Лифт

Дверцы лифта медленно отворились, и передо мной предстала светлая кабина, освещаемая яркой лампой под самым потолком. Зайдя внутрь, я нажал на кнопку с цифрой «1» и створки не спеша закрылись. Немного помедлив, словно через силу, лифт дернулся и поехал на первый этаж.    Это было здание городской больницы, в котором я работал уже не один год, главным хирургом. Кабина начала медленно спускаться вниз, с шестого этажа.  Вдруг, на этаже четвёртом лифт резко дёрнулся, да так, что я свалился на пол, ударившись головой об стену, отчего в ушах зазвенело. Спустя несколько минут лифт снова поехал, но... вверх. Цифры на циферблате доказывали это. Пятый, шестой, седьмой... восьмой! Наша больница, в которой я уже не один год работал главврачом хирургического отделения, была хоть и на восемь этажей, но лифт доезжал только до седьмого этажа, с которого шла лестница на последний, технический этаж. На цифре «8» лифт остановился - двери бесшумно отворились. Технический этаж встретил меня присущей ему гробовой тишиной, среди которой изредка раздавались шумы труб. Абсолютно непроглядная темень напрягала, казалось, в любой момент из нее могло выпрыгнуть и утащить во тьму нечто невообразимое, как из детских страшилок, которыми нас вечно пугали в детстве. Но нет, это была уже не страшилка, а реальная жизнь, и к счастью, из темноты не могло последовать абсолютно никакого движения, да и я по натуре был скептиком до мозга костей. Попытки закрыть створки лифта, или хоть как-то провзаимодействовать с панелью оказались четными. Словно выполнив свое назначение, лифт замер, и лишь свет из кабины вырывался на этаж, давая немного света, но тут же пропадая в непроглядной темноте. Нащупав выключатель, я щелкнул по нему, но свет на этаже не зажёгся. Тут мне стало не по себе. Только сейчас я прислушался и понял, что в этой темноте не было слышно абсолютно ничего: ни голосов снизу, ни шума воды по трубам, ни ветра из вентиляции. Лишь темнота составляла мне свою гнетущую компанию. Я уверенно шагнул в неё, но звука шага по бетонной поверхности не последовало. Уши как будто заложило, лишь свое тяжелое дыхание я слышал отчетливо, хоть и приглушенно.  Проходя дальше по этажу, ощупывая, что находится вокруг, мурашки невольно пробегали по коже: на этаже всюду стояли койки, прикрытые плотными тканями, словно трупные мешки, которых в принципе не должно было быть здесь. Я достал из кармана телефон и попытался включить фонарик, однако тот в свою очередь упорно отказывался реагировать на мои четные попытки разбудить упрямый дисплей. Пройдя на ощупь, затрагивая новые койки, накрытые плотными тканями, в какой-то момент под моей ногой глухо прокатилось что-то маленькое. Звуки все также не были слышны на этаже, поэтому надежды оставались на зрение и осязание. Я нагнулся и подобрал холодный предмет, похожий на лампочку. Кто-то выкрутил ее и оставил на полу, как будто желая, чтобы ее растоптали в темноте. Раньше мне приходилось бывать на техническом этаже, поэтому я знал, где что находится. По идее, где-то надо мной должен был свисать провод, на который и цеплялась лампочка. Вскоре, в темноте рука нащупала тот самый провод. Из-за небольшой высоты этажа вкрутить лампочку было довольно просто. Я направился в обратный путь, к выключателю, который, для удобства рабочих, находился возле панели вызова лифта. Я вновь щелкнул выключателем, и лампочка еле замигала, озарив ненадолго картину вокруг. Не успев толком ничего рассмотреть, лампочка погасла. Я щелкнул еще раз, как вдруг, где то в конце коридора послышался детский плач. Тело моментально пробило холодным потом, ведь детское отделение нашей больницы закрылось уже очень давно. Пересилив ком, застрявший у меня в горле, я все же выкрикнул в пустоту. Мой голос прозвучал отчетливо и громко, а пелена будто спала с ушей.

     - Кто там? – крикнул я в темноту.

Плач прекратился, и спустя несколько секунд из темноты слабым, почти плачущим голосом донеслось:

     - Дяденька, отдайте мне мое сердце. Пожалуйста, отдайте, – после этих слов холодок прошелся по моему телу, и пульс стал отдавать в будто бы оттаявших ушах. Я щелкнул еще раз, как вдруг, где-то посреди коридора лампочка звучно разлетелась вдребезги, осыпав осколками пол и озарив на мгновение проход. Но и этого мгновения хватило для того, чтобы увидеть самый настоящий ночной кошмар. На меня, практически бесшумно бегучи по бетонному полу, летела целая орда жутких тварей, отдаленно похожих на людей, вытянув перед собой руки, хватаясь за все подряд. Это были дети, как подростки, так и младенцы, самые настоящие жуткие младенцы на слабых ножках переступали с ноги ногу, а кто-то и вовсе полз по полу, активно перебирая конечностями. Кто-то был в халате, кто-то без; они ползли по стенам, потолку, койкам, опрокидывая их и давая понять, что весь этот ужас приближается все быстрее, и лучше бы мне поторопиться уйти отсюда. Недолго думая, я ударил по кнопке с цифрой 1 и двери медленно закрылись. В железную преграду тут же последовали тяжелые удары. Вскоре они сменились голосами, звучащими, казалось, отовсюду. Вскоре и они стали утихать, сменившись головной болью. В глазах потемнело, снаружи были слышны невнятные разговоры и скрипучий стон тросов. Казалось, еще мгновение, и лифт сорвется в самый низ, где и оборвется моя жизнь. Это сводило с ума и подселяло панику в мою голову всё настойчивее. В один момент в ушах зазвенело, я свалился на пол от бессилия. Почти сразу же я почувствовал, как створки отворились, и в лифт кто-то вошёл. Это была маленькая девочка, укутанная в какие-то тряпки. Хотя нет, это было больше похоже на старую советскую одежду, которую люди носили во времена военных суровых зим. Кожа девочки была мертвенно-белой, словно лист бумаги. В глазах ее не читалось жизни, в них была лишь пустота и мертвый, хрупкий холод. Зрачки потускнели, потеряли все былые краски жизни. Голову девочки укрывал старый тряпичный платок. Сама же она, как потом стало заметно, была испачкана в землю, что белило чистую в некоторых местах кожу еще четче. Внезапно, по телу прошелся холод, появившийся снаружи, отчего я моментально продрог и сжался в позу эмбриона еще сильнее, всё ещё не веря в происходящее вокруг. Изо рта пошел пар. Кабина холодела, что ощущалось особенно сильно внизу. Лифт плавно остановился, и створки бесшумно раздвинулись. Снаружи в кабину хлынул такой холод, что все мое тело продрогло с новой силой. Зубы застучали, а челюсть свело судорогой. Дрожь сковала мое тело еще сильнее, а пальцы стали холодеть быстрее. Девочка недвижимо стояла несколько секунд у прохода, как будто не замечая холода, а затем шагнула вперед и растворилась в воздухе. Холод постепенно пленил мое сознание. В глазах стало мутнеть, тело всё сильнее и безжалостнее окутывал зверский холод, все дальше унося меня в царство снов. Моё потерянное сознание померкло, так и не узнав, как погибало на глазах.     Очнулся я от странного писклявого звука, доносящегося снизу. Вдруг по моей руке пробежало что-то теплое, заставив меня окончательно прозреть. Мышонок испуганно пискнул и скрылся в норке в бетонной стене. От осознания, что вокруг меня уже не кабина лифта, а тесное помещение с бетонными стенами, первобытная паника постепенно стала пробраться в мое сознание. После нескольких попыток встать я понял, что слишком долго просидел на холодном полу – ноги затекли и практически не слушались. Попытавшись выпрямить и как-нибудь согреть их, вскоре я почувствовал спад спазмов и облегчение. Спустя несколько минут ноги пришли в норму, и я с трудом встал, все еще ощущая небольшую слабость в мышцах. Меня окружали стены, а впереди показалась старая, трухлявая дверь. Я приблизился к ней, а затем потянул холодную как лед, железную ручку. Я оказался в подвале какого-то старого здания. В помещении пахло сыростью и отдавало тухлятиной. Света тут было немного, что позволило глазам немного привыкнуть к темноте. Но тут же я пожалел, что могу видеть. Прямо на полу, передо мной, сложенные горками у стен, лежали маленькие и средние детские трупики. От осознания этого, рвотные позывы дали о себе знать. Окоченелые, остывшие тела с разными увечьями стелились до самого выхода из подвала. «Боже, что тут творилось? Где я оказался? Как это произошло?» - вопросы сменяли друг друга, тем самым возвращая растерянность. «Мне просто нужно на воздух, успокоить свои мысли» - тешил я сам себя.      Поднимаясь все выше, я ощущал, что холод никуда не уходил, а даже наоборот: с каждым шагом вверх по лестнице я ощущал новый порыв ледяного ветра. Дверь в конце лестницы оказалась разбита, и осколки стекла хрустели под ногами. Прямо за этой дверью была еще одна, которая вела прямиком на улицу. За пределами здания стояла зима, скорее всего, её середина. Сугробы уже укрыли землю, а деревья и крыши домов в округе побелели от грузного снежного покрова. Здание действительно выглядело старо, и было выполнено в советском стиле, только теперь советские плакаты только напоминали о себе обрывками на стенах - теперь их закрывали немецкие. Осознание того, где я оказался, постепенно доходило до меня. - Что же все-таки произошло в том чертовом лифте? Почему я оказался здесь? Так, спокойствие, нужно просто осмотреться и понять, как мне выбраться отсюда, - с этими мыслями я аккуратно завернул за угол и направился вперед по коридору в попытке что-то узнать, но не привлечь лишнего внимания. Одно мне было совершенно ясно – я находился в советской больнице. От осознания этого мне становилось и смешно, и страшно одновременно - мозг до сих пор отказывался принимать происходящее за реальность, однако зверский холод быстро отрезвлял его, убеждая в реальности происходящего. Вдоль коридора стояли койки, в некоторых местах запачканные кровью.     Вдруг, откуда-то спереди по коридору разнеслись мужские крики. В конце коридора находились несколько дверей. Подойдя к одной из них, я случайно толкнул ее, отчего та со скрипом отворилась. В кабинете сидел немецкий врач, а рядом с ним - маленькая девочка, та самая, которую я встретил в лифте. От неожиданного визита солдат, сидевший за дверью, встрепенулся и, взявшись за автомат, направился в мою сторону. Сердце моментально провалилось куда-то вниз, а тело сковало от ужаса при виде надвигающейся опасности. Все, что я смог сделать в оцепенении, так это отпрянуть от двери и броситься за ближайший угол у стены, думая, как я буду выбираться из этой ситуации. Солдат, видимо заметив меня, что-то сказал на немецком и выпустил очередь, но я оказался быстрее. Завернув за угол, я прильнул к бетонной стене и замер. Сидя всего в нескольких метрах от своей участи, я не мог сделать больше ни шагу, а просто вслушивался в активно приближающиеся шаги и уже готов был распрощаться с жизнью. Закрыв глаза, я ждал конца, понимая, что это точно конец и выхода больше нет. Не хотелось просто так погибнуть в неизвестном месте, однако ничего уже нельзя было сделать.    Откуда-то сбоку послышался голос солдата – он мог видеть меня, однако он не стрелял, не подходил, а просто стоял. Открыв глаза, я медленно повернул голову в сторону: солдат стоял на месте, пытаясь что-то разглядеть в пустом коридоре, который начинался в другой стороне от меня, однако меня он как будто не видел. Я отпрянул от стены с характерным шорохом – фриц насторожился и выпустил очередь в мою сторону. Вся очередь прошла сквозь меня, и всего-то. Врач из кабинета позвал солдата и он, что-то крикнув в ответ по-немецки, нерешительно, но вернулся в кабинет, постоянно оборачиваясь назад. «Он действительно меня не увидел?» - пронеслось у меня в голове, но тут же мысль оборвалась, когда из кабинета послышался детский вскрик. Я тут же ринулся на источник шума, не успев даже подумать, и застал такую картину: врач постепенно вводил иглу в руку бедной девочки. Та же в свою очередь пыталась вырваться, но солдат наставил в сторону девочки дуло, отчего бедная задрожала и закрыла рот маленькой ручонкой, лишь иногда испуганно всхлипывая. От этой картины я не мог стоять на месте, поэтому, приметив на столе бутылку с какой-то жидкостью, я схватил ее, и со всего размаху вдарил по голове солдату, параллельно забрав его пулемет. Врач заметил это и обернулся, судя по всему, заметив меня с пулеметом. «Отойди от нее!» - так, чтобы никто не слышал, сказал я врачу, указав дулом, чтобы он отошел. Он вынул иглу из руки девочки и вместе с этим потянулся к кобуре солдата. Выхватив со стола скальпель, я что есть силы всадил его по самую рукоятку в шею врача. Я не хотел никого убивать, но в тот момент я не отдавал отчета своим действиям. Кровь хлынула из его шеи на пол, а он, булькая и кашляя, рухнул на землю в кучу бумаг, и вскоре смолк. Девочка испуганно посмотрела на меня и вжалась в угол комнаты.

    - Не бойся меня, я не причиню тебе вреда. Нам нужно уходить отсюда, мы вернем тебя нашим, - уже четко понимая, что тут происходит, и где я оказался, сказал я девочке, протягивая руку.

       Она недоверчиво еще раз осмотрела меня с ног до головы, и уже без страха, но робко вышла из угла и подошла ко мне, радостно и крепко обняв. Я же достал из ящика перекись и вату, благо она ещё осталась.        Мы вышли из комнаты и направились по коридору, прямиком к выходу. По пути, в нескольких кабинетах также лежали на кушетках дети, некоторые еще румяные, а некоторые практически бледные. В кабинетах были только доктора, которые собирали кровь. Возможно, никто не ожидал нападения, поэтому решили, что одного солдата будет достаточно. Этих бедных детей использовали как доноров для немецких военных. Тех, из кого выкачивали всю кровь, отправляли в подвал. Судя по карте, не так далеко находилась лесная зона партизанской активности, куда, в нашем случае, мы и должны были отправиться. Собрав всех детей, мы с Аней (так звали девочку, как она сказала) и остальными все вместе направились к выходу. За то время, что мы освобождали детей, я понял, каким образом я существую в этом мире. Тут можно было бы привести в пример фразу «не трогай ты, не будут трогать и тебя», потому что все обстояло в точности также.        Первоначально для всех я был невидим. Но как только я брал в руки какую-то вещь из этого мира, или взаимодействовал с этим миром, я сразу же терял маскировку, покуда держал предмет в руке. Вот такой вот получился глюк. Уже у самого выхода старенький рупор закашлял, зашипел и из него стали доноситься знакомые голоса:

  - Артем Давыдович, вы в порядке?   - Давыдыч, ты как, в порядке?

    Эти голоса слышались из рупора, однако было чувство, что звучат они только в моей голове, ибо никто из детей не заметил странных голосов и продолжил из последних сил двигаться к выходу. И тут, когда все дети уже вышли и стояли в дверях, сзади послышались шепчущие голоса, отчего голова закружилась, и в ней раздался надоедливый писк. «Брось» - шептали голоса сзади. Я обернулся. Все, кого мы встретили в этой больнице и оказали сопротивление, стояли, как ни в чем не бывало с искривленными лицами, увечьями, и пялились в мою сторону. Из подвала внезапно раздался звук переламывания костей, или треск ломающегося льда, я так и не понял, но хруст отчетливо был слышен из подвала. Внезапные детские голоса, твердящие, чтобы я что-то бросил, настигли меня и присоединились к другим голосам, превратившись в бесконечный, невыносимый ор. Дети выбежали из больницы и тут же растворились в воздухе, а со стороны двери начал исходить белый свет, откуда вышла Аня, такая же, какой она была в лифте: бледнолицая, как лист бумаги, с пустыми безжизненными глазами.

- Спасибо, что спас нас, когда никто не пришёл. Но это тебе ни к чему, - Аня бросила взгляд на мою руку, в которой я все это время держал автомат. – Никогда не бери это в руки! Слышишь, никогда! - повысила тон она и сжала мое запястье, отчего боль прошла по моей руке, заставив выпустить автомат из рук. Тот же, грохнувшись на пол, растворился пеплом. Голоса не переставали доноситься отовсюду. От головной боли я чуть стоял на ногах. Вдруг, Аня развернулась и шагнула на свет. Из последних сил я встал с пола и сделал уверенный шаг следом, отчего в глазах помутнело, и я потерял сознание, глухо рухнув на что-то твердое и металлическое.   Я с трудом разлепил глаза, когда створки лифта открылись, и снаружи повеяло теплом, приятным, настоящим, летним теплом. Мысли разошлись в разные стороны и до сих пор путались. Так что же это все-таки было – бред в отключке, игры моего мозга, или что-то другое? На панели невозмутимо горела цифра «1», а створки терпеливо выжидали, пока пассажир соизволит покинуть кабину. Потирая ушибленный затылок, я встал и стремительно вышел из лифта. Как только створки задвинулись наполовину, из шахты раздался грохот, и кабина лифта с диким скрежетом полетела вниз, на минус третий этаж. Моему ужасу не было предела от осознания того, что еще буквально несколько секунд, и я мог бы сейчас лететь в этой кабине, понимая, что конец неизбежен, уже по-настоящему. Створки соседнего лифта отворились, и из него буквально вылетели мои коллеги. Завидев меня, они отвлеклись от лифта и бросились в мою сторону. Явновь услышал так хорошо знакомые голоса:  - Артем Давыдович, вы в порядке? – поинтересовалась моя ассистентка Лиза.  - Давыдыч, ты в порядке? – также взволнованно поинтересовался мой товарищ-хирург Валентин.  - Кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит? – умолял я, уставшим от всего голосом. И они рассказали.      Меня нашли без сознания в холодной кабине лифта на четвертом этаже, видимо в тот момент, когда я и потерял сознание от резкого торможения и удара. После этого, по их словам, я не приходил в себя, однако, в какой-то момент лифт, ни с того ни с сего, тронулся, захлопнув двери. После этого он поехал на первый этаж, где и сорвался, не выдержав переохлаждения тросов.      Как оказалось, раньше на месте этой больницы был советский госпиталь, в котором немцы обустроили центр детей-доноров, который в то время охраняли слабо. Из детей выкачивали кровь и органы, чтобы помочь раненым немецким солдатам, от чего зачастую дети погибали. По незнанию, или халатности, после войны подвал залили цементом, как основу для фундамента, похоронив десятки трупов в основании нынешней больницы.Смотря вниз, туда, где несколько минут назад стояла кабина лифта, я почувствовал холодное прикосновение в области запястья. Мир как будто замер на то мгновенье, звуки снова утихли, когда Аня вцепилась в мою руку и прошептала: — Никогда не будь таким как они, дари жизнь, даж если это будет непросто. Знай, ты всегда уверен в себе и если ты изо всех сил пытаешься, это не повод опускать руки. Ты для этого мира бесценен, как был бесценен и для нас. А теперь живи дальше, — с этими словами она отпустила мою руку, и на запястье остался холодный след от ладони. Все, что произошло со мной, было правдой, но и мое сознание сыграло свою роль. Души детей хотели изменить свою судьбу, но вернуть прошлое им не удалось, однако создать лучшую судьбу у них получилось, но только в моей голове. Их души до сих пор не упокоены: порой медсестры рассказывают, что ночью слышат топот детских босых ног по плитке и детские голоса. Они останутся здесь навсегда, ведь когда-то это место стало для них настоящим домом для жизни после смерти.