ХИМЧИСТКА

Китайская химчистка, куда я обычно посылаю свою окровавленную одежду, вчера вернула мне куртку Soprani, две белые сорочки Brooks Brothers и галстук Agnes В. с невыведенными пятнышками крови. У меня назначена встреча через сорок минут, в полдень, а пока я решаю зайти к китайцам и пожаловаться. Вместе с курткой Soprani, рубашками и галстуком я беру ещё один пакет с простынями, испачканными кровью, — их тоже нужно почистить. Китайская химчистка находится в двадцати кварталах от моего дома на Вест Сайд, почти возле Колумбийского университета, и, поскольку я прежде не бывал там, расстояние пугает меня (раньше я просто звонил туда, и они сами приезжали за моей одеждой, и через сутки привозили обратно). Из-за этой прогулки у меня нет времени, чтобы сделать утреннюю гимнастику. Из-за ночного кокаинового кутежа с Чарльзом Гриффином и Хилтоном Эшбери, который начался вполне невинно на вечеринке одного журнала в «М.К.», куда ни один из нас не был приглашен, а закончился часов в пять утра возле уличного банкомата, я проспал и пропустил Шоу Патти Винтерс. Хотя на самом деле там должны были повторять интервью с президентом, так что, в сущности, я ничего не потерял.Я на взводе, мои волосы зачесаны назад, в голове стучит, в зубах зажата — незажженная — сигара, на мне темные очки Wayfarer, черный костюм от Armani, белая хлопчатобумажная рубашка и шелковый галстук, также от Armani. Я выгляжу подтянуто, но живот сжимается, а в голове полная сумятица. У входа в прачечную я проскакиваю мимо плачущего нищего, лет сорока или пятидесяти, толстого и седого. Открывая дверь, я замечаю, что он ко всему прочему слепой, и наступаю ему на ногу — на самом деле культяшку. Он выпускает из рук стаканчик, мелочь рассыпается по тротуару. Сделал ли я это нарочно? Как вам кажется? Или случайно?Минут десять я показываю пятна крохотной пожилой китаянке, которая, как я предполагаю, является хозяйкой химчистки. Я не понимаю ни одного ее слова, она даже зовет мужа. Но он остается бессловесным и не утруждает себя переводом. Пожилая женщина продолжает трещать, должно быть, по-китайски, и, в конце концов, я вынужден перебить ее.— Послушайте, подождите, — я поднимаю руку, в которой держу сигару, куртка Soprani перекинута через другую. — Вы... подождите... тс-с-с... вы не приводите никаких веских доводов.Китаянка не перестает пищать, хватается крохотной лапкой за рукав моей куртки. Я стряхиваю ее руку, наклоняюсь вперед и очень медленно говорю:— Что ты пытаешься сказать мне?Она вопит с вытаращенными глазами. Муж держит в руках две заляпанные засохшей кровью простыни, которые он вытащил из пакета, и тупо смотрит на них.— От-бе-лить? — спрашиваю я ее. — Ты хочешь сказать «отбелить»? — Я с недоверием качаю головой. — Отбелить? О господи.Она по-прежнему тычет рукой в обшлага куртки Soprani, а когда поворачивается к двум простыням за спиной, визгливый голос повышается еще на октаву.— Я хочу сказать вам две вещи, — перекрикиваю я ее. — Первое. Нельзя отбеливать Soprani. Об этом не может быть и речи. Второе... — я повышаю голос, чтобы перекричать ее. — ...Второе, эти простыни можно купить только в Санта Фе. Они очень дорогие, и мне нужно, чтобы они были чистые... — Но она не умолкает, я киваю, словно понимая ее тарабарщину, расплываюсь в улыбке и наклоняюсь прямо к ее лицу.— Если-ты-не-заткнешься-блядь-я-тебя-убью-поняла?Бессвязная трескотня китаянки убыстряется, ее глаза по-прежнему вытаращены. Ее лицо, вероятно, из-за морщин кажется лишенным всякого выражения. Я вновь патетически указываю на пятна, понимая, что это бесполезно. Опускаю руку, силясь понять, что она говорит. Потом резко обрываю ее:— Слушай, ты! У меня очень важная встреча... — я смотрю на свой Rolex, — в «Hubert's» через тридцать минут, — снова cмотрю на плоское ликолицо с роскосымираскосыми глазами, — и мне нужны эти... нет, подожди, уже через двадцать минут. Через двадцать минут мы завтракаем с Рональдом Харрисоном «У Губерта», а эти простыни мне нужные чистые к вечеру.Она не слушает; она не перестает болтать на том же судорожном, незнакомом мне языке. Я никогда не устраивал поджогов, а теперь начинаю думать над тем, что для них нужно, — какие материалы используются — бензин, спички... может, жидкость для заправки зажигалок?— Послушай, — выхожу я из этого состояния, плавно наклоняюсь еще ближе к ее лицу и — ее губы беспорядочно шевелятся, она поворачивается к мужу, кивающему в редкие короткие паузы — я скажу честно, — я не понимаю тебя.Я смеюсь, ужаснувшись нелепости ситуации, и, хлопнув рукой по прилавку, оборачиваюсь — посмотреть, можно ли еще с кем-то поговорить, но в химчистке больше никого нет. Я бормочу:— Это безумие.Вздохнув, я провожу рукой по своему лицу, потом, внезапно рассвирепев, резко прекращаю смеятсясмеяться. Я рявкаю на нее:— Ты дура. Я этого не вынесу.Она трещит что-то в ответ.— Что? — язвительно интересуюсь я. — Не слышишь? Хочешь ветчины? Это ты только что сказала? Ты хочешь... ветчины?Она вновь хватайся за рукав куртки Soprani. Отрешенный и замкнутый муж стоит за стойкой.— Ты... дура! — реву я.Она продолжает неустрашимо трещать, не переставая тыкать впятнав пятна на простынях.— Глупая сука! Поняла? — побагровев, ору я. Я едва не плачу. Меня трясет, я вырываю у нее куртку, бормоча:— О боже.Сзади меня открывается дверь, звенит звоночек, и я беру себя в руки. Закрыв глаза, я глубоко дышу, напоминаю себе зайти после обедаланча в солярий, может, в Hermes или...— Патрик?Вздрогнув от звука человеческого голоса, я оборачиваюсь — и вижу девушку, живущую в моем доме. Несколько раз я видел, как она с кем-то болтала в холле, и всякий раз, когда я проходил мимо, она провожала меня обожающим взглядом. Она старше меня, ей под тридцать, выглядит вполне, немного полновата. На ней спортивный костюм — откуда? Из Bloomingdale's? Даже не знаю. Она сияет. Сняв темные очки, она широко улыбается.— Привет, Патрик. Я так и думала, что это ты.Не имея ни малейшего представления, как ее зовут, я выдыхаю приглушенное «привет» и очень быстро бормочу нечто, напоминающее женское имя, а потом просто смотрю на нее, озадаченный, опустошенный, пытаясь сдержать злобу. Китаянка по-прежнему причитает сзади. Наконец я хлопаю в ладоши и говорю:— Ну-с.Она продолжает стоять, смущенная, потом нервно подходит к прилавку. В руке у нее квитанция.— Странно, правда? Это так далеко, но, знаешь, это действительно лучшая химчистка.— Тогда почему они не могут отчистить эти пятна? — по-прежнему улыбаясь, терпеливо спрашиваю я.Мои глаза закрыты, я открываю их только тогда, когда наконец замолкает китаянка.— Слушай, ты не можешь поговорить с ними? — осторожно прошу я. — У меня ничего не получается.Она идет к простыням, которые держит старик.— О боже, — говорит она. В тот момент, когда она осторожно дотрагивается до простыни, китаянка вновь принимается верещать, но, не обращая на нее внимания, девушка спрашивает меня:— Что это? — она снова смотрит на пятна. — Боже.— Это... — я кидаю взгляд на простыни, они действительно выглядят кошмарно. — Это, м-м-м, клюквенный сок, клюква с яблоком.Она смотрит на меня, неуверенно кивая, потом робко говорит: — По-моему, не похоже на клюкву, то есть на клюкву с яблоком.Я долго смотрю на простыни прежде, чем промямлить:— Ну, да, м-м-м, на самом деле это... Боско. Знаешь, вроде... — я замолкаю. — Вроде шоколадного батончика. Dove Bar. Это Dove Bar... С сиропом Hershey.— Да. — Она понимающе кивает, может быть, с налетом скептицизма. — Боже мой...— Слушай, ты не могла бы поговорить с ними — потянувшись, я вырываю простыню из рук старика. — Я был бы крайне признателен. — Сложив простыню, я осторожно кладу ее на прилавок. Вновь взглянув на Rolex, объясняю:— Я опаздываю. У меня встреча в «Hubert's» через пятнадцать минут.Я направляюсь к двери, китаянка, грозя мне пальцем, снова принимается отчаянно стрекотать. Я смотрю на нее, сдерживаясь, чтобы не передразнить ее жест.— В «Hubert's»? Правда? — спрашивает пораженная девушка. — Он переехал в центр, верно?— Ага... слушай, боже мой, мне надо идти, — я делаю вид, что через стеклянную дверь заметил такси, и, пытаясь изобразить благодарность, говорю ей:— Спасибо, м-м-м... Саманта.— Виктория.— Точно, Виктория, — я делаю паузу. — А я что сказал?— Ты сказал — Саманта.— Извини, — я улыбаюсь. — Что-то со мной не то.— Может, как-нибудь пообедаем вместе на следующей неделе? — с надеждой предлагает она, подходя ближе. Я же пячусь к двери. — Я довольно часто бываю рядом с Уолл-стрит.— Право, не знаю, Виктория. — Я изображаю извиняющуюся улыбку и отвожу взгляд от ее бедер. — Я все время работаю.— Тогда, может, в субботу? — пугаясь своей настойчивости, спрашивает Виктория.— В эту субботу? — спрашиваю я, вновь глядя на свой Rolex.— Да, — робко пожимает она плечами.— Боюсь, не получится. Иду на дневной спектакль, «Отверженные», — вру я. — Слушай, мне и в самом деле надо бежать. Я... — Проведя рукой по волосам, я бормочу: — О господи, — затем заставляю себя произнести, — Я позвоню тебе.— Хорошо, — обрадованно улыбается она. — Позвони.Еще раз кинув взгляд на китаянку, я выкатываюсь к чертовой матери, бегу к несуществующему такси, и притормаживаю только в двух кварталах от прачечной...Неожиданно мой взгляд наталкивается на хорошенькую бездомную девушку, которая сидит на ступеньках дома на Амстердамской улице, кофейный пластиковый стаканчик стоит у ее ног. Меня к ней словно ведет невидимая сила. Нашарив в кармане мелочь, я с улыбкой подхожу к ней. У нее слишком юное, свежее, загорелое лицо; из-за этого ее положение кажется еще более ужасающим. Я успеваю рассмотреть ее за те секунды, что прохожу от края тротуара до ступенек, на которых она сидит, склонив голову, тупо уставясь в свои колени. Заметив, что я стою перед ней, она поднимает глаза, на лице нет улыбки. Моя злоба исчезает, мне хочется сделать какое-нибудь простое доброе дело, и, не сводя излучающих сострадание глаз с ее невыразительного, печального лица, я наклоняюсь и опускаю в пластиковый стаканчик доллар со словами: «Удачи».Выражение ее лица меняется, благодаря этому я замечаю, что на коленях у девушки лежит книга — Сартр, рядом с ней — сумка Колумбийского университета, а в темно-коричневом кофе плавает мой доллар. Доли секунды кажутся мне вечностью, как в замедленной съемке, девушка смотрит на меня, смотрит в стаканчик и кричит:— Ты что, рехнулся?Застыв в согнутой позе над стаканчиком, я выдавливаю:— Я не знал... не знал, что... там кофе.Весь дрожа, я отхожу, останавливаю такси. По дороге в «Hubert's» здания представляются мне горами и вулканами, улицы — джунглями, небо кажется театральной декорацией, так что, выйдя из машины, я даже вынужден протереть глаза. Ланч Обед в «Hubert's» оборачивается непрерывной галлюцинацией, во время которой я грежу наяву.