1

На нашем заднем дворе жила русалка.

Нет, у нас не было дома на берегу океана. Или маленького пруда, таинственно блестящего в лунном свете. Это мечты, эфемерные фантазии.

Реальность, как и всегда, намного более жестока.

Если и начинать рассказ, то с истории моей семьи. А именно: моего деда по материнской линии.

Он был из тех, кто никогда не упустит выгоды. Он прошёл войну и не только вернулся с победителями, но и принёс с собой трофеи. Золотые украшения, пару серег с мелкими бриллиантами и даже старинную библию.

Правда, когда начались гонения на религию, её он сжёг.

Но ценности остались.

Если дед был в настроении, особенно после пары кружек кофе, он рассказывал истории. Истории про разбомбленную церковь, откуда он забрал библию. Про беженцев, которые прятали драгоценности под одеждой, и ему приходилось долго в темноте ночи раздевать их мёртвые тела. Про женщину, которую он встретил на улице захваченного города, и вырвал серёжки из её ушей.

– Сколько крови было, – усмехался он. – Внучка, принеси мне ещё кофе.

И я поднималась с ковра, где складывала пасьянс или строила карточный домик, и шла на кухню. Кофе для деда я научилась варить с тех пор, как стала дотягиваться до плиты. Чёрный. Но с пятью кубиками рафинада. Старик любил сладкое, деньги и немного меня.

Русалку он не просто любил.

Он её обожал.

Война закончилась, но похождения деда – нет. Он вернулся в родной пригород. Наш дом остался на месте, его не разбомбили и даже не разграбили. Только выбили несколько окон.

«Дьяволу везёт», – говорила бабушка. То есть мой отец говорил, что она так говорила. Я сама её никогда не сидела. Бабушка сбежала из дома ещё до моего рождения. Говорят, отправилась на юг, к дальним родственникам.

Дед никогда её не искал, даже не вспоминал. Хотя другой женщины в доме так и не появилось.

Кстати, бабка была его родственницей, пусть и дальней. «Всё должно оставаться в семье», – говорил он. Никаких посторонних. По этому же признаку он выбрал мне отца: сына другого дальнего родственника. Тихий, спокойный, работающий на продовольственном складе.

– То, что нужно, – говорил он моей матери.

А ещё:

– Укороти бабкины юбки и иди, повертись перед ним.

Не знаю, почему мать не сопротивлялась. Она или была запугана или надеялась, что, выйдя замуж, вырвется из дома.

Зря.

У отца была своя комнатка в общежитии. Но он и дед решили – нельзя разделять семью. Они продали комнату, отремонтировали второй этаж дома и поставили высокий, плотный забор, который полностью спрятал от соседей наш задний дворик, тесный и неуютный. Там появились качели. А после – аквариум.

Когда родилась моя старшая сестра, дед сам собрал качели, сам покрасил их в жёлтый и розовый. И перекрашивал каждый год, по весне.

Первые пять лет жизни я наблюдала за тем, как он, временами потирая больную спину, орудует кисточкой, вместе с сестрой.

Потом – одна.

Отец принёс в дом спокойствие, хорошую еду и бутылки пива. С последним дед отказывался мириться. Он всегда говорил:

– Никакого спиртного в моём доме. Оно затмевает голову.

Отец предпочитал не спорить. Он мог накричать на мать, но с дедом всегда соглашался, а потом прятался от него на чердаке. Где долго сидел с бутылками и газетой, которую даже не читал, просто держал в руках.

Не знаю, почему дед никогда не поднимался за ним на чердак.

Хотя у него были свои заботы. Русалка. Точно.

Она появилась, когда я была совсем маленькой. Дед тогда затосковал. Война закончилась, на фабрике по заготовке рыбы платили немного. Достаточно, чтобы жить, но недостаточно чтобы жить так, как он хотел.

Поэтому он подружился с людьми, которые добывали рыбу не только в рабочее время и продавали её не только по официальным каналам. По ночам они на маленьких лодках выходили в пролив и ловили рыбу. В полной темноте. В холоде и брызгах солёной воды. С риском быть пойманными.

Держу пари, дед был счастлив.

И однажды – сейчас мне придётся полагаться на неточные воспоминания матери – он принёс её в дом.

– Это случилось ночью, – говорила она. – Дождь, штормовое... Никто не пошёл в море кроме него.

И я представляю, как ближе к рассвету он входит в дом. С тяжёлых сапог и дождевика течёт вода. Через плечо переброшен брезентовый свёрток, пахнущий рыбой.

Мокрый.

Дрожащий.

И он кричит:

– Наливай воду в ванную! Живо!

И русалка.

Хвост, переливающийся серебристой чешуёй, длинные волосы, в которых запутались водоросли и мелкие ракушки. Красные полоски жабр на шее.

И абсолютно пустые глаза.

Я представляю, как он опускает её в ванную. И все они: мать, дед, и ещё пьяный отец – смотрят, как русалка дрожит. Ей страшно. Это не холодное штормовое море. Это намного-намного хуже.

– И тогда, – продолжает рассказывать мама, – твой отец спросил:

«Ты что, собираешься её здесь оставить?»

И дед просто посмотрел на него.

Нет. Не просто. Тесная ванная, лампочка на длинном проводе свисает с потолка. В ванной плещется испуганная русалка. И дед, промокший насквозь, пахнущий рыбой, яростный.

Одного взгляда ему хватило, чтобы избежать всех вопросов. Русалка осталась.

И дед сказал:

– Нужно её связать.

Мы с сестрой в это время спали, обнявшись в одной кровати, чтобы согреться. А на следующий день дед уже раздобыл аквариум.

У него был дар доставать нужные вещи. Игрушки. Лекарства. Одежду.

Аквариум.

Он принёс его из какого-то зоопарка, в которых пропала нужда после войны. Старинный, с коваными уголками из позеленевшей меди и стеклянной крышкой, которая закрывалась на замок. Аквариум поставили на чердак, изгнав оттуда отца с его газетой и бутылками. Но тот не возражал.

Дед не обращал внимания на запах спиртного. Только на русалку.

На серебристые всполохи её хвоста в свете солнца.

Зимой аквариум оставался на чердаке, в тёплое время года переезжал во двор. Забор и недружелюбность нашей семьи скрывали его от чужих глаз.

Мы с сестрой росли. Мне нравилось раскрашивать картинки и строить карточные домики. А в сестре пробуждалось любопытство. Отчасти я её понимаю. Русалка была красивой – серебристый хвост, длинные волосы. Дед как-то обстриг её – волосы потом быстро отросли – и сплёл себе нечто вроде оберега. Он не расставался с ним никогда.

Но моей сестре больше всего нравился хвост. Она могла часами сидеть у аквариума – во дворе летом и на чердаке зимой – и смотреть, как русалка спит, свернувшись на дне. Или лениво плещется за стеклом. А чешуя блестела и переливалась.

Они наблюдали друг за другом. Ребёнок и странное, невероятное существо.

Мне не нравилось смотреть на русалку. Я чувствовала что-то, похожее на враждебность. Она была слишком другая. Ей здесь было не место, и мы обе это понимали.

Дед кормил русалку каждый день – он поднимался по специальной лесенке, открывал ключом замок и сдвигал крышку аквариума. Совсем немного, только чтобы просунуть внутрь рыбу. Ключ он оставлял на подоконнике или ручке кресла.

Однажды, когда дед был внизу, сестра взяла ключ с подоконника. Вскарабкалась по шаткой лестнице. Русалка – я вижу, как она протянула к ней руки. Как блестела чешуя. Как моя маленькая сестрёнка не смогла сопротивляться, и её затащили под воду и держали там, держали. Пока всё не закончилось.

Не было слышно крика. Только плеск воды.

Первой закричала мать, когда зашла в комнату. Она кричала так, что дед проснулся и прибежал наверх. Что на чердак поднялся даже отец, пьяный и с трудом держащийся на ногах. А мать уже стояла на последней ступеньке лестницы, крышка от аквариума валялась на полу. И она держала русалку за горло.

Та билась в её руках, но не пыталась сопротивляться. Руки с длинными, острыми ногтями бессильно висели вдоль тела. Она задыхалась – отлично понимая это. Она позволяла матери держать себя, отказываясь от соблазна нырнуть в воду, продлить эту ужасную, запертую, но всё же жизнь.

А потом дед выбил из-под матери лестницу. Она обрушилась на пол – вся мокрая. Русалка упала назад в аквариум, кажется, потеряв сознание.

Мать кричала что-то, пока дед бил её по щекам – первый раз, когда он ударил кого-то из нас. Отец развернулся и начал спускаться по лестнице. Тело моей сестры лежало на дне.

После того дня у матери остался шрам на скуле – она ударилась об угол аквариума, когда падала. Тело сестры достали из аквариума и сказали всем, что она утонула в ванной. Соседи ещё долго перешёптывались за спиной матери.

Ей было уже всё равно.

Я долго не могла спать ночью, потому что видела кошмары. И ещё потому, что кровать стала пустой и холодной. Ещё я не хотела подниматься на чердак или заходить в ванную.

Нет, однажды я всё же пришла к русалке. С собой я взяла камень, найденный на улице. Камень, чтобы разбить стекло аквариума – я была маленькой, но уже понимала, что такое месть. Дед мог бы мною гордиться.

Только у меня так и не хватило решимости разбить стекло.

А потом меня отправили в школу-интернат, подальше от русалки. Если отец и был против, то мать осталась непреклонна. Она унаследовала больше ярости деда, чем думала.

Стоило мне уехать, всё начало казаться сном. Узкая кровать, комната на шесть человек, уроки и дружба – это было реально. Русалка и сестра, спокойно смотревшая на меня по ту сторону стекла аквариума – нет.

Мама навещала меня каждый месяц, но мы никогда не говорили о доме. На каникулы я уезжала к родственникам на юг, тем самым, к которым сбежала бабушка. Я видела деда только в декабре, когда приезжала домой праздновать Новый Год. Но никогда не поднималась на чердак.

Мама говорила, что он всё реже отходил от аквариума.

А она всё чаще лежала на дне и смотрела в пустоту.

Но потом я возвращалась в школу, и это казалось сном. Нити, связывающие меня с домом, рвались.

Пока однажды ночью в школе не вспыхнул пожар. И нас всех отправили домой на месяц раньше. Вот тогда реальность ударила меня под дых.

Поезд, верхняя полка и ночь в дороге. Автобус, везущий меня в пригород по пыльной дороге. Иллюзии рассыпались и таяли. Я больше не была собой – нескладной и немного стеснительной девочкой, которая любила уроки литературы и играть в волейбол.

Наваждение рассеивалось.

Я становилась другой. Той самой девочкой, что боялась воды и ванных комнат. Что каждую ночь вспоминала мёртвый взгляд сестры.

Дед старел – он уже несколько месяцев не выходил в море. Всё чаще дремал в кресле, прикрыв глаза тонкими веками, расслабив морщинистые, обвитые венами руки. Русалка, заточённая в аквариум, не вернула ему молодость.

Отец всё больше пропадал в городе. А когда возвращался – спал или пил. Дед перестал обращать внимание даже на бутылки пива в доме.

Зато он постоянно наблюдал за русалкой. За тем, как она спит или пожирает рыбу. Сам мыл стекло аквариума, несмотря на боль в суставах. Кормил её каждый день, вертел в пальцах косичку-амулет из русалочьих волос.

Я приносила ему кофе, а русалка не обращала на меня внимания.

А я делала вид, что не обращаю внимания на неё.

Дни дома тянулись невероятно долго. В школе каждый час был насыщен событиями – уроки, прогулки, столовая, ночные перешёптывания с соседками. Дома я впервые столкнулась со скукой.

Я будто вернулась в детство. Листала книжки из домашней библиотеки, раскладывала пасьянсы на старом ковре. Носила деду кофе и помогала матери по дому.

Я пыталась больше говорить с матерью, предлагала ей выпить чаю, сходить по магазинам, сбежать из этого дома. Но она не реагировала. Временами она двигалась как сомнамбула, по несколько часов начищая раковину или протирая полы.

Каждый день я надеялась, что иллюзия развеется. Что это сон, и я проснусь на своей узкой кровати, а через полчаса – звонок будильника, и пора бежать на уроки. Что я общаюсь с девочками, тороплюсь учиться и жить, а мир – снова понятный и яркий.

Но переворачивались листы календаря. Наступил июль. Снова я безуспешно попыталась разговорить мать, кинула взгляд на отца, уснувшего в кресле, и поняла – иллюзии не развеиваются сами по себе.

Их приходится развеивать.

В этот раз я взяла не камень. В кладовке нашёлся небольшой лом – намного лучше камня.

Аквариум роскошной драгоценностью блестел во дворе. Дед дремал рядом, в кресле, оставленном на солнце.

Я подошла к русалке. Отец, спящий в окружении бутылок. Мать, одиноко сидящая на кухне. Моя сестра по ту сторону стекла. Я. Усталые, безвольные тени.

И она посмотрела на меня.

Эти глаза оказались не пустыми. В них было всё. Океан и свобода. И клетка – аквариум. Грязная холодная вода и теснота, вечная теснота, из которой нельзя было выпрыгнуть на несколько секунд навстречу солнцу. А потом нырнуть в глубину, до самого каменистого дна.

У меня забрали сестру и детство. А у неё – всю жизнь.

Забрал он.

Я оглянулась на деда, спящего в кресле. На его морщины, обвисшую кожу на шее, редкие седые волосы.

И – я не смогла бы. На это у меня не хватило бы ненависти. Как тогда, после смерти сестры, когда я стояла у аквариума с камнем и не могла нанести удар.

И тогда русалка протянула ко мне ладонь. Она показала на лом в моей руке, а потом постучала по стеклу. И я поняла, что она готова, она всё ещё хочет умереть.

Я представила, как она будет задыхаться. Как моя сестра чувствовала холодную воду в своих лёгких. Месть, но я не хотела такой жестокой мести. Даже если хотела, всё равно не могла бы решиться.

Но она ударила хвостом, давно не блестящим, потускневшим в клетке. Дед прижимал к груди косичку, сплетённую из её волос – талисман, сила, отнятая у владелицы. Это было больно. Плохо. Ужасно.

Это было необходимо мне и ей.

Почему? Почему я ждала столько лет? Ведь могла сделать это так давно – размахнуться и ударить ломом о стекло.

Ещё. И ещё.

Пока вода не окатила бы холодом мои ноги. Пока запах затхлой рыбы не стал бы почти физически ощутимым

Её хвост задевал мои лодыжки. Её холодная, мокрая кожа, пока она билась, билась, наконец-то освобождаясь.

И дед, уронивший свою косичку и держащийся за сердце.

И моё тяжелое дыхание.

Иллюзия наконец-то рассеялась, а реальность снова казалась блестящей и чистой.

Как капли воды на свету полуденного солнца.