала руки за спиной, но он смотрел прямо на неё, будто ждал её появления. Его губы не дрогнули, но бровь приподнялась едва заметным движением. В этом не было ни мольбы, ни страха - только знание. Сердце Нейферу толкнулось в грудь. Из всех - он.

- Ты его видела? - прошептала она Ирите, прижимая к себе её плечо.

Рабыня не ответила, но её глаза блеснули. В них отразился огонь факела и нечто иное - тусклая, тёмная аура, тянувшаяся к заключённым, но именно над этим юным мужчиной она будто мерцала двойным светом. Ирития пожала плечами, медленно, словно говорила: решение твоё.

- Значит, так и будет, - шепнула Нейферу, сама себе.

Вдалеке загрохотали голоса. Несколько стражников, развалившись у колонны, громко смеялись над чьей-то грубой шуткой. Один из них, подбрасывая копьё, ловил его обратно, словно забавлялся мыслью, как легко это острие могло бы войти в чью-то плоть. Их смех отзывался в стенах неприятным эхом, и Нейферу на миг почувствовала, как её горло вновь касается сталь жертвенного ножа - как в той жизни, которую она уже прожила.

Она облизнула пересохшие губы и тихо сказала:

- Я отвлеку их, а ты - следи за ним. Мы должны освободить его, иначе... иначе нам не выбраться.

Ирития кивнула. План родился на бегу, в её мыслях. Нужно было дождаться момента, когда стража отвлечётся, подойти к узнику, скрытно перерезать путы или отвести внимание так, чтобы он смог бежать. Она знала, что рискует всем, но выбор был сделан.

Она шагнула внутрь и, пригнувшись за колонной, обошла зал. Каменный пол холодил ноги, пахло смолой и кровью. Вдруг над её ухом раздался низкий гул - будто ветер ворвался в храм. Факел на стене дрогнул, и пламя вспыхнуло вдвое выше, озарив красным светом лица жрецов и стражников. Один из них резко обернулся, но тут же другой факел упал с крюка, рассыпав угли по полу. Смех и ругань перекрыли зал.

- Что это?! - выкрикнул один из стражников, подбегая.

- Боги гневаются, - пробормотал другой, крестя грудь в знак защиты.

Смятение длилось всего миг, но этого хватило. Нейферу подалась вперёд, коснувшись плеча узника.

- Слушай меня, - прошептала она. - Я освобожу тебя. Когда я дам знак, беги к боковым дверям. Я знаю путь.

Юноша медленно повернул голову, его волосы упали на щёку. Он взглянул прямо в глаза девушки, и в этом взгляде было молчаливое обещание: он готов. Бровь чуть приподнялась, губы дрогнули, будто он хотел сказать что-то, но сдержался. Его руки напряглись, верёвка натянулась, жилы на запястьях вздулись.

Он кивнул. Лаконично, как воин, привыкший не тратить слов. Нейферу отпрянула за ближайшую колонну. Тень резного бога Хора легла на её плечо, и сердце ударилось о рёбра. Она слышала дыхание Иритии позади - быстрая, но бесшумная, немая девочка крепче прижала шарф к шее, чтобы не мешал.

Внутри храма гул голосов не стихал. Стражники смеялись, один из них ударил копьём по каменному полу, и звук отдался, как глухой удар в сердце. Запах масла, ладана и пролитой крови стоял густым облаком, словно сама ночь вселилась в святилище.

Нейферу коснулась рукой груди - под шалью согрелся амулет-скарабей. В прошлой жизни он не спас её, но в этой она хотела верить, что он хранит её путь.

Она наклонилась к Иритии, губы едва шевельнулись:

- Когда я отвлеку их, ты подашь знак. Смотри на него. Его аура... светлая?

Глаза Иритии блеснули, она качнула головой и медленно написала пальцем в воздухе, будто рисуя невидимую линию: свет и тьма смешаны, как два ручья в одном русле. Потом пожала плечами - выбор за госпожой.

Нейферу прикусила губу, и в голове вспыхнула картина - та, что жгла её ночами: Аменхотеп склоняется над ней, руки его пахнут смолой и кровью, а глаза горят безумием жреца, который верит, что приносит её Анубису. Она с силой прогнала этот образ.

Теперь её шаг. Она вынула из складок шали тонкий бронзовый нож - подарок когда-то от одной из старших жриц за преданность. Лезвие было заточено для резки тканей и фруктов, но сейчас оно должно было разрезать верёвки.

- Развернись, - тихо произнесла она, снова приблизившись к юноше. - Я прикрою.

Тот ответил мягко, но уверенно, почти вежливо, как человек, привыкший держать слово:

- Ты рискуешь всем ради чужака. Но знай - если я выберусь, я не забуду этого. Моё имя - Рамес. И оно будет связано с твоим.

Нейферу вздрогнула - имя великого полководца когда-то звучало в молитвах, но сейчас оно принадлежало пленнику.

Она скользнула ножом по верёвкам, пряча движения за складками ткани. В этот момент раздался сухой треск - один из факелов вспыхнул вдвое ярче и, сорвавшись с крюка, рухнул на пол. Масло разлилось по камню, и языки пламени расползлись, облизывая стены.

- Что это?! - крикнул стражник.

- Боги! - второй вскинул руки, перекрестив грудь. - Это дурной знак!

Гул усилился, смех оборвался, копья заскрипели. Юноша почувствовал, что путы ослабли, и рывком освободил руки. Верёвка упала на пол, но звук её падения утонул в треске огня. Он осторожно коснулся руки Нейферу, с благодарностью, но без лишних слов. В этот миг Ирития вскинула голову: её глаза расширились, и она увидела то, чего другие не могли. За спинами стражников, там, где огонь колыхал тени, встал высокий силуэт - тёмный, с головой шакала. Его глаза светились золотым огнём. Шакал наклонил голову, и один из стражников вдруг оступился, копьё выпало из рук и звонко ударилось о пол.

Нейферу не видела фигуры. Для неё это выглядело как хаос: внезапное пламя, растерянность стражи, случайное падение оружия. Но Ирития знала: это был Он. Анубис.

Пленники, ошарашенные огнём и смятением стражи, рванули к главным вратам, их босые ноги стучали по плитам, звуки цепей сливались в гул, похожий на звон медных чаш в храме. В тот миг Ирития резко схватила руку Нейферу - тонкие пальцы рабыни оказались ледяными - и потянула её прочь, к западному крылу.

Шаль соскользнула с лица Нейферу, и она почувствовала, как ночной воздух ворвался в лёгкие. Но сердце билось так же тяжело, как тогда, месяц назад... в той жизни, когда Аменхотеп склонялся над её телом на жертвенном камне. Запах крови и ладана был всё тот же, и она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть, ощущая прикосновение ножа у горла. - Ирития... - прошептала она, почти беззвучно, когда девочка тащила её к неприметной створке в западной стене. - Ты уверена?

Ирития не могла ответить словами. Она лишь обернулась - в её глазах блестел страх, но и упрямая решимость. Она, единственная, видела ауру Анубиса - тёмную, но не враждебную. Для неё это было предзнаменованием, знаком, что нужно уходить.

Они нырнули в тёмный проход. Узкий коридор, выложенный из грубых известняковых блоков, пах плесенью и затхлой водой. Когда-то этот ход строили мастера, чтобы жрецы могли покидать храм незамеченными, направляясь в сады с водоёмами, где росли мирты и папирус.

- Здесь... - прошептала Нейферу, сжимая в руке нефритового скарабея. Она помнила этот коридор, когда была служанкой при старшей жрице. Но теперь каждая трещина в камне казалась пастью, готовой проглотить её.

Дверь вывела их в сад. Ночь Фив дышала влажной прохладой: пахло цветами лотоса и речной тиной. Луна отражалась в узких каналах, протянувшихся между деревьями. Но едва они сделали несколько шагов по песчаной дорожке, раздался резкий крик:

- Стой!

Из тени акации вышли двое стражников. Медные доспехи тускло блестели в свете факелов. Один из них был широкоплечим, с тяжёлым копьём, другой - высокий и худой, с голосом резким, как треск тростника.

- Кто идёт? - потребовал первый. - Ночь для жриц закрыта.

Нейферу замерла. Её шаль всё ещё скрывала лицо, но голос мог выдать её. Она стиснула зубы.

- Убегаем! - выдохнула она едва слышно, и Ирития дёрнула её за руку.

В тот же миг стражники кинулись вперёд. Копьё звякнуло о камень, разлетелись искры. Девушки бросились в сторону, в глубь сада, между колонн из миртов и пальм. Нейферу слышала за спиной тяжёлые шаги, звон оружия, собачий лай где-то вдали.

- Быстрее! - думала она, и дыхание рвалось из груди. Шаль цеплялась за ветви, ноги скользили по влажной земле. Ирития бежала удивительно легко, словно летела, но её глаза - тёмные, блестящие - метались, как у загнанного зверя.

Внезапно, за поворотом дорожки, показалась знакомая фигура. Тот самый юноша - пленник с длинными тёмными волосами. Он уже был свободен, его верёвки болтались на запястьях. В руках он держал сломанный обломок железной цепи, как оружие.

- Сюда! - сказал он спокойно, твёрдо, словно это был не побег, а встреча по уговору. Голос его звучал уравновешенно, без паники. - Я знаю путь к реке.

Нейферу остановилась, тяжело дыша, и посмотрела на него. В памяти вспыхнул образ Аменхотепа, его безумных глаз, его слов о вечной тьме. Но этот человек смотрел иначе - прямо, честно, с достоинством.

- Веди, - сказала она, и впервые за ночь в её голосе прозвучала решимость, а не страх.

Стражники уже выбегали на дорожку, факелы осветили их лица. Но теперь они были втроём. И бегство стало не просто отчаянной попыткой, а выбором судьбы.

Рамес крепко, но осторожно сжал её пальцы, увлекая за собой. Для него это был жест поддержки, но для Нейферу - словно ожог. Её кожа покрылась мурашками, и в сердце вспыхнуло неприятное воспоминание: как когда-то Аменхотеп тоже держал её за руку, ведя к алтарю. Тогда она думала, что это путь любви, но оказалось - дорога к смерти. Теперь любое прикосновение мужчины отзывалось холодом в жилах. Но выбора не было - они должны были бежать.

Ирития мелькала позади, её тонкая фигура скрывалась за папирусом и акациями сада. Она двигалась бесшумно, как тень, и даже луна словно не замечала её. Лишь её глаза сверкали в темноте - глаза, которые видели ауры людей, их свет и тьму. Сейчас она смотрела на Рамеса, и его сияние было странным: золотой отблеск решимости переплетался с тёмными полосами боли.

Они выскочили за ворота храма. Каменные створки с изображениями Амона и Ра остались позади, и Фивы раскинулись перед ними. Город не спал. По ночным улицам доносились звуки - лай собак, песни пьяных лодочников у причалов, крики торговцев, которые ещё сбывали остатки рыбы с Нила. Узкие переулки пахли дымом, смолой и тухлой водой, перемешанной с пряностями.

- Быстрее! - сказал Рамес низким, спокойным голосом, хотя в его дыхании слышалась усталость. - Если выйдем к каналам, стража потеряет след.

Нейферу стиснула зубы. Её шаль сбилась на плечо, обнажив лицо. В лунном свете её глаза блестели - не от слёз, а от гнева и решимости. Она не собиралась снова становиться жертвой.

Позади уже слышался звон медных пластин и топот тяжёлых ног. Стражники бежали, факелы в их руках освещали белёные стены домов. Оранжевые отсветы прыгали по стенам, как демоны.

- Вон там! - раздался грубый голос. - Хватайте их!

Один из стражников метнул копьё. Нейферу успела пригнуться, и древко со свистом ударилось в стену дома, расколов штукатурку. Но второй бросок достиг цели. Острая железная лопасть задела Рамеса по боку. Он резко дернулся, и из-под его руки на тунику хлынула кровь.

- Проклятье, - тихо сказал он, но голос его не дрогнул. - Я ещё держусь.

Нейферу обхватила его за локоть, помогая бежать. Она чувствовала горячую кровь на пальцах - и этот жар вдруг напомнил ей жар алтарного камня в ту ночь, когда она умерла.

- Ещё немного, - прошептала она, больше себе, чем ему.

Ирития выскочила вперёд, и её глаза, отражая свет факелов, показали дорогу - узкий, почти незаметный проход между двумя домами из кирпича-сырца. Там пахло навозом и старым сеном, лежавшим у входа.

- Сюда! - Рамес указал подбородком, его дыхание стало сиплым.

Они втроём нырнули в переулок. Нейферу прижала его к стене, Ирития закрыла проход обломком глиняной корзины и навалила сверху груду тростника. Тени слились, и свет факелов не достал до их укрытия.

Снаружи слышались шаги, голоса:

- Они свернули сюда!

- Проверяй каждый дом!

Тяжёлые сапоги пробежали мимо. Факелы исчезли за углом. И лишь тогда Нейферу осмелилась вдохнуть глубже. Она склонилась к Рамесу:

- Ты потеряешь слишком много крови, если мы не перевяжем.

Он усмехнулся, сжав зубы:

- Пусть течёт. Я сто раз был ранен. Но ты, жрица... - его взгляд задержался на её лице. - Ты боишься крови больше, чем ножа.

Нейферу отшатнулась. Эти слова будто ударили в сердце. Да, кровь - её кровь - когда-то уже пролилась на жертвенном камне. И если тогда она ничего не могла изменить, то теперь она поклялась, что не даст прошлому повториться.

Руки Нейферу дрожали, но не от слабости — от памяти. В храме, где она служила, кровь всегда ассоциировалась с жертвоприношением, с каменными алтарями и медными чашами, в которые стекала жизнь тех, кого объявляли «осквернителями». Она сама всегда избегала этих ритуалов, стояла в стороне, прятала взгляд. За это её тайно упрекали, иногда даже грозили наказанием, но в глубине души она знала — не сможет смотреть, как из человека делают подношение богам.

Теперь же кровь текла по её пальцам, горячая, вязкая, слишком настоящая. И она понимала — здесь нет ритуала, нет песнопений, нет фанатичных криков жрецов. Здесь был просто человек, живой, и его жизнь зависела от её рук.

Нейферу оторвала полоску ткани от своей шали и крепко прижала к ране. Рамес вздрогнул, но не издал ни звука. Только его чёрные, как смола, глаза задержались на ней. В них было что-то тревожащее: не мольба и не страх, а молчаливое внимание, будто он разглядывал её душу так же внимательно, как она его кровь.

Она заметила детали, которых раньше не видела. Длинные волосы, тёмные, как ночной Нил, были перевязаны грубой верёвкой, превращённой в подобие узла — поспешно, на ходу. Под туникой, испачканной кровью, скрывалась не хрупкость, а сила: сухие мышцы, выточенные трудом и войной. Он был не раб, не преступник с окраин — он был кем-то иным.

Нейферу перехватила его взгляд. Её сердце ударилось о рёбра. Она боялась, что он увидит в ней ту прежнюю жрицу, связанную с храмом, с кровавыми обрядами. Но его слова были другими.

- Я… доверяю тебе, - сказал он низко, его голос был мягок, но твёрд, словно камень, на который падает вода. - Ты не похожа на тех. Ты думаешь иначе. Ты готова бежать из этого ада, как и я.

Он попытался улыбнуться, но лицо его исказила боль.

- Жрица, которая решилась нарушить закон… и помочь чужаку. Такую я запомню.

Нейферу опустила глаза. Его слова обожгли её сильнее, чем кровь на пальцах. В прошлой жизни, месяц назад, она доверилась мужчине — и этот мужчина, Аменхотеп, положил её на камень алтаря, в уверенности, что отдаёт её Анубису. Там её жизнь оборвалась. Она не собиралась снова связывать судьбу с чьим-то доверием.

Но Рамес сказал это так спокойно, без тени принуждения, словно отдавал ей выбор.

- Ты слишком много говоришь, - наконец ответила она тихо, прижимая повязку к его боку. - Береги силы.

Рамес усмехнулся, но глаза его начали закрываться. Дыхание стало неровным.

- Если выживу… - выдохнул он, - моё имя будет связано с твоим.

И тут же обмяк, потеряв сознание. Нейферу едва успела подхватить его голову, не давая удариться о сырой кирпич стены. Ирития склонилась рядом, её тонкие пальцы коснулись его груди. В её глазах загорелось что-то тревожное — она видела, как аура мужчины колеблется на грани.

Снаружи, за углом, снова загремели голоса стражи. Они ещё не ушли. Фивы, священный город Амон-Ра, дышали ночью тревожно. А среди его переулков судьба Нейферу уже вплеталась в чужую кровь и новое испытание.