Глава шестая: Джейден

Я оставил огни Хармони в зеркале заднего вида, а покрытая льдом дорога впереди становилась все ухабистее и темнее. Дома в этой части города стояли маленькие, окруженные забором-рабицей и голыми деревьями, скребущими небо.

Мышцы плеч напряглись, когда я подъехал к трейлеру — внутри жилой части горел свет. Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. «Батя, возможно, вырубился, а не поджидает меня», — сказал я сам себе. Так было бы не в первый раз.

Я заглушил двигатель и спрятал конверт с подарочным сертификатом и наличными в бардачок. Приносить свидетельства щедрости Мартина Форда в трейлер — значит напрашиваться на кучу дерьма.

Я повернул ключ в замке и поморщился, когда дверь скрипнула. Заглянул внутрь, как укротитель львов, перед тем как войти в клетку. Батя сидел на диване. Сидел, вырубившись. Подбородок опущен на грудь, влажно храпит. Телевизор показывал новости. Вторая бутылка Old Crow присоединилась к первой на кофейном столике, тоже уже пустая. Воздух казался густым от сигаретного дыма.

Я выдохнул с облегчением. Тихо подкравшись, я выключил телевизор и свет. Я подумывал о том, чтобы уложить отца и накрыть одеялом, но по горькому опыту знал, что безопаснее просто оставить его одного. Не хотелось давать последнее представление «Эдипа» с разбитым носом.

Обогреватель тихо жужжал, но тепло, которое я почувствовал по возвращении, уже сходило на нет. В своей комнате я скинул ботинки и куртку и забрался в постель в одежде.

Мои мысли вернулись к представлению. Лоррен была права: я каждый вечер столько отдавал на сцене — столько гнева и сожалений. Выпускать все эти эмоции в театре было сродни очищению. Позволить боли Эдипа стать проводником моей собственной. Я столько отдавал, потому что у меня столько всего и было после смерти матери.

Я перевернулся на тонком матрасе, пытаясь не думать о том, каково бы было, если б мама присутствовала сегодня на спектакле, сегодня и каждый вечер. Возможно, батя был бы с ней и его склонность к жесткости и твердости еще бы не превратилась в нечто гнилое и отвратительное. Если бы она все еще была с ним. Мы бы все еще жили как раньше, в моем детстве, в одном из тех маленьких домиков, мимо которых я проходил по пути сюда, а не ютились бы в этом разваливающемся трейлере. Вместо пьяных криков и ярости воздух был бы наполнен маминым голосом, пока она работала в саду или подпевала радио. Она отвозила бы меня в «Скуп» за мороженым и «просто так».

Когда мама была жива, я любил Хармони. Саундтреком города был ее приятный голос, играющий на фоне жизни. Но ее заставили замолкнуть навсегда, и, когда она умерла, какая-то часть меня тоже затихла.

Я перевернулся на бок, поворачиваясь спиной к глупым фантазиям и глубже зарываясь в одеяла. Что сделано, то сделано. Она умерла, Хармони был адом, и единственный способ сбежать от несчастий и найти собственный голос — выбраться отсюда ко всем чертям.

«Мартин пригласил агентов по поиску талантов прослушать меня».

Мое актерское мастерство могло бы увести меня куда-нибудь. Я играл не для аплодисментов. От комплиментов мне становилось тошно. Но теперь я вспомнил вечерние овации, когда зал встал, и они не замолкали и не замолкали. Непрекращающиеся аплодисменты раздавались в моей голове, заглушая холодный ветер, свистящий под трейлером.

И прямо перед тем, как меня накрыл сон, я вспомнил золото волос Саманты Крибел, стоящей под театральной вывеской. Девушка смотрела на нее так, словно та хранила секреты вселенной.

* * *На следующее утро батя рано вышел из трейлера. Я наблюдал за ним через кухонное окно, пока он шел мимо рядов брошенных машин во дворе. Он был похож на маленькое пятно в армейской зеленой куртке и красной охотничьей кепке. Из его рта паром вырывалась дыхание.

Он часто бродил по кладбищу своего бизнеса, словно плакальщик среди надгробий. Грустил о надеждах и мечтах. Скорбил по моей матери. Я мог бы посочувствовать ему, если бы слишком хорошо не знал, что он вернётся, рассердившись из-за неудачного бизнеса и дерьмовой судьбы, подаренной ему миром. И выместит злость на мне.

Я коснулся пальцами шрама на подбородке, почти полностью скрытого маленькой бородкой. Сюда батя однажды попал, кинув в меня лампой. В другой раз он принес железный штык со свалки, требуя, чтобы я нашел побольше и сдал на переработку. Когда я недостаточно быстро убежал, он сломал мне руку. Я играл «Смерть коммивояжера» в гипсе.

Когда он замахнулся на меня в последний раз, я ударил его в ответ и оставил с фингалом, которым он хвастался в таверне «Ника». Потом пошли слухи в школе. Я был жестоким, легко теряющим контроль и любящим подраться, как и мой старик. Но никто ко мне не лез, а именно это мне и нравилось.

Я отвернулся от окна и принял душ в крошечной ванной трейлера, отмораживая яйца, — сквозь щели в раме проникал холодный воздух. Я вытерся и быстро оделся, надев те же джинсы, что и прошлым вечером. Я натянул чистую футболку, на нее толстовку, потом куртку.

Батя только заходил, когда я собрался выйти.

— Куда ты? — спросил он, перегораживая выход.

— На улицу, — сказал я. — Потом на работу в театр. Потом на спектакль.

— На улицу, — он выдохнул струйку дыма, загнав меня обратно в трейлер. — Это «на улицу» подразумевает одну чертову минуту работы на заправке? — он ткнул большим пальцем за спину, показывая на двор. — Или проверку автоответчика на предмет заказов автозапчастей? Здесь ржавеет хороший товар, пока ты танцуешь на сцене.

Я сжал зубы. Нам уже шесть месяцев не звонили на свалку ради деталей. Наш бизнес заключался в том, что батя сидел на заправке Wexx каждое воскресенье, а я снимал на свалке части ржавеющего металлолома, которые можно снова использовать. Никто не приезжал заправиться, и я уже сотни раз проходил через этот разговор.

— Я не могу снять их, когда они заледенели, — ответил я.

— Бред. У нас акры потенциальной прибыли могут испортиться из-за твоей ленивой задницы.

У меня задергалась челюсть. На груду металлолома в моем грузовике не купишь и пачки сигарет. С такими дерьмовыми расценками мне понадобятся недели, чтобы загрузить и вывезти достаточно металлолома на переработку и заработать хоть что-то.

— Я больше зарабатываю в театре, — ответил я. — А когда растает снег, мы сможем снова начать отвозить металл на переработку.

«А ты мог бы заниматься заправкой, как указано в твоем контракте франшизы».

Лицо бати покраснело, и я подумал, что он может что-то выкинуть. Я подтянулся и вскинул подбородок. При росте метр восемьдесят я возвышался над ним. С тех пор как он сломал мне руку три года назад, я стал заниматься подъемом тяжестей, чтобы заставить его дважды подумать, прежде чем снова связаться со мной.

Но он был трезв. Какие бы остатки приличия в нем еще ни оставались — а их было не много, — этим утром они не утонули в выпивке. Пока что. Он протолкнулся мимо меня, и в нос ударил запах виски и затхлого сигаретного дыма.

— Тогда убирайся отсюда ко всем чертям. Бесполезный. Я не хочу видеть тебя.

«Это чувство взаимно», — сказал я себе и, уходя, захлопнул за собой дверь. Я покинул трейлер в целости и сохранности, но чувствовал себя так, словно он ударил меня прямо в чертову грудь.

* * *Я поехал в Брэкстон. В магазине одежды «Аутпост» я купил две новые пары джинсов, носки и белье. Женщина за стойкой сказала, что на карте у меня осталось пятьдесят долларов.

«Боже, Марти».

Я оставил ей свои покупки и пошел в детский отдел. Там я нашел непромокаемую зимнюю куртку — хорошую, а не какое-то дешевое дерьмо — яркого синего цвета, на распродаже за 45,99 долларов. Я поднял ее, чтобы оценить размер, а потом отнес на кассу.

— Для вашего маленького брата? — спросила она, обнуляя карту.

— Ага, — ответил я.

Она улыбнулась.

— Как мило.

В ресторанном дворике торгового центра я купил кусочек пиццы и напиток «Доктор Пеппер», а потом направился обратно в Хармони. У меня еще был час до работы в театре. Я свернул в свою часть города, выбрав привычную дорогу мимо восточной части «Автосвалки Хосслера». В дальнем конце, где забор свалки служил задним двором ряду маленьких домиков, я припарковался и вышел.

Перевернутый старый проржавевший пикап лежал, навалившись на забор, сетку-рабицу. Словно забытый реквизит из фильма. Из кабинки я услышал голос, тихо напевающий «Feeling good» Нины Симон.

Я приложил два пальца к губам и издал низкий свист.

Пение остановилась, и Бенни Ходжс выбрался из грузовика. Он широко улыбнулся, его зубы засияли белым на темной коже, а потом улыбка снова превратилась в скучное безразличие тринадцатилетнего.

— Что случилось, брат? — спросил он, вытирая руки о джинсы, а затем предлагая мне стукнуться кулаками. — С днем рождения.

— Спасибо.

— Мама тебе кое-что приготовила. Подожди, дай я принесу.

Он нырнул в отверстие забора-рабицы. Его слишком тонкое пальто развевалось позади, пока он бежал по примятой снегом траве. Он зашел в дом и вышел с маленьким круглым тортом на тарелке под полиэтиленовой оберткой. Из кармана Бенни торчали вилки и дребезжали, пока он бежал.

Он снова пролез под забором и протянул мне торт. На нем была белая, с сырным кремом, глазурь и оранжевая надпись неаккуратным мальчишеским почерком: «С днем рождения».

— Морковный торт, — сказал мой названый братишка, сияя. — Твой любимый, верно? И я сам написал слова.

— Спасибо, Бенни, — ответил я, и мое сердце сжалось. — Спасибо и Иоланде.

— Она на работе, но попросила передать тебе «С днем рождения». — Он уставился на меня, и в его темно-карих глазах читалось нескрываемое желание. — Мы сейчас возьмемся за него, да?

Я засмеялся.

— Да, давай сделаем это. Но сначала…

Я отложил торт на шину грузовой фуры и достал пакет из «Аутпоста». Бенни подозрительно уставился на него.

— Что это?

— Куртка.

— Сейчас мой день рождения или твой?

Я протянул пакет.

— Твоя слишком тонкая. Бери.

Он колебался. Гордость не давала ему поднять руки.

Я вздохнул.

— Твоя мама заботится о том, чтобы у тебя была крыша над головой?

— Ага.

— И еда на тарелке?

Он кивнул.

— Точно, — ответил я. — А как часто она делает что-то для меня и бати?

Бенни поскреб пальцем подбородок.

— Раз в неделю?

— По меньшей мере. Это за то, что она заботится о нас, — я протянул пакет. — Теперь мы о ней позаботимся. Бери.

Он взял пакет.

— Дети в школе издевались надо мной… — Он снял старое пальто и надел новую куртку. Застегнул до подбородка и разгладил рукава. Он улыбнулся и на мгновение стал обычным ребенком, а не молодым человеком, которому пришлось быстро повзрослеть без отца.

— Она теплая, — сказал он.

— Хорошо.

Мы пожали руки, и он слегка приобнял меня, по-мужски хлопнув по спине.

— Спасибо, бро, — сказал он, его голос казался напряженным, и объятия продлились чуть дольше, чем нужно. Я позволил ему это.

Я встретил Бенни три года назад. Или, скорее, нашел его, тут, рядом с забором. Он съежился у фуры, плача по своему отцу, убитому в Афганистане, когда Бенни было всего пять. Он хотел поплакать где-то вдали от дома.

«Где мама не увидит и не станет волноваться», — сказал он тогда. Он рассказал мне, что его задача теперь заботиться о ней. Я сказал ему, что тоже забочусь о своем бате. С тех пор мы друзья.

Бенни отпустил меня и позволил сентиментальному мгновению растаять в холодном воздухе.

— Как школа на этой неделе? — спросил я, пока мы ели торт.

— Норм, — ответил Бенни. — Контрольная по наукам.

— И?

— Эм.

— Ты слишком умный для «Эм». Работай усерднее. Ты же держишься подальше от неприятностей?

— Ага. А ты?

Я взглянул на него, приподняв брови.

— Всегда.

Он засмеялся.

— Ага, точно. Кто твоя новая девушка на этой неделе?

— У меня ее нет.

— Чушь. Ты король секс-встреч.

— Твоя мама знает, что ты так говоришь?

— Нет.

— Ну как же?

Он пожал плечами:

— Ей все равно.

Судя по тому, что я знал об Иоланде Ходжс, ей было совсем не все равно. Еще ей было не безразлично, какой пример я подаю ее сыну. Но однажды вечером я позволил ему поиграть с моим телефоном, и он увидел сообщения не по возрасту от одной из девушек, с которой я иногда проводил ночи. Чтобы снять напряжение.

Естественно, Бенни задал тысячу вопросов. Тогда я не стал ему врать и сейчас не собирался.

— Послушай, — сказал я, пытаясь произнести умные слова. Моя челюсть работала словно на ржавых петлях. — Ты должен хорошо обращаться со всеми девушками. Что бы то ни было. Когда бы то ни было.

— Хорошо.

— Я не шучу. Девушки, которых я…

— Трахаешь? Чпокаешь? Занимаешься сексом с которыми?

Я взглянул на него. Он широко улыбнулся мне.

— Да ладно, — ответил я. — Эти девушки. Мы понимаем друг друга. Это нормально, что я не держусь рядом, и не вожу их на свидания, и не звоню им все время. Они не мои девушки и не ждут этого. Иногда девушкам нравится…

— Трахаться? Чпокаться? Заниматься сексом?

Я засмеялся.

— Да. Именно так. В этом нет ничего плохого, пока все довольны, понятно?

Бенни внимательно посмотрел на меня, нахмурившись.

— Почему ты устраиваешь мне эти внеклассные занятия?

— Это важно.

Он подумал об этом, а потом пожал плечами.

— Ладно.

Мы ели торт, когда солнце прорвалось через серость и засияло на поверхности ржавого пикапа. Бенни стал напевать «Feeling good».

— С каких пор ты слушаешь Нину Симон? — спросил я.

Он моргнул.

— Кого?

— Певицу, чью песню ты поешь.

— Не знаю никакой Нины. Я услышал ее в видео Jay-Z.

— Думаю, сойдет и так.

— Сегодня вечером твой последний спектакль? — спросил он.

— Последний Эдип, да.

— Тебе грустно из-за этого?

— Не очень, — ответил я.

По какой-то причине ко мне вернулись воспоминания об Саманте Крибел, стоящей около театра с программкой в руке.

Я взглянул на Бенни, его щеку, испачканную глазурью, и улыбнулся.

— Это был хороший день рождения.