Как закалялась сталь

Машина рванула с места, разрезая предрассветную мглу Лондона. Стеклоочистители монотонно смахивали с лобового стекла морось, превращающуюся в колкий снег. В салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением печки и сдавленным дыханием Лив.

Она сидела, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья. Внутри нее все дрожало. Это была не просто дрожь — это было мелкое, предательское вибрирование каждой клеточки, будто по нервам пропустили ток. Сводило челюсть, и она с силой сжимала зубы, чтобы они не выдали ее стуком. Ладони были влажными, и она с отвращением вытерла их о джинсы, вспоминая о порезе — назойливое, напоминание о ее уязвимости.

Она пыталась дышать глубже, как учила своих пациентов: вдох на четыре счета, задержка, выдох. Но воздух словно не доходил до легких, застревая комком в горле. Перед глазами снова и снова всплывало то лицо. Ее лицо. Мокрые волосы, прилипшие к мраморно-бледной коже. Полуоткрытые глаза, с застывшим в них окаменелым ужасом.

Джиллиан Шоу. Незнакомое имя билось в висках в такт стуку дворников. Шоу. Шоу. Шоу. Совпадение? Нет.

Мадс молча вел машину, его профиль в свете фонарей оставался таким же резким и непроницаемым. Но теперь-то она знала, что скрывается за этой маской. Та же дрожь, которую он подавлял железной волей. Он одним движением сбросил с себя пиджак, бросил его ей на колени.

— Замерзнешь, — бросил он коротко, не глядя.

Пиджак был тяжелым, еще хранил тепло его тела. Лив машинально натянула его на плечи. Тяжелая ткань на секунду придавила дрожь, как утяжеленное одеяло.

Она смотрела на город за окном. Огни размывались в слепящие полосы.

Лив сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Острая боль на секунду пронзила туман паники. Хорошо. Боль — это якорь. Она сосредоточилась на этом ощущении, на том, как ткань бинта впивается в рану. Вдох. Выдох.

Мадс резко свернул на почти пустую улицу, и его рука на мгновение легла на ручку КПП рядом с ее коленом. Непринужденно, случайно.

— Почти приехали, — его голос прозвучал хрипло, вырывая ее из оцепенения.

Лив кивнула. Она выпрямилась на сиденье и собрала волосы в тугой хвост резким, почти болезненным движением. Дрожь никуда не делась, но теперь она была не снаружи, а внутри, сжатая в тугой, раскаленный шар в самой глубине ее существа. Ее взгляд упал на отражение в зеркале заднего вида — бледное лицо, огромные глаза, в которых плясали отблески городских огней. Но в них уже не было паники. Только беспощадная решимость.

Она потянулась к сумке, нащупала холодный металл пистолета. Это её слегка успокоило.

Машина замерла у неприметного служебного входа, отмеченного лишь тусклой табличкой «Патологоанатомическое отделение».

— Готова? — спросил Мадс, заглушая двигатель.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Лив сделала последний глубокий вдох — Да, —и ее голос прозвучал чужим, но твердым. — Ведем меня к себе.

Мадс резко открыл свою дверь, и в салон ворвался ледяной, пропитанный запахом хлора и сырости воздух. Он обошел машину и, не дав Лив опомниться, распахнул ее дверь. Его рука на мгновение легла ей на локоть — жест не столько поддерживающий, сколько направляющий, готовый поймать, если ее ноги подкосятся.

Они быстрыми шагами пересекли асфальт, освещенный тусклым желтым светом одинокого фонаря. Мадс ключом-картой провел по считывателю у неприметной металлической двери. Раздался сухой щелчок. Он толкнул тяжелую дверь плечом, и их поглотило яркое, безжалостно-холодное освещение длинного стерильного коридора.

Воздух внутри был густым и неподвижным. Запах — сложный, многослойный коктейль из хлорки, формалина, подгоревшего кофе и чего-то сладковатого, органического, что щекотало ноздри и оседало на горле. Где-то вдалеке гудели холодильные установки, их низкий гул отдавался в костях.

Они прошли мимо рядов стальных дверей с номерами. Мадс без колебаний свернул к одной из них и снова приложил карту. На этот раз дверь открылась в небольшой предбанник, где висели защитные костюмы и маски.

За второй дверью их встретил знакомый Мадсу патологоанатом — тот самый, доктор Греггс. Он стоял, склонившись над металлическим столом, на котором под яркой лампой лежало неподвижное тело, накрытое простыней до подбородка. В руках у него был планшет, он что-то в него вбивал, жуя мятную жвачку.

— А, Миккельсен, — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Не терпится увидеть нашу новенькую? Прелесть, не правда ли? Почти как с обложки, только мертвая.

Он наконец поднял на них глаза. Его взгляд скользнул по Лив, задержался на ее бледном лице на секунду дольше, чем на ком-либо другом, но не выразил ни удивления, ни сочувствия. Профессиональная бесстрастность.

— Доктор Шоу, — представил ее Мадс, его голос прозвучал как скрежет по металлу.— О, однофамилица? — Греггс хмыкнул и ткнул стилусом в сторону тела. — Ну, тогда вам особенно интересно будет. Знакомьтесь. Ваша копия, но с браком.

Он резким движением сдернул простыню.

Лив услышала, как где-то внутри у нее что-то щелкнуло, и мир сузился до ярко освещенного стола.

Тело лежало на холодном металле, бледное, почти восковое под слепящим светом ламп. Кожа имела странный, сероватый оттенок, местами проступали сине-фиолетовые пятна — трупные гипостазы, осевшие на спине и боках, куда стекала кровь. Волосы, темные и густые, точно такие же, как у Лив, были все еще влажными, растрепанными, прилипли к вискам и шее, кое-где в них застряли мелкие травинки и речной ил.

Но самое ужасное было лицо.

Оно было ее лицом. Тот же овал, те же скулы, тот же разрез глаз. Но все черты были застывшей, безжизненной маской. Кожа натянута, губы, некогда, наверное, полные, были иссиня-бледными, тонкими, слегка приоткрытыми. Ресницы, слипшиеся от воды, отбрасывали крошечные тени на мраморные щеки.

Греггс ткнул стилусом в шею.

— Смотрите, аккуратная работа. Никакой лишней крови, никакой грубой силы. Типичное удушение, вероятно, сзади, петлей или удавкой. Смотрите, вот след — тонкий, аккуратный. Профессионал. Или очень старательный любитель.

Он передвинул стилус к лицу.

— А вот это уже почерк нашего друга. Видите? Верхние резцы. Аккуратно вырваны, почти хирургически. Корни, смотрите, остались целыми. Не сувенир, нет. Он их, скорее всего, выбросил.

Лив не отрывала взгляда от этого лица. Ее собственные черты, искаженные смертью, смотрели на нее пустыми, остекленевшими глазами. Радужки были затянуты молочно-белой пеленой. В них отражался безжалостный свет лампы, но не было ни мысли, ни души, ничего.

Она чувствовала, как холодный пот стекает по ее спине под одеждой. Ноги снова стали ватными. Дрожь, которую она с таким трудом подавила в машине, вернулась с удвоенной силой, сжимая горло. Она слышала голос Греггса, доносящийся как будто сквозь толщу воды:

— В желудке — вода из Темзы, немного ила. Никаких следов наркотиков, алкоголя. Здоровая была женщина. Сильная. Боролась, судя по ссадинам на костяшках пальцев. Но... не сильно помогло.

Мадс стоял рядом, молчаливый и напряженный, как струна. Его взгляд метался между телом и Лив, будто он пытался одновременно изучать улики и ловить ее, если она рухнет.

— Время? — резко спросил он, прерывая монолог патологоанатома.— Где-то между десятью вечера и полуночью. Вода и холод внесли свои коррективы, но не сильно. — Греггс пожал плечами. — Этого достаточно для вас, детектив? Или хотите, я ее взвесил и измерил? Может, спою колыбельную?

Лив не выдержала. Она резко отшатнулась от стола, зажала рот рукой. Мир поплыл. Она услышала, как Мадс что-то резко и тихо сказал Греггсу, и тот наконец замолчал, раздраженно хмыкнув.

— Выйдем, — тихо, но твердо сказал Мадс, взяв ее за локоть.

Он развернул ее от стола, от этого воскового двойника и повел к выходу. Лив шла, не оглядываясь, чувствуя на спине тяжелый, безжизненный взгляд пустых глаз.

Дверь морга с глухим стуком захлопнулась за спиной, отсекая яркий свет и сладковато-трупный запах. Но в стерильном, пустом коридоре с кафельным полом и голыми стенами стало еще страшнее. Тишина давила на уши, и в ней звенело эхо слов патологоанатома.

Лив прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел. Горло сжалось в спазме. Перед глазами снова и снова всплывало восковое тело.

— Я не могу, — выдохнула она, и голос сорвался в предательский шепот, полный слез, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Мадс, я не могу это видеть. Я не могу...

Она сжала виски пальцами, чувствуя, как мир плывет и раскалывается. Дрожь, которую она едва сдерживала у стола, вырвалась наружу — мелкая, неконтролируемая, сотрясающая все тело. Она чувствовала себя абсолютно голой, беззащитной перед этим ужасом.

Мадс стоял перед ней, его собственное лицо было искажено внутренней борьбой.

— Я знаю, — его голос прозвучал хрипло, почти неслышно. Он сделал шаг вперед, его руки поднялись, замерли в нерешительности. — Я не должен был вести тебя сюда. Это была ошибка.

Его руки обхватили ее, сильные, твердые, прижимая к своей груди. Он не просто обнял — он заключил ее в крепкий, почти болезненный охранный круг.

Лив замерла на секунду, все еще напряженная, вся — один сплошной нерв. Она тряслась в его объятиях, как в лихорадке, ее мелкая дрожь отдавалась в его груди. Он не говорил ничего. Просто держал. Крепче. Тепло его тела просачивалось сквозь ткань ее одежды.

И постепенно, очень медленно, лед внутри нее начал таять. Железные тиски, сжимавшие грудь, ослабели. Она сделала глубокий, сдавленный всхлип и, наконец, обмякла. Ее лоб уткнулся в его плечо, пальцы разжались и вцепились в мятую ткань его рубашки, не чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться.

Они стояли так в гулкой тишине больничного коридора — два сломленных войной солдата, нашедшие на мгновение точку опоры друг в друге.

Первый отошел Мадс. Он разжал объятия, но его руки еще на секунду задержались на ее плечах, как бы проверяя, что она не рассыплется. Его взгляд был серьезным, темным, но уже без той панической ярости.

— Без тебя я никогда не закончу это дело, Лив, — сказал он тихо, почти настойчиво. — Я не смогу. И все станет только хуже.

Он отступил на шаг, дав ей пространство. Воздух между ними снова стал холодным.

Лив медленно выпрямилась, смахнула ладонью предательскую слезу с щеки. Дрожь утихла, оставив после себя странную, звенящую пустоту и... ясность.

— Я знаю, — просто сказала она. Ее голос все еще дрожал, но в нем появилась сталь. — Я тоже не смогу без тебя. Значит, нам некуда деваться.

Они развернулись и вышли на улицу.

Машина резко тронулась, вырываясь из клаустрофобии больничного паркинга на пустынные утренние улицы. Первые лучи солнца, слабые и размытые, бились в лобовое стекло, не в силах прогнать ночной холод, въевшийся в стекло.

— Результаты токсикологии и полный протокол вскрытия будут только к обеду, — его голос прозвучал хрипло после долгого молчания. Он провел рукой по лицу, смахивая усталость. — Мы валимся с ног. Бессмысленно сейчас метаться.

Он посмотрел на нее быстрым, оценивающим взглядом. — Поезжай ко мне. Переночуешь. Так... спокойнее будет. Обоим.

Лив ожидала протеста внутри себя. Возмущения, неловкости, чего угодно. Но не пришло ничего. Только глубокая, всепоглощающая усталость и пустота, в которой его слова прозвучали не как предложение, а как констатация единственно возможного факта. Ее собственная квартира теперь казалась ей ловушкой, холодной и беззащитной.

— Да, — ответила она тихо, почти не думая, глядя на убегающие за окном тротуары. — Хорошо.

Мадс лишь кивнул, свернул на следующем перекрестке. Они ехали молча, но это молчание уже не было напряженным. Оно было усталым, общим.

Через двадцать минут он заглушил двигатель на тихой улочке, застроенной неброскими таунхаусами. Его дом был таким же, как и он сам — ничем не примечательным снаружи, строгим, без декора и лишних деталей. Кирпич, темная дверь, два этажа. Он вышел, обходя машину, чтобы открыть ей дверь, но она уже была на улице, подняв воротник пиджака против колючего ветра.

Ключ с глухим щелчком повернулся в замке. Мадс отодвинул тяжелую дверь, пропуская ее вперед в прохладную полутьму прихожей.

— Заходи, — сказал он, и его голос прозвучал как простое приглашение человека, вернувшегося домой.

Лив переступила порог, и дверь с глухим стуком закрылась за ней, отрезая от остального мира. Она замерла в маленькой прихожей, ощущая под ногами жесткий коврик. Воздух пахнет чистотой. На вешалке висит одинокий черный плащ, на полке под зеркалом лежат ключи и пачка нераспечатанной почты. Ничего лишнего.

Она прошла в гостиную. Комната поражает своей строгостью. Книжные полки до потолка заставлены томами в одинаковых темных переплетах — уголовные кодексы, криминалистика, психиатрия, пара каких-то романов. Простой диван с серым чехлом, кожаное кресло с потертыми подлокотниками. Лив провела рукой по деревянной поверхности. На стеклянном кофейном столе лежит стопка криминальных журналов, аккуратно выровненных по краю. Но главное — вся стена занята огромной картой Лондона, испещренной булавками, пометками и нитями. Здесь жил не человек — здесь жила его одержимость.

Послышался щелчок выключателя из соседней комнаты. Лив пошла на звук и увидела Мадса на кухне. Он стоял у раковины, наполняя старый металлический чайник водой. Его движения точные, экономные. Кухня такая же строгая — чистые столешницы, посуда за стеклом шкафчика расставлена по порядку. На холодильнике нет ни одного магнита, только список дел, приколотый простой кнопкой.

Он поставил чайник на конфорку, повернул ручку плиты. Синий огонь вспыхивает с тихим шипением. Только теперь он обернулся к ней, прислонившись к столешнице. Его лицо в свете кухонной лампы казалось еще более уставшим. Он смотрел на нее молча, давая ей время освоиться в его пространстве. Чайник начал набирать голос, обещая тепло.

Мадс поставил кружки на стол с глухим стуком. Он не смотрел на нее, уставившись в окно, за которым клубился лондонский туман.

— Я посплю на диване, — его голос прозвучал хрипло, отрезая все возможные пути.

Он двинулся было к шкафу за бельем, но Лив не сдвинулась с места, преградив ему путь в дверном проеме. Они оказались слишком близко. Слишком. Она видела усталые морщины у его глаз, чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки.

— Мадс, — просто сказала она.

Он замер, его взгляд наконец упал на нее.

— Это неправильно, — прошептал он, но его руки сами потянулись к ней, легли на ее талию, не решаясь притянуть, но и не в силах отпустить. — Ты в шоке. Я... я твой следователь. Лив, это неправильно.

Она не отступила. Подняла руку, коснулась его щеки. Кожа под ее пальцами была шершавой, горячей.

— Нет, — тихо, но с железной уверенностью сказала она. — Это самое правильное, что происходит сейчас. Единственное, что имеет смысл.

Ее слова будто сломали в нем какую-то последнюю преграду. Он наклонился и поймал ее губы в отчаянном, жадном поцелуе. В нем была вся ярость этого дня, вся боль прошлых лет, вся надежда на то, что они еще живы.

Но через мгновение он резко оторвался, отшатнулся назад, будто обжегшись.

— Нет. Я не могу. Не так. Не сейчас.Чайник предательски завыл, развеяв пелену.

Лив не стала его удерживать. Она просто стояла, дыша чуть сбивчиво, глядя на него.

Они стояли в тишине, и напряжение медленно растворялось, сменяясь странным, хрупким спокойствием. Мадс не отпускал ее, и она не торопилась вырываться из этого круга. Его дыхание выровнялось, стало глубже.

— Чай остыл, — наконец прошептал он ей в волосы. — И черт с ним, — так же тихо ответила Лив.

Он медленно, будто боясь спугнуть момент, отпустил ее, но взял за руку. Его пальцы сплелись с ее пальцами — осторожно, но твердо. Он повел ее в гостиную, к тому самому дивану.

— Посидим, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как предложение перемирия. С собой. С миром. Ненадолго.

Он усадил ее на диван, а сам опустился рядом, не слишком близко, но и не далеко. Достаточно, чтобы чувствовать ее тепло. Он снял ботинки, откинулся на спинку и закрыл глаза. Просто на секунду. Просто чтобы перестать быть детективом, охотником, машиной.

Лив последовала его примеру, сняла туфли и поджала под себя ноги. Она смотрела на него — на его лицо, с которого наконец сползло привычное напряжение. Он выглядел моложе. Уязвимее. Человечнее.

Она не знала, сколько времени прошло — может, десять минут, может, полчаса. Они не говорили. Где-то за окном проехала машина, послышались чьи-то шаги. Обычные звуки обычного мира, от которого они отгородились на эти несколько мгновений.

Мадс открыл глаза и повернул голову к ней. — Спишь? — Нет, — улыбнулась Лив. — Просто... тихо.

Он кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, по ее растрепавшимся волосам, по простой, мятой блузке. Не оценивающе, а... с любопытством. Будто видел ее впервые не как жертву, не как консультанта, а просто как женщину. И в его взгляде не было страсти — было понимание.

Он потянулся к стопке журналов на столе, достал оттуда не «Полицейскую хронику», а старую, потрепанную книгу в мягкой обложке — сборник стихов Йейтса. — Отец любил, — коротко объяснил он, заметив ее удивленный взгляд. — Иногда перечитываю.

Он не стал читать вслух. Просто положил книгу на колени, и они снова погрузились в тишину. Но теперь она была другой — наполненной не пустотой, а странным, немым диалогом.

Лив закрыла глаза, чувствуя тяжесть век. Впервые за долгие дни ее сознание не металось в поисках ответов, не цеплялось за страхи. Оно просто отдыхало. И где-то на границе сна она почувствовала, как его пальцы осторожно касаются ее руки — не требуя ничего, просто напоминая: ты не одна. И это было больше, чем любая страсть. Это было спасение.