Глава 3. Новый дом.

Сознание возвращалось к Ханне медленно, нехотя, словно продираясь сквозь густой, липкий туман. Первым ощущением стала тяжесть — свинцовая, пульсирующая боль в затылке, отдававшаяся глухим эхом в висках. Каждый удар сердца отзывался новым болезненным спазмом.

***

Она лежала на спине, уставившись в потолок, покрытый паутиной, слой за слоем, словно саваном. Серые бетонные плиты потолка пересекали глубокие трещины, напоминавшие молнии на грозовом небе. Воздух в легких был спертым, ледяным, пропитанным запахом старой пыли, затхлой влаги и едким, сладковато-химическим оттенком, от которого слегка першило в горле. Жесткий матрас под ней предательски скрипел при малейшем движении, а тонкая проволока от торчащей пружины больно впивалась ей в бок.

С трудом, с тихим стоном, Ханна приподнялась на локтях. Голова закружилась, в глазах поплыли темные пятна. Медленно, позволяя зрению сфокусироваться, она осмотрелась. Комната была маленькой, аскетичной, почти кельей. Голые бетонные стены, выкрашенные в унылый, выцветший серо-зеленый цвет, местами облупившиеся до основания, обнажая ржавую арматуру. Ни окон, ни картин, ни намека на что-то личное. Единственным источником света была тусклая, пыльная лампочка под массивным решетчатым колпаком в центре потолка, отбрасывающая длинные, пляшущие, уродливые тени.

И прямо напротив нее, на такой же убогой, скрипучей кровати, сидел парень.

Он не просто сидел — он был самым ярким, самым живым и одновременно самым пугающим предметом в этой унылой камере. Его нельзя было назвать просто симпатичным. Он был красив. Красив так, что это било наповал, как удар током, и от этого становилось не по себе. Резкие, идеально вылепленные черты лица, будто созданные рукой скульптора, одержимого идеей совершенства: высокие скулы, прямой нос,  придававший лицу дерзкий характер, и чувственный, четко очерченный рот, который сейчас был плотно сжат. Его кожа, смуглая и будто бы бархатистая, странно контрастировала с мертвенной бледностью этого места. Темно-каштановые, почти черные волосы, густые и слегка вьющиеся, падали на лоб мягкими, непослушными прядями, оттеняя невероятный, пронзительный цвет его глаз. Они были ярко-зелеными, как малахит или молодая листва после дождя, но абсолютно холодными, лишенными какого-либо тепла или сочувствия. Этот взгляд был тяжелым, гипнотизирующим, пронизывающим насквозь. Он изучал ее, не мигая, с безжалостной, хищной интенсивностью, и от этого пронизывающего внимания перехватывало дыхание и холодело внутри.

Ханна инстинктивно, резко отшатнулась, больно ударившись спиной о холодную, шершавую бетонную стену.

Ее взгляд, все еще затуманенный, скользнул по его фигуре: на нем была такая же серая, грубая, мешковатая пижама из дешевой хлопчатобумажной ткани, что и на ней. Но на его теле, с широкими плечами и явно проступающим рельефом мышц на груди и руках, даже этот убогий балахон выглядел странно... вызывающе. И тогда, с новым приступом леденящего ужаса, она посмотрела на себя. Та же серая униформа. Узнаваемая. Та самая, что была на том мальчике в столовой... на том, с ожогами... Ледяная волна паники накатила на нее, сжимая горло.

Гориань накрыл спазм, она была сухой, как пустыня. Девушка сглотнула, пытаясь прочистить горло, и ее собственный голос прозвучал тихо, сипло, едва нарушая гнетущую, давящую тишину комнаты. —Где я? — прошептала она, и ее слова повисли в воздухе, никем не услышанные.

Парень не ответил сразу. Он продолжил молча, не моргая, изучать ее. Его гипнотизирующий зеленый взгляд медленно скользнул по ее испуганному, бледному лицу, задержался на дрожащих, вцепившихся в край матраса пальцах, оценил ее съежившуюся позу. Казалось, он наслаждался ее страхом, впитывал его, как кот наслаждается агонией мышонка.

Наконец, он тихо, почти бесшумно выдохнул, и уголок его идеального рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку, полную презрения и раздражения. Он подпер острый, решительный подбородок ладонью, и его длинные, утонченные пальцы принялись методично постукивать по скуле.

—Как ты сюда попала? — Его голос был низким, густым, бархатным баритоном, который, однако, был лишен всякой теплоты. В нем звучало лишь плохо скрываемое, застарелое раздражение и глубокая, всепоглощающая усталость от всего мира.

Вопрос застал ее врасплох, прозвучав как обвинение. Ханна замерла, пытаясь собрать в кучу разрозненные, пугающие обрывки воспоминаний. Яркие, но уже такие далекие картинки: тесный, душный автобус, смех друзей... Затем резкая перемена: унылые, серые руины какого-то мертвого города, мрачное, давящее здание... Столовая с толстым слоем пыли... Маленькая фигурка мальчика в углу... Черная, отвратительная жижа... Крики из темноты... И наконец — резкая, обжигающая боль в затылке. Ослепительная вспышка. И всепоглощающая, беспросветная темнота.

—Мы... мы с друзьями... — она начала запинаться, слова путались.— Поехали в тур. В Египет. Все было нормально, сначала... — она бессознательно повторила его язвительную фразу, — Потом мы приехали в какой-то дрянной, совершенно разбитый город, и водитель... он сказал, что дорога перекрыта, придется идти пешком через это... это здание... Мы зашли, побрели, обошли несколько комнат, а потом... — она снова поморщилась, непроизвольно коснулась болезненной шишки на затылке. — Потом кто-то ударил меня. По голове. И... вот. Я здесь.

Она закончила и уставилась в бетонный пол, испещренный глубокими трещинами и темными, застарелыми пятнами. Стыд, горький и едкий, смешался со страхом. Она чувствовала себя последней дурой, наивной, доверчивой девочкой, именно такой, какой, без сомнения, выглядела в его глазах.

Его реакция не заставила себя ждать. Сначала он просто смотрел на нее, и по его невероятно красивому, но жестокому лицу пробежала тень глумления.

А потом он тихо, сухо, беззвучно рассмеялся. Звук был неприятным, колючим.

—То есть вы, — он произнес медленно, с нарочитой, язвительной четкостью, — собрались и поехали в тур. В Египет. — Он сделал театральную паузу. — Но вас, коллективный разум, ни капельки не смутило то, что вокруг не было ни песчинки, ни намека на пирамиду? Ладно, пусть так, допустим, вы все слепые. Это объяснимо. — Его голос зазвучал громче, жестче. — Но, боже правый, вы серьезно, всей своей веселой оравой, пошли, как бараны на убой, за каким-то подозрительным типом в совершенно отвратительное, похожее на склеп здание, в самой что ни на есть глухомани, в святейшей уверенности, что оно волшебным образом приведет вас прямиком к сфинксу? У вас мозги вообще есть? Или их на входе конфискуют, как сувениры? — Он с силой потер виски длинными пальцами, словно эта демонстрация чудовищной глупости вызывала у него настоящую физическую мигрень.

Ханна ощутила, как по щекам разливается жгучий румянец. Она снова прикусила губу до боли, уставившись в одну из трещин на полу. Он был прав. Абсолютно прав.

Минуту в комнате царила гробовая тишина. Она заставила себя поднять взгляд. Ашер уже не смотрел на нее. Его внимание утонуло где-то в трещине на стене, но теперь в его позе читалось не отрешение, а скука и мощное, сдерживаемое напряжение.

— Так что это за место? — снова рискнула спросить она.

Он проигнорировал ее. Полностью. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он резко, с силой потянулся, мышцы на его спине и плечах играли под тканью. Он с хрустом повернул шею. —Считай, что твой новый дом, — бросил он через плечо, его голос был грубым и окончательным. — Не санаторий. — Он окинул ее быстрым, колючим взглядом. — Как зовут?

— Ханна. А ты?

—Ашер, — отрезал он и, заметив, что ее взгляд зацепился за темное, ржавое пятно на его подушке, с одним резким движением швырнул ее в угол комнаты.

Последующий час тянулся мучительно. Молчание было гнетущим. Ашер забрался на кровать, закинул руки за голову, демонстративно закрыв глаза. Ханна попыталась нарушить тишину.

— А давно ты здесь? Никакой реакции. —Тебя тоже так привезли? Тишина. —Что они с нами будут делать? В ответ он резко,одним движением повернулся к стене, отгородившись от нее спиной — широкой, мускулистой спиной, которая казалась немым укором.

Примерно через час в дверь постучали. Легко. Ашер не пошевелился, лишь сипло бросил, не оборачиваясь: —Открой. И убирайся.

Ханна, повинуясь, открыла. На пороге стояла рыжая девушка с веснушками.

—Ашер? Привет, я слышала, к тебе новенькую...

—Забери ее, Оливия, — рявкнул он со своей кровати. — Надоела.

Оливия лишь закатила глаза и теплой рукой взяла Ханну за запястье. — Привет-привет! Не обращай внимания. Он всегда такой. Грубиян, — шепнула она, уводя ее в коридор.

Ханна с облегчением покинула камеру. —Оливия.....? что это за место?

—Ну... — та задумалась. — Наш дом. Живем тут. И ходим на «процедуры».

—Процедуры? — сердце Ханны сжалось. — Я видела мальчика... с ожогами. Это они?

Тень скользнула по лицу Оливии.

—Да, — коротко кивнула она. — Вам тоже скоро назначат. Сначала анализы.

Ханна испуганно схватила ее за рукав. —Значит, и нас будут водить? Нас отсюда не заберут? Я тоже буду в ожогах?

Оливия смягчилась, взяла ее руки. —Тихо. Да, будете. Но процедуры разные. Мне, например, «Оценка криогенной переносимости». — Она замолчала, взгляд потускнел. — Главное — чтобы не дали что-то высокого уровня. Новеньким обычно не светит.

— Более сложный уровень? — прошептала Ханна.

Оливия, не отвечая, отвела ее в свою комнату.

—Да. Например, как у Ашера. — Она передернулась.

— «Оценка электромышечного напряжения». Это ужас. Когда его ведут, все прячутся. Месяц назад была еще одна, «Воздействие нейтронов». Ее делали Ною, его прошлому соседу. — Голос Оливии дрогнул. — Но ее закрыли. Аппараты увезли.

Она замолчала, нервно теребя край одеяла. —А где сейчас Ной? — сердце Ханны бешено заколотилось. Оливия резко встала,отвернулась. —Давай поговорим о другом? — ее улыбка была натянутой. Ханна все поняла.

***

Ближе к шести вечера в комнату вошла женщина в белом халате — Катерина. Холодная, с русыми волосами и длинной, до пояса, косой. —Ханна? Пойдемте.

Та молча последовала за ней в смотровую. И там были все ее друзья. Бледные, испуганные. —Ребята! — вырвалось у нее, и она бросилась их обнимать.

Клара, бледная, прошептала: —Вас не смущает, что нас похитили и заперли в этом сумасшедшем доме?

Марк мрачно сжал кулаки. —Телефоны отобрали. Выйти нельзя. Стены, сетка под током. Я уже проверял.

— А где Исаак? — спросила Ханна. Клара молча указала на дверь с надписью«Кабинет №3».

— Они хотят назначить нам процедуры, — тихо выдохнула Ханна. По лицам друзей было видно,что они уже знают.

Два часа унизительных обследований. Кровь, датчики, холодные инструменты. В конце холодно сообщили: «Результаты завтра».

***

Вернувшись в комнату, Ханна обнаружила свои вещи в углу. Она вытащила плюшевого зайца, прижала к лицу, и слезы хлынули сами собой. Она не слышала, как дверь открылась. Ашер вошел и увидел ее.

Его лицо исказилось гримасой раздражения. —Прекрати эту возню, — резко бросил он, проходя к своей кровати. Его движения были грациозными, как у большого хищника. — Сопли тут не помогут.

Ханна, успокоившись, с красными глазами, стала раскладывать вещи.

Любопытство грызло ее изнутри.

—Оливия рассказывала, — начала она, — что у тебя был сосед. Ной. Что с ним стало?

Ашер резко обернулся. Его глаза вспыхнули холодным огнем, для него это было больной темой.

—Тебе правка так нужна? — его бархатный голос прозвучал как удар хлыста... — Его травили радиацией. Пока кожа не полезла клочьями. Пока мясо не стало отваливаться от костей. Он орал, чтобы его прикончили. А ему лишь больше уколов обезбола всаживали. Пока не сдох. Довольна? — Он плюхнулся на кровать, отворачиваясь. — Теперь сиди и трясись. Скоро и до тебя дойдет.

Он замолчал, но через минуту резко спросил, не глядя на нее: —Ты уже знаешь, где тут туалет, душевая, или будешь ночью по стенам шарить?

— Да, я освоилась, — пробормотала Ханна, быстро отворачиваясь к шкафу.

Он фыркнул и встал, чтобы поменять майку. Делал это с какой-то вызывающей небрежностью, скидывая грязную футболку через голову. Ханна инстинктивно отвернулась к углу, но краем глаза успела заметить его спину — широкую, мощную, с идеально очерченными мышцами, покрытую свежими, страшными синяками по бокам и круглыми, аккуратными шрамами чуть выше, похожими на следы от мощных присосок или клейм. Эта картина жестокого контраста между его физическим совершенством и нанесенным ему ущербом была невыносимой.

Она вспомнила слова Оливии:

«...самая сложная и отвратительная процедура». По его спине было видно — каждое слово правда.