ЙЕЛЬСКИЙ КЛУБ

— Как нужно носить вязаный жилет? — спрашивает Ван Паттен.— О чем ты? — Макдермотт морщит лоб, потягивая «Абсолют».— Да, — говорю я. — Уточни.— Ну, он считается однозначно неформальным...— Или его можно носить с костюмом? — прерываю я, заканчивая предложение.— Точно, — улыбается он.— Ну, если по мнению Брюса Бойера... — начинаю я.— Подожди, — прерывает меня Ван Паттен. — Это тот, который работает в Morgan Stanley?— Нет, — улыбаюсь я. — Он там не работает.— Это не тот, который серийный убийца? — подозрительно спрашивает Макдермотт и громко стонет. — Только не надо рассказывать нам про очередного серийного убийцу, Бэйтмен. Только не это!— Нет, Макдерьмо, он был не серийным убийцей, — говорю я, повернувшись к Ван Паттену, но прежде чем продолжать, оглядываюсь на Макдермотта. — И меня бесит твое замечание.— Но ты все время про них вспоминаешь, — говорит Макдермотт. — И всегда вот так, будто бы невзначай. Я просто хочу сказать, что ничего не хочу знать ни про Сына Сэма, ни про мудацкого Хиллсайдского Душителя, ни про Теда Банди или про Перистую Голову, черт их всех подери.— Перистая Голова? — переспрашивает Ван Паттен. — А кто это? Звучит неприятно.— Он имеет ввиду Кожаное Лицо, — говорю я сквозь зубы. — Кожаное Лицо. Тот, который участвовал в Большой Техасской резне.— Ах, — вежливо улыбается Ван Паттен. — Да, конечно.— И он был исключительно опасен, — говорю я.— Ах, да, конечно, продолжай. А Брюс Бойер, что сделалон? — Макдермотт тяжко вздыхает и закатывает глаза. — Снял с кого-нибудь кожу заживо? Заморил голодом до смерти? Переехал машиной? Скормил собакам? Что?— Ну ты даешь, — говорю я, покачивая головой в притворном восхищении. — Он сделал кое-что похуже.— Что, например? Отвел кого-нибудь на обед в новый ресторан МакМануса? — спрашивает Макдермотт.— Да, кстати о птичках, — вспоминает Ван Паттен. — Ты там был? Жуткое место, да?— Ты заказывал мясную запеканку? — спрашивает Макдермотт.— Запеканку? — Ван Паттен в шоке. — Как насчет интерьера? И ебаных скатертей?— Но ты заказывал мясную запеканку? — не отстает Макдермотт.— Конечно, и мясной рулет, и голубей, и марлина, — говорит Ван Паттен.— О, черт, я забыл про марлина, — стонет Макдермотт. — Марлин с соусом чили.— Кто, будучи в здравом уме, прочитав обзор Миллера в Times, не закажет мясной рулет или марлина?— Но Миллер был в корне неправ, — говорит Макдермотт. — Кесадилья с папайей? Обычно весьма неплохое блюдо, но там, о Боже... — он свистит, качая головой. — Там такая помойка.— И к тому же дешевая, — добавляет Ван Паттен.— Да, и дешевая! — соглашается Макдермотт. — И арбузный торт...— Господа, — я прокашливаюсь. — Кхм. Не хотелось бы вас прерывать, но...— Хорошо, хорошо, продолжай, — говорит Макдермотт. — Расскажи нам еще что-нибудь про этого Чарлза Мойера.— Брюса Бойера, — поправляю я. — Он автор книги «Умение правильно одеваться. Руководство для элегантных мужчин». Да, кстати, Крэйг, он и в свободное от работы время не был серийным убийцей.— И что же малыш Брюс имеет нам сказать? — спрашивает Макдермотт, посасывая кусочек льда.— Ты дурак. Это отличная книга. Да, кстати, Брюс Бойер считает, что вполне допустимо носить вязаный жилет с костюмом, — говорю я. — Ты слышал, что я назвал тебя дураком?— Слышал.— А разве он не отмечал, что жилет не должен бросаться в глаза и забивать костюм? — говорит Ван Паттен тоном знатока.— Да... — я слегка раздражен, что Ван Паттен явно неплохо позанимался дома, но все равно спрашивает совета. Но я спокойно продолжаю:— С костюмом в тонкую светлую полоску рекомендуется надевать жилет приглушенно синего или угольно-серого цвета. А костюм из шотландки допускает более смелые варианты.— И главное, — добавляет Макдермотт, — последняя пуговица должна быть расстегнута.Я с подозрением смотрю на Макдермотта. Он улыбается, отпивает из своего стакана и довольно облизывает губы.— Почему? — спрашивает Ван Паттен.— Это традиция, — говорю я, все еще глядя на Макдермотта. — И еще — так удобнее.— А если надеть подтяжки, будет ли жилет сидеть лучше? — спрашивает Ван Паттен.— С чего бы? — спрашиваю я, повернувшись к нему.— Ну, потому что, когда на тебе подтяжки, у тебя нет... — Он замолкает, будто подыскивая подходящее слово.— Затруднений с...? — помогаю я.— Пряжкой ремня? — заканчивает Макдермотт.— Все правильно, — соглашается Ван Паттен.— И еще важно помнить... — начинаю я, и снова меня прерывает Макдермотт.— Важно помнить, что жилет должен соответствовать стилю и цвету костюма, но ни в коем случае не совпадать по структуре с носками и галстуком, — говорит Макдермотт Ван Паттену, но улыбается мне.— А мне казалось, что ты не читал... эту книгу, — со злости я начинаю заикаться. — Ты ведь только что сказал, что не видишь разницы между Брюсом Бойером и... и Джоном Уэйном Гэйси.— Ну, я вдруг вспомнил, — пожимает он плечами.— Слушай, — поворачиваюсь я к Ван Паттену, посчитав выходку Макдермотта дешевым выпендрежем. — Надевать носки в ромбик с таким же галстуком — это будет смотреться слишком вызывающе.— Ты так считаешь? — спрашивает он.— В таком виде ты будешь смотреться как идиот, — говорю я, внезапно расстроившись, и опять поворачиваюсь к Макдермотту. — Перистая Голова? Как вообще у тебя получилась Перистая Голова из Кожаного Лица?! Это надо было очень постараться.— Расслабься, Бэйтмен, — говорит он, похлопывает меня по спине и пытается сделать мне массаж шеи. — Что случилось? Остался без шиацу сегодня утром?— Давай, еще потрогай меня вот так, — говорю я и плотно зажмуриваю глаза; меня колотит, чуть ли не крутит в судорогах, — и у тебя вместо руки будет культя.— Хо-хо, держи себя в руках, приятель, — говорит Макдермотт, отшатываясь в притворном страхе.Макдермотт и Ван Паттен по-идиотски хихикают и хлопают друг друга по плечам, им и в голову не приходит, что я и вправду могу отрезать ему руки, да и что-то еще — и к тому же, с большим удовольствием.Мы втроем — Дэвид Ван Паттен, Крэйг Макдермотт и я — обедаем в ресторане Йельского клуба. На Ван Паттене — костюм из шотландки от Crazier Homo, рубашка от Brooks Brothers, галстук от Adirondack и ботинки от Cole-Haan. На Макдермотте — кашемировый блейзер из овечьей шерсти, брюки из шерстяной фланели от Ralph Lauren, рубашка и галстук тоже от Ralph Lauren, ботинки от Brooks Brothers. На мне — тиковый шерстяной костюм с отделкой из шотландки, хлопчатобумажная рубашка от Luciano Barbera, галстук от Luciano Barbera, ботинки от Cole-Haan и темные очки от Bausch & Lomb. В сегодняшнем Шоу Патти Винтерс рассказывали про нацистов, и при просмотре я вдруг испытал приятное возбуждение. Не то чтобы я был очарован их подвигами, но они не показались мне отталкивающими (как и большинству зрителей, вероятно). Один из нацистов имел редкое чувство юмора и даже жонглировал грейпфрутами, — мне это очень понравилось, так что я сел в кровати и захлопал в ладоши.Луис Керрутерс сидит в пяти столиках от нашего, одетый так, как будто сегодня утром на него напали злобные лягушатники: на нем неопознанный костюм от какого-то французского портного, и если я не ошибаюсь, котелок на полу под креслом тоже его, — это прямо написано у него на лице. Он улыбается мне, но я притворяюсь, что не замечаю его. Сегодня утром я провел в Xclusive два часа и поскольку мы все втроем взяли сегодня выходной, после обеда мы пойдем на массаж. Мы еще ничего не заказывали, и даже меню еще не смотрели. Мы пока просто пьем. Крэйг хотел заказать для начала бутылку шампанского, но Дэвид покачал головой и пробурчал: «Нет, нет, нет», — так что мы просто заказали напитки. Я все еще смотрю на Луиса, а когда он поворачивается ко мне, запрокидываю голову и смеюсь, даже если Ван Паттен с Макдермоттом не говорят ничего забавного, — а это всегда так. У меня это получается так естественно, что никто не замечает моих уловок. Луис встает, вытирает рот салфеткой и снова глядит на меня перед тем, как выйти, — видимо, в сортир.— Но есть же какой-то предел, — говорит Ван Паттен. — Я хочу сказать, мне не хочется проводить вечер в обществе Коржика[25]].— Но ты же все еще встречаешься с Мередит, так что какая разница? — говорю я. Он, естественно не слышит.— И все-таки пижонство — это круто, — говорит Макдермотт. — Пижонство — это очень круто.— Бэйтмен? — оживляется Ван Паттен. — Что наш стилист говорит по поводу пижонства?— Что? — рассеянно говорю я, вставая.— Пижонство, а? — говорит Макдермотт. — Пижонство — это замечательно, comprende[26]]?— Слушай, — говорю я, отодвигая стул. — Я просто хочу, чтобы все знали, что я — за семейные ценности и против наркотиков. Извините.Удаляясь, я слышу, как Ван Паттен подзывает официанта и скучным голосом говорит:— Это что, вода из-под крана? Я не пью воду из-под крана. Принесите мне Evian или что-нибудь в этом роде, ладно?Интересно, если Луис умрет, буду ли я меньше нравиться Кортни? Ответ на этот вопрос мне еще предстоит узнать, но пока что ответа нет, и я иду через ресторан, маша рукой кому-то, похожему на Винсента Моррисона, кому-то, кого я совсем не узнаю, и кому-то, похожему на Тома Ньюмена. Будет ли Кортни уделять мне то время, которое она сейчас проводит с Луисом, если он сойдет со сцены, не будет больше мешать... если он будет мертв? Если Луиса убьют, расстроится ли Кортни? Смогу ли я искренне не смеяться ей в лицо, когда ярость клокочет во мне, подавляя все? Может быть, ее возбуждает, что она встречается со мной у него за спиной, или ей просто нравится мое тело, или размер моего члена? В таком случае, что нужно сделать, чтобы ублажить Кортни? Если ей во мне нравятся только мышцы и то, как я трахаюсь, тогда она просто сучка. Но физически совершенная сучка, потрясающе красивая сучка, и это извиняет все, ну кроме, может быть, запаха изо рта и желтых зубов (этого достаточно, чтобы порвать отношения). Как сложатся наши отношения, когда я задушу Луиса? Если я женюсь на Эвелин, будет она заставлять меня покупать ей халаты от Lacroix, пока мы с ней не разведемся? Интересно, южноафриканские колониальные войска и черножопые коммунистические обезьяны уже помирились в Намибии? Станет ли мир безопаснее и добрее, если порубить Луиса на кусочки? Мой мир, возможно, и станет лучше, тогда почему бы и нет? На самом деле, здесь нет и не может быть... других мнений. На самом деле, сейчас уже поздно задаваться вопросами, потому что я уже стою в мужском туалете, глядя на себя в зеркало — загар и прическа превосходны, — и рассматриваю свои зубы, которые тоже совершенно прямые, белые и блестящие. Подмигиваю своему отражению, натягиваю пару кожаных перчаток от Armani и направляюсь в кабинку, которую занимает Луис. В сортире никого нет, кроме нас двоих. Все кабинки пусты, кроме одной — с краю, дверца не заперта, оставлена чуть приоткрытой, слышно, как Луис насвистывает что-то из «Отверженных», звук становится все громче по мере моего приближения.Он стоит в кабинке спиной ко мне. На нем кашемировый блейзер, шерстяные брюки в складку, белая рубашка из хлопка с шелком. Он писает в унитаз. Я понимаю, что он чувствует движение у себя за спиной, потому что напрягается, прислушиваясь, и струйка мочи останавливается. Мое тяжелое дыхание заглушает все остальные звуки, зрение расплывается, — я очень медленно поднимаю руки, хватаю его за шею поверх воротника его кашемирового свитера и хлопчатобумажной рубашки, мои большие пальцы соединяются на затылке Луиса, а указательные — под кадыком. Я сжимаю руки, но пока не очень сильно, чтобы Луис смог повернуться ко мне. Теперь он стоит лицом ко мне, одна руку на свитере, другая поднимается, как в замедленной съемке. Его глаза подрагивают, а потом широко распахиваются, что мне и требуется. Лицо Луиса уже скривилось и стало багровым, а я хочу, чтобы он знал, кто его убивает. Я хочу, чтобы мое лицо было последним, последним, что Луис увидит перед смертью, я хочу закричать: "Я ебусь с Кортни! Ты меня слышишь? Я ебусь с Кортни! Ха-ха-ха!", — и эти слова станут последним звуком, который услышит Луис, пока его собственные хрипы и треск позвоночника не заглушат все. Луис смотрит на меня, и я напрягаю мышцы рук, готовясь к борьбе, которая, к моему разочарованию, почему-то не начинается.Вместо того, чтобы сопротивляться, он смотрит на мои запястья, и вдруг как бы в нерешительности вздрагивает, наклоняет голову и... целует мое левое запястье, потом опять поднимает глаза на меня и смотрит этак застенчиво и с выражением... любви и как бы небольшой неловкости. Он поднимает левую руку и нежно гладит меня по щеке. Я стою столбом, руки так и лежат у Луиса на шее.— О господи, Патрик, — шепчет он. — Почему здесь?Его рука играет с моими волосами. Я смотрю на заднюю стенку кабинки, где нацарапано: «Эдвин толкает клевую шмаль», — я все еще парализован, и тупо таращусь на эти слова, на рамочку, окружающую буквы, как будто в ней содержится ответ, некая высшая истина. Эдвин? Какой-такой Эдвин? Я трясу головой, чтобы сбросить оцепенение, и перевожу взгляд на Луиса, у которого на лице как будто прилеплена эта жуткая влюбленная улыбка, я пытаюсь крепче сжать его шею, но мое собственное лицо искажается от этого непомерного усилия, и я не могу этого сделать, мои руки никак не сжимаются, мои руки, все еще простертые вперед, кажутся нелепыми и бесполезными в таком положении.— Я видел, как ты смотрел на меня, — говорит он с придыханием. — Я заметил, — он сглатывает, — как ты разгорячен.Он пытается поцеловать меня в губы, но я отступаю и случайно закрываю дверцу кабинки. Я убираю руки с шеи Луиса, он тут же хватает их и кладет обратно. Я опять убираю их, и стою, обдумывая, что делать дальше, но не могу даже пошевелиться.— Не будь таким... робким, — говорит он.Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза, считаю до десяти, открываю глаза и делаю беспомощную попытку поднять руки, чтобы все-таки задушить Луиса, но руки кажутся совершенно неподъемными, руки меня не слушаются.— Ты даже не знаешь, как долго я этого хотел... — он тяжело дышит, поглаживая мои плечи дрожащими руками. — Еще с той Рождественской вечеринки в «Аризоне 206». На тебе тогда был еще галстук от Armani в красную полоску.Я только теперь замечаю, что его брюки все еще не застегнуты, и тихо и беспрепятственно выбираюсь из кабинки, чтобы помыть руки, но на руках у меня перчатки, и я не хочу их снимать. Мужской туалет Йельского клуба внезапно становится самой холодной комнатой на земле, и меня бьет озноб. Луис выходит следом, теребит мой пиджак, наклоняясь вместе со мной над раковиной.— Я хочу тебя, — говорит он хриплым пидорским шепотом, и я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и он ловит мой взгляд и добавляет, — тоже.Я выбегаю из сортира и сталкиваюсь, кажется, с Брюстером Випплом. Я улыбаюсь метрдотелю и, пожав ему руку, бегу к закрывающемуся лифту, но опаздываю, и громко матерюсь, стоя перед закрывшимися дверями. Я замечаю, что метрдотель разговаривает с официантом, и оба вопросительно поглядывают на меня, так что я выпрямляюсь и машу им рукой. Луис спокойно выходит из туалета, все еще улыбаясь, раскрасневшийся, а я просто стою и смотрю, как он подходит ко мне. Он молчит.— Что... это? — наконец, говорю я сквозь зубы.— Ты куда собираешься? — смущенно шепчет он.— Я... я собираюсь... — обалдевший, я осматриваю заполненный ресторан, потом поворачиваюсь к Луису и вдруг понимаю, что меня всего колотит. — Мне нужно вернуть видеокассеты, — говорю я, тыча в кнопку вызова лифта, но потом, когда мое терпение иссякает, иду обратно за столик.— Патрик, — окликает он меня.Я оборачиваюсь:—Что?Он шепчет: «Я позвоню тебе», — с таким выражением на лице, которое вроде как должно уверить меня, что он сохранит мой секрет.— О боже, — мне хочется проблеваться, меня всего трясет, и когда я сажусь за наш столик, я понимаю, что полностью опустошен, я все еще в перчатках. Я залпом проглатываю остатки моего коктейля. И как только я сажусь, Ван Паттен спрашивает:— Эй, Бэйтмен, как правильно надо носить булавку для галстука?— С деловым костюмом булавка для галстука вовсе не обязательна, но если она все-таки есть, она должна его дополнять. Аксессуар ни в коем случае не должен забивать сам галстук. Лучше всего выбрать простую золотую заколку и поместить ее у нижнего конца галстука, под углом в сорок пять градусов.