5.

Бесконечность. Хренову бесконечность мои ноги считают ступени вверх. Иногда я считаю вместе с ними, сбиваюсь где-то за тысячной меткой, и вновь просто переставляю ноги. После ожесточённой борьбы с чёрной аморфной хуйнёй, тело налито тяжестью. А после пиздалиарда ступеней — ещё и болью. Я дико устал, зверски хочу жрать, но мне ничего иного не остаётся. Только считать гнилые доски. В лестничном пролёте неизвестности, я плюхаюсь на верхнюю ступень, совершенно без сил. Где я так облажался? За что мне весь этот путь в никуда? Конечно, я никогда не был идеальным. Да и кто был? Люди — твари. Чем дальше продвигались стрелки моего времени, мотая круг за кругом, год за годом, тем больше я в этом убеждался. Встречались на этих кругах и те, кто заставлял меня усомниться в этом убеждении. Но их явление было крайне мимолётно, и слишком мало их было, чтобы преклонить чашу весов. Такие лучики света, всегда проходят мимо меня, оставив тварям вокруг возможность править балом. Совсем не то, о чём я мечтал. И мечтал ли? Всё, чего я хотел - выкарабкаться из блядской клоаки в не менее блядскую и грязную, но в которой хотя бы не нужно каждый день парить мозги, чтобы пожрать, где бы копейку урвать, и как бы вообще не сдохнуть до конца грёбаной недели. И это даже не цель, это глупые грёзы, крутящие пластику в голове перед сном, – и ты проживаешь пару вариаций жизни, отличных от реального дерьма, прежде чем отрубиться. Глупые грёзы, которым никогда не суждено сбыться. Все эти чёртовы мечты, как падающие звёзды: огромные, недосягаемые, они вдруг теряют равновесие, и падают камнем вниз, сгорая и уменьшаясь до размеров долбаного огорчения. И то, что казалось великим вдалеке, становится ничтожным, рухнув вниз, не в руки, и ни к ногам, а словно ебашут прямо в темя, проплавляют насквозь, — и все стремления в жопу. Постоянно. Или я только убеждаю себя в этом, чтобы разочарование не довело меня до отчаяния. Я просто ссыкло, я боюсь мечтать, полностью увереный, что любой из грёбаных грёз суждено разбиться, оставив невхерческий кратер от столкновения с завышенными ожиданиями.

Сижу на ступеньке, в месте, так чертовски похожем на ад, обхватив ноющий с голодухи от боли живот, и понимаю, что я не перейду перевал бездны. Просто потому что это я. Потому что лузер и слабак, потому что у меня и не было ни единого грёбаного шанса обрести свободу. Вот почему я был брошен жертвой на алтарь, вот почему я считаю ступени лестницы Ваала. Демонам как нельзя лучше видны все червоточины в сущностях человека. Мой порок — бесхребетность. Позади проносится тень, поднимая шаркающее эхо. «Мясо», — слышится шёпот, но кажется только в моей голове. Как есть кусок мяса, кожаный мешок наполненный потрохами, стоит вспороть брюхо, как повалится ливер, — вот и весть, блядь, богатый внутренний мир. Мне бы подняться и продолжить путь, но голова кругом от обезвоживания и чудовищного голода. Кажется, ещё чуть-чуть и меня сморит сон. Я больше не могу идти. Хочется вернуться в пустую комнату ожидания смерти, полную тлена, и безропотно дождавшись грёбаного конца, породниться с прахом, или просто свернуться в клубок прямо здесь и уснуть навсегда.

За спиной вновь ходят тени, отбрасывая мрачные силуэты на обшарпанные стены; они всё мельтешат туда-сюда, шепчутся и приглушенно хихикают, скрипучими, как проржавевшие петли, голосами. Кажись, у меня начались глюки от голода.

— Мясо, — мерзко шипит прямо над ухом, — кушать...

Я поворачиваю голову на шипение, и оказываюсь лицом к лицу с морщинистой бледной мордой. Она кривит иссушенные, как урюк, губы в улыбке, и мутные зенки, подёрнутые склизкой желтоватой плёнкой, горят безумием.

— Ням-ням, — шамкает сморщенный рот, источая зловоние, и что-то с силой врезается в мой затылок. Сознание расплывается, но не исчезает. Перед разрозненным взором мелькает потолок, меня куда-то волокут, и я ничего не могу сделать напрочь оглушённый. Голоса смеются, бормочут неразборчиво. Голоса скрипучие и сухие.

— Тощенький.

— Слабенький.

— Его б откормить.

— Откормить, откормить...

Меня швыряет в какую-то каморку, абсолютно тёмную, словно в утробу тьмы, я ударяюсь позвоночником и башкой обо что-то твёрдое, так что звенит в ушах, и тьму озаряют искры из глаз. Неуловимый полёт болезненной стрелы, сквозь вакуум, и я больше ничего.

***

Гулкий пульс колотит прямо по вискам. Невыносимая вонь, с едким оттенком аммиака, врезаясь в ноздри, заполняет лёгкие тяжёлой вязкой эссенцией. Пытаясь продрать шары, но веки налиты свинцом. Тело болезненно, ноет, я, словно всю ночь провалялся на жёстком бетонном полу. Минуточку. Я в натуре лежу на холодном бетонном полу.

Заставляю свою тощую тушку пошевелиться, с трудом открываю глаза, их режет свет, как острым лезвием бритвы. Приподнимаюсь на локте, чувствуя себя так хреново, как ещё в жизни не чувствовал. Всё нутро сковало спазмами, словно грёбаный желудок вывернулся наизнанку и скукожился. Зенки мало-мало привыкают к освещению, с каждым морганием, всё более блеклому. Просто лучик света в кромешной тьме, льющийся из оконца под самым потолком. Он пересекает манекены, выстроенные в ряд у противоположной стены. Когда до меня доходит, что это ни хрена не манекены, волосы шевелятся на затылке. На стальных крюках к потолку на цепях подвешены три человеческих тела. Одно истерзанное, с вырезанными кусками плоти, истекает кровью. Второе обезглавлено и линчёвано: красные мышцы и сухожилия, совершенно обескровлены, сухие, будто тщательно протёртые. Третье сочится гнилью и облеплена мухами, и судя по амбре, разломается оно никак не меньше недели. Четвёртый крюк болтается свободным, намекая мне на место в этой чёртовой коллекции. Кое-как сглотнув ком, застрявший поперёк глотки, я отползаю дальше, прижимаюсь к стене. Осматриваясь в полумраке бетонной коробки, примечаю железную дверь на вентиле. Взяв себя в руки, сам себе талдычу:

— Сука, не ссать. Это просто трупы, просто трупы — мёртвые не страшные, куда страшнее живые.

Поднимаюсь на ноги и, шатаясь, будто бухой кэп на палубе, плетусь по стеночке, к двери. Тело вообще чужое, ватное, но болит до костей, и слабость такая, что хоть блядь ползи до этой грёбаной двери. И холодно. Дикая стужа течёт по венам.

— Помоги... — раздаётся слабый хрип в тесной зловонной каморке, и я аж подпрыгиваю на месте.

— Что за хуйня?!

Вертя башкой, испугавшись нафиг, я, наконец, нахожу взглядом источник. Истекающее кровью тело пытается приподнять руку. Длань безвольно опадает, и грудь испускает шумный, свистящий воздух.

Затворный вентиль на двери медленно поворачивается, и петли издавая скрип, сливаются со скрипучим голосом:

— Очухался?..

Я ищу взглядом хоть что-то, чем можно вооружиться, но всё, что мне доступно — четвёртый крюк. И хрена с два я его оторву, в таком-то изможденном состояние.

В каморку прокрадываются две скрюченные бабки в чёрных баллонах, ковыляя и не сводя с меня мутных водянистых зенок. Ебануться можно. А как они вообще умудрились меня сюда приволочь? Ещё же оглушили!

Я метаю взгляд от одной к другой, и не вижу разницы. Они реально одинаковые, даже сморщены, кажется, идентично, и прихрамывают на одну и ту же ногу.

Искоса зыркнув на три экспоната бабок-некроманток, стараюсь следить за дистанцией, как между старухами, так и между трупами. Кочерёжки держаться ближе к выходу, и кажется, ближе подходить не собираются. И мне бы ринуться, напасть на них, сделать хоть что-то, но меня ноги еле держат, если б не стена, я б стопудово упал.

— Ну, что, милок, — протягивает одна из бабок, доставая из-за пазухи нож, — выбирай.

Она швыряет нож мне под ноги, и пятится к двери. Её двойняшка следом.

— Э, стопэ! — спохватился я. — А что выбирать-то?

— Выбирай, — повторяет бабка, гадко посмеиваясь, и захлопывает дверь. Вентиль поворачивается, запирая меня в каморке с тремя трупами. И с ножом.

Мне вмиг пришла в голову блестящая идея, использовать этот нож, чтобы при первой же возможности, прирезать к чёрту бабок, и свинтить отсюда. Да только у меня нет сил даже для самостоятельного шага. Сползаю по стеночке, царапая спину о бетон, подцепляю нож, и руки сводит судорогой. Я напрочь ослаб.

В голове медленно кружат странные мысли. Страшные мысли. Опасные. От таких сознание пронизывает трепетом, а по венам сотрутся адреналин. Минует, казалось, ни один час, а может быть день, когда мысли о том, как утолить мучительный голод и восстановить силы, становятся единственно верными.

На четвереньках подполз к линчёванному телу, висящему на крюке и, замахнувшись, насколько хватает сил, вонзаю нож в голенище. Лезвие лишь немного протыкает мышцу, но я не останавливаюсь, пытаясь отколупать хоть один кусок, протыкаю и режу.В конце концов, это происходит, и кусочек мяса оказывается в моей руке. Я даже не раздумываю, зверски изголодавшийся организм, вернулся к первобытным инстинктам, и движим только первой сигнальной системой, — примитивной и дикой. Запихиваю кусок в рот, равнодушный к запахам, обоняние давно уже отбил душный смрад, и ощущаю только жёсткую структуру мяса и солоновато-сладкий вкус на языке. Сводит небо, но я заставляю челюсти работать. Я, чёрт возьми, не намерен подыхать. Я выкарабкаюсь отсюда.

***

Хер его знает, сколько прошло времени. Свет в маленьком оконце сменялся тьмой множество раз, никак не меньше двух десятков, но я не уверен. Да и какая на хрен разница. Главное, времени было достаточно.Сидя в углу, я точу ножиком фалангу пальца, вырезаю какие-то насечки на косточке, от скуки, что складываются в орнамент. Чем еще заняться, если твоя компания: два полуразложившихся трупа, и один — обглоданный до скелета? Правильно, самое чертово время заняться творчеством. Можно ещё метать нож в мёртвые мишени, раз за разом, становясь более метким и ловким.

За дверью слышатся шорохи. Я настораживаюсь, приковывая взор к вентилю. Осторожно поднимаюсь во весь рост, крепко сжимая рукоять ножа. Чувствую себя хищником. На охоте. Бесшумно подкрадываюсь к двери. Вентиль приходит в движение, медленно поворачиваясь по часовой стрелке, и скрип петель взводит напряженные нервы до предела. Я бросаюсь вперёд, с варварским воплем, даже прежде чем в щели появляется край чёрного балахона. С остервенением набрасываюсь на бабку, целясь ножом в шею, следуя установке, перебить артерию. Завалив старую фурию на пол, по ту сторону каморки, я сталкиваюсь с не хилым сопротивлением. Старая карга, только с виду ветхая, на деле, она сильная, и даже очень. Она вцепляется пальцами в мои запястья, вгрызается зубами в руку с ножом, но я вырываюсь, и наношу удар. Удар за ударом. Ножом. В шею. Взор окропляет кровью, брызги разлетаются по стенам коридора, тёмно-красная жижа постепенно заливает пол. Бешеное дыхание, гоняя лёгкие, как меха, кружит голову. Я останавливаюсь, только напомнив себе, что она не одна.

Отпрянув, поднимаюсь на ноги. Смотрю на тело, захлёбывается кровью, на лицо, покрытое алой маской, и чувствую... ни черта. Я знаю, лишь то, что она не одна, и как с этим быть.

С конца коридора доносится то ли плач, то ли стон. Оставив её задыхаться в собственной крови, я крадусь на стонущий голос. Слышу хруст, и стены содрогаются от крика. С каждым шагом всё крепче впиваюсь в окровавленный нож, с каждым шагом ближе к проему из которого льётся тёплый свет.

Запах меди и соли, оставляет во рту знакомый привкус, и напоминает о голоде. Тишину нарушают только шорохи, и бормотание. Выглядываю из-за косяка. В помещении, похожем на обычную кухню, стоят столы и гарнитур заставлены эмалированными тазами и ведрами. За столом, сидя на табурете и что-то бубня под нос, вторая их дряхлых двойняшек срезает мясо с кости и кидает в здоровый таз на столе. На полу, застеленном плёнкой, наполовину расчленённый труп, обезглавленный, лишенный ног и рук; кровавая кисть свисает с края таза.

— Насчёт выбора, — привлекаю я внимание старой каннибалки, метясь ножом в её голову. — Я свой сделал.

***

И снова я на лестнице. Как же устал от сумасшествия, ужасов и обитателей чёртовой лестницы. Я ощущаю, что-то не так, иное внутри. В голове шестеренки меняют направление. Может, от всего пережитого, я превратился в похожую тварь, что живет в квартирах, мучает жертв, и при этом испытывает наслаждение. Может, я пройду еще парочку пролетов, побываю в нескольких лачугах очередных психопатов, и тогда превращусь в монстра, который будет жить по правилам мира лестницы. Моё искушение, когда я приду к намеченной точке.

Я конечно, не экстрасенс, но чёрт. Это же моя квартира, я стою возле двери, рядом лежит сумка. Мысли возвращаются к тому моменту, когда я обнаружил, что мама выгнала из дома. Она виновата во всем. С нее начались все беды. Сжимаю кулак и стучу, что есть, силы. Долго никто не подходит. Но я продолжаю бить, готов до крови на руках колотить.

— Открывай. Слышишь. Открывай, иначе я вынесу её к чёрту!

— Да, иду я, иду. Чего орешь?..

Она кряхтит, охает, когда пытается открыть дверь, толстыми пальцами. Засов щелкает, я вижу её, в старом грязном халате, с сигаретой во рту. Ничего не изменилось, вернее некоторые вещи нереально превратить в нечто иное, ибо дано и создано, и будет во веки веков. Так, и мать моя, навечно останется наркоманкой, алкоголичкой, что дубасила за любую шалость. Она никогда не сказала мне ласкового слова, всегда проклинала.

— Приперся выродок. Чего стоишь, заходи. Ушлёпок.

— Не зайду. За что? Почему ты меня ненавидишь?

— О, ты, что пришёл достать меня? Недоносок ты, понял? Всю жизнь мне испортил. Каждое мгновение проклинаю, что оставила тебя. Надо было задушить ублюдка.

— Почему?

— Заладил почему, да почему. Сто раз сказала, что ты — ублюдок. Папаша твой трахнул меня и сбежал. Оставил подарочек, подонок. И ты таким же вырос.

— Но ты меня воспитала, поэтому я такой. И не подонок, я... я...

— Лошара, неудачник, который обречен нажраться и сдохнуть в помойке. Да, да, я специально сделала все, чтобы твоя жизнь скатилась в дно, а ты плавал в дерьме.

Она начинает смеяться. Злые маленькие глаза, превращаются в узкие щелочки. Топает жирными ногами, и показывает на меня пальцем.

— Неудачник! Неудачник, неудачник. Иди сюда к мамочке. Я перережу тебе глотку, сучара. Ненавижу тебя. Выродок.

— И я тебя ненавижу. Ты — мой главный страх.

Я готов сделать шаг, перейти порог квартиры. Накинуться на нее и разбить голову, лупить до месива. Хочу, чтобы она заткнулась навечно. Никто не заслуживает эту женщину себе в матери. Она превратила мою жизнь в ад. Уничтожала, как личность, и тянула на дно. Она ненавидела меня день изо дня, разлагалась, и я задыхался от этой вони. Я стал ее тенью, и подчинился. Но теперь знаю, что должен сделать.

— Давай, недоносок, иди к маме. Отомсти мне, выпусти монстра наружу. Я породила тебя, гаденыш! Ты вывалился из моей пизды. Такой маленький, похожий на крысеныша. И пищал противно. Надо было, надо было. Что стоишь? Разве тебе не обидно? Иди же ко мне сынок!Я выпью твоей крови.

Хохочет. Кажется, хохот льется из стен, из пола, заполняет, каждую частицу внутри меня. Я вижу только её лицо: узкие губы и открытый рот, в котором редко мелькают гнилые зубы.

— Боишься? Ты всегда был трусом, как твой папаша. Кишка у тебя тонка!

На грани, чтобы переступить порог и сломать ей шею. Покончить со всем раз и навсегда. Пусть она заткнётся. Кричу в ответ, так громко, что есть сил. Она умолкает. Хлопает глазами, и на лице появляется улыбка.

— Неудачник!

Достала, сейчас, я ее задушу. Один шаг переступить порог, второй — кинуться и напасть на нее, третий — вцепиться в шею и сжимать. Слышать её кряхтение. Хочу, чтобы она умоляла о пощаде. Я делаю шаг. Дверь закрывается с грохотом. Теперь безумная улыбка появляется на моём лице.