Пролог

1 Вы слышали когда-нибудь про город Опелусас? Нет? Это нестрашно. Эти земли знали людей задолго до того, как пришли французы. Давным-давно здесь, на стыке зыбких болот и твёрдых кусков красной земли, кочевало племя атакáпа – охотники, которые не боялись болот, потому что умели слышать, где ступает аллигатор, и знали, где поднимается ядовитый змей из корней. Они жили на высоких кочках, строили хижины из тростника и вязали сети, чтобы ловить рыбу в Чёрной Воде. Они ставили свои шалаши у берега озера Шикат – темнеющего так сильно, что в полдень вода казалась налитой смолой. Говорят, в этих водах растворялись залежи старой болотной глины и отмершего мха, из-за чего на рассвете озеро выдыхало тяжёлый запах сырости и гниющей листвы. Люди атакапа верили: чем темнее вода, тем ближе духи. И когда под ногами трескалась кора кипариса, а из-под заросших берегов слышался плеск, – это медленно всплывали и шли те, кто жил между этим миром и следующим. Но атакапа были не единственными хозяевами этих топей. На востоке к озеру и лесным зарослям выходили другие люди, которых соседи называли аппалýза. Сами себя они звали по-другому, но атакапа знали их как людей, чьи ступни навеки метит болотная грязь Атчафалайя-Бейсин. Их имя звучало мягко, но таило в себе гораздо более глубокое и сакральное значение: аппалуза – Чёрная Нога. Одни говорили, что их ноги всегда чёрные от болотной глины, потемневшие от минеральных отложений, другие – что это был знак: так духи пометили людей, чтобы те никогда не забывали, какому месту они принадлежат. Племена не трогали друг друга, жили каждый на своем клочке земли, разделяя лишь глубокие топи Атчафалайя-Бейсин. Но потом мирные и спокойные времена закончились, пришел белый народ: французы, испанцы, торговцы и охотники за пушниной. Они построили свой первый деревянный форт на берегу озера и дали этим землям имя по племени, которое знали и боялись. Так лагерь стал зваться Опелусас – в честь тех самых Чёрных Людей, что растворялись в зарослях тростника. Но черным пятном на город легло совсем не племя аппалуза. Земля словно взорвалась, стоило белым чужим ступням погрязнуть в болотистом иле и заявить свои права на землю: тогда те, кто еще недавно скрывался в тени, осмелились говорить о равенстве, и с приходом чужаков племенам атакапа и аппалуза пришлось отступать все глубже в топи. В тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, когда Луизиана пыталась забыть рабство, в Опелусасе случилось то, что местные до сих пор называют просто "резней". Конец сентября навсегда запомнился кровавым расовым конфликтом после Реконструкции, когда сотни племенных чернокожих жителей выследили и согнали к берегам мутных рукавов Атчафалайя. Тогда белые всадники – бывшие конфедераты и их сыны – поймали тех, кто осмелился голосовать и говорить о свободе. Начались захваченические войны. Кто-то успел спастись, кого-то забрали в рабство, а остальной бежавший чернокожий народ был вырезан, – и все, что от них осталось, это густая кровь, впитавшаяся в Черные Воды и исчезнувшая под корнями дубов. Говорят, река в ту осень была гуще крови, а болотные кочки приняли в себя больше мёртвых, чем могут выдать обратно. Шли годы. Аппалуза – те, что выжили – растворились в новом народе – смешались с креолами, с беглыми рабами, с французскими охотниками. С тех пор Опелусас сильно вырос и изменился, похоронив все свои страхи и обиды в сырой земле, но не забыв всей истории, что случилась близ Черных Вод. Иногда местные все еще слышат негромкий шепот, доносящийся с болот – ночами само по себе плещется озеро Шикат, а с берегов Атчафалайя тишину разрывают стоны тех, кого так и не нашли после резни. Город выращивался на костях, продолжая жить по старым правилам: если берёшь что-то у земли или воды – не забудь заплатить духам; если просишь защиты – принеси жертву; если слышишь зов болота ночью – не смотри в тёмные пятна на мутной глади. Теперь внешне Опелусас представляет собой типичный маленький городок с населением пары десятков тысяч человек. Таких Опелусасов в Штатах великое множество, но отличает их всех богатая собственная история – у каждого своя, особенная, что ложится глубоким отпечатком на малые земли, самые неприметные, а от того и более... невероятные. И всё же беда цепляется за этот город, как испанский мох – серый, холодный, впившийся в древние ветви. После резни во времена Реконструкции черные болота пили кровь как дань, и больше никто не спорил с теми, кто знал, как просить прощения у духов. Но спустя пятьдесят лет одна семья решила, что духи слепы. Вуду, мстительные призраки и проклятия навсегда перестали быть просто сказками. Они стали частью Опелусаса – Черной ноги, – прочно вплетаясь в его жуткую историю. В ту ночь Черная Вода впервые за долгие годы вздохнула иначе – вползла в дома безутешных, налегла незаметной тенью на улицах и наложила печать страха на жителей города. Потому что болота Атчафалайя помнят всё. И платить за старый обман придётся всем.2Это случилось в тысяча девятьсот двадцатом году. Середина осени особо не жаловала, пасмурное, серое небо нависало темным куполом над городом, оставляя привычные жаркие дни позади. Плантация семьи Моро стояла в глубине сахарного хутора в отдалении от пыльной и узкой дороги, ведущей из города. Поместье окружали топи болот и со всех сторон было слышно протяжное кваканье лягушек со звенящим пением цикад. Глава семейства Рено Моро построил этот дом порядком пяти лет назад, когда его дела внезапно пошли в гору, и сразу же переехал вместе со своей женой Мари-Клер и детьми Адель и Анри – прямо в день рождения младшего.Чем занимался Рено Моро было никому до конца неизвестно, ходили слухи, что он стоял во главе контроля над движением плоскодонок с грузом по Миссисипи. Он также не распространялся и о самих товарах, хотя введенный недавно "сухой закон", а также наличие элитного алкоголя за ужином говорили сами за себя. У знакомых и друзей его семьи из города оставалось все меньше вопросов, когда хозяин поместья после длительного отсутствия возвращался с ценными презентами – кубинскими сигарами или набором хрусталя Баккара, которые не без улыбки всем раздаривал, приглашая в гости на его плантацию.Семья Моро выглядела идеальной: культурной, дружной, образованной, и любой уважающий себя европеец обязательно задавался вопросом: точно ли эти люди являлись креолами? Каждую вторую пятницу месяца супруги в честь возвращения главы дома любезно приглашали гостей к ужину. Накрывали изысканный стол, украшенный белой скатертью с ручной вышивкой в виде пурпурных ирисов, расставляли дорогой сервиз и занимались беседой. Мари-Клер тогда готовила свой фирменный пирог со сладким и запеченым картофелем, посыпанным корицей, и хрустящей корочкой по бокам. От её невероятно сладких пахтовых булочек с медом гости готовы были проглотить языки, сетуя, что лучших десертов они в жизни не ели. Она была прекрасной матерью и хозяйкой. Всегда с искренней улыбкой подкладывала гостям добавки, когда замечала, как их фарфоровые блюдца пустели, и без всякой устали успевала следить за детьми в окно. Детишки тем временем игрались во дворе. Адель пряталась в палисаднике, где ухаживала за любимыми цветами, и мельком присматривала за братом; она всякий раз с тревогой наблюдала, как тот ловко вскарабкивается на высокое дубовое дерево без всякого страха, пока соседские мальчишки его ищут. Мужчины тогда пили неизменный напиток вечернего застолья – сазерак, привезенный из Нового Орлеана. А женщины могли себе позволить пригубить сухое красное вино. За ужином время пролетало незаметно: Рено Моро был гостеприимным хозяином и прекрасным рассказчиком и знал множество интересных историй, и, казалось, он видел все на свете, когда протягивал диковинные подарки, о значении которых мало кто подозревал. Сидя за столом, в окружении любимой семьи и уважаемых людей, Рено Моро не мог не задуматься в который раз о собственном доме, который стоял в невероятно красивом месте – в недрах ольхи и широколиственного бука. Кажется, в прошлом остались все те травли и унижения, что терпела его семья долгие годы. В его семью наконец пришел мир и он понял, какова сладкая жизнь на вкус. Да, он, и его дети были креолами. Только Мари-Клер не несла в себе смешанной крови, являясь чистокровной француженкой из Батон-Руж. Но не он выбирал, кем ему родиться, и не другим решать, кем будет его семья. Рено точно знал, что больше ни его жена, ни его дети не услышат грубостей в свой адрес, и фамилия Моро обязательно будет иметь силу и значимость. Ведь теперь он почитаемый и уважаемый человек. А значит, он – один из них.***Штат Луизиана, болотистые земли у Опелусаса. Октябрь 1920 года.Над старой кипарисовой рощей постепенно гасло алое солнце, делая вечер душным и плотным. День уходил как умирающий зверь — с тишиной в округе, заглушая даже привычное стрекотание цикад, но с глухим ворчанием грома где-то далеко на востоке. В угоду тишине искореженные корни хищно выглядывали из-под земли, напоминая при плохом освещении нечто похожее на живое существо.По обе стороны от крыльца вырастали два широких дуба, чьи густо раскинувшиеся кроны ниспадали грубой тенью на серую черепичную крышу и добрую половину дома. Все три этажа, выкрашенные когда-то в светлый охряный цвет, теперь заметно потемнели от сильной влажности и сырости; краска облупилась, древесина местами потрескалась, и виной тому было болото, вблизи которого и стоял дом. Несмотря на россказни коренных жителей, место это было чудесным и очень красивым, особенно по вечерам, когда под пение цикад и мерцание светлячков было видно как на западной стороне болота Атчафалайя садится закатное солнце. В ночное время пахло топким илом, что скапливался на дне водоемов, а затем всплывал на поверхности, украшая воды земленисто-зелеными скоплениями тины. Это был привычный запах для тех, кто решил поселиться чуть дальше от Опелусаса и вдали от посторонних, любопытных глаз. Под окнами детских спален раскинулся широкий и разноцветный палисадник, который любили выращивать жена и дети Рено Моро; там росли редкие экземпляры, привезенные из далеких мест, и любимые кустарники его дочери Адель — с жасмином.Сейчас, когда от закатного солнца на небе оставалась лишь бледно-ржавая мазута, в окне дома на втором этаже был виден силуэт мужчины, чье бледное лицо с тяжелым темным взглядом легко прослеживалось через стекло. За его спиной в камине ярко горел огонь и шумно пожевывал древесину в такт дыханию старых стен, впитывающих грехи семьи Моро поколение за поколением. Стоило гостям уйти, и дом, казалось, начинал жалобно скрипеть, ступая по половицам темно-густой поступью.Рено Моро был плотным мужчиной, с густыми усами и темными, как сама тьма, глазами, в которых последние несколько недель плескалось чувство тревоги. Он властно придерживал бокал, наполненный янтарно-коричневой жидкостью, и смотрел вниз, изучая скрытые в темноте цветы. Его взгляд долго упирался в сад под окнами и вскоре он наконец заметил, что его так смутило: кусты жасмина и магнолии словно одичали и погрязли в плотных крючковатых сорняках. Он сразу подумал о дочке – Адель точно расстроится, когда на утро увидит во что превратились её любимые цветы без должного ухода. Да и точно ли в недостатке внимания было дело? Почва кругом выглядела слишком живой и упитанной, словно в отсутствие хозяев она сама себя подкармливала.Цикл для призыва лоа скоро начнется – так шептала природа. Рено понял это, когда следом он увидел рядом с дубом жуткие тени, выглядывающие из-под земли. Это были человекоподобные очертания, и вместо глаз у них виднелись выпуклые стеклышки, что как-то странно блестели посреди сумрака и смотрели прямо на него. Они не двигались и не мигали, но Рено знал, что это предупреждение, и Калфу ждет плату. В тяжелом взгляде Моро отражался мрак болота — вязкий, как масло, и густой, как кровь. Он стоял ровно, уведя одну руку за поясницу, и ждал, когда часы пробьют полночь.Со спины к нему подошла его жена — Мари-Клер, бледная, как восковая свеча, подстать французской крови. Румяное белое личико напоминало недоспелый персик, по щекам растекался нежно-молочный и розовый румянец, который скорее был похож на внезапную горячку. Она боязливо прильнула к спине мужа, прижала ладони к его широким плечам и прошептала:— Скажи мне, Рено, ты уверен, что Калфу примет подмену?Мужчина стоял недвижимой скульптурой. Лишь искоса он взглянул на человекоподобных теней в последний раз и, чтобы лишний раз не волновать жену, резко задернул шторы. По карнизу прошелся раздражающий скрежет люверсов, и Мари-Клер испуганно дернулась. На плечо упала туго заплетенная каштановая коса, и она перекинула её назад, почувствовав, как кончик хвоста отскочил от лопаток.— Та, кого мы выбрали, успела сбежать. Видимо поняла, что происходит или кто-то успел донести нас нас: села на первый междугородний автобус и уехала, — Рено раздраженно повернулся к жене. Глаза недобро заблестели стоило ему подумать о проблеме, в которую он вляпался. — У нас нет времени искать другого. Все пошло не по плану. Но Калфу знает нас, знает меня, и я уверен, он поймет. Примет ублюдка, которого я ему подготовил, и даст небольшую отсрочку.— Ты не можешь этого знать, — Мари-Клер мотнула головой, сбрасывая то ли подступающие слезы, то ли плохие мысли, — условия для сделки были другими. Ты не должен так рисковать...— Мы и так рискуем, — отрезал он грубо, но тут же закусил губу и извиняющимся жестом ласково погладил бледную щеку жены. — Ты хочешь, чтобы наших детей утащили в болото? Или чтобы проклятие пришло за нами, как за всей семьей Делакруа? Мне горестно, но все, что мы имеем: этот дом, этот сад и это спокойствие — все это дары, за которые принято платить.— Думаешь, Калфу не заметит подмены? Думаешь, он глупец, который отпустит тебя после обмана?Мари-Клер отошла от мужа. Ей было страшно: за детей, за себя, за Рено. Лоа перестали быть добрыми духами, что некогда оберегали земли Луизианы и общались с людьми на равных. Черные Воды утаскивали на дно непригодных и были небезопасными для слабых и неверующих. Рено Моро считал себя достойным, а потому обратился к самому понимающему его страх духу, тому, кто с полуслова понял все его желания и предложил заключить взаимовыгодную сделку. Ведь Калфу был само воплощение первородного хаоса, способного не только облегчать людям жизни, но и просить взамен их крови.Рено подошел к жене и приобнял за плечи. Глаза у нее были влажными, и он прижал её крепче, не желая видеть женских слез.— Полно тебе, милая. Калфу не отличается жестокостью, разве что просит больше крови, чем другие лоа. В первую очередь, он ценит сотрудничество. Я прошу у него не так много — чтобы все наши дороги были открыты и мы имели легкие пути перевозок по многочисленным притокам и каналам Миссисипи. Чтобы все наши незаметные остановки в укромных местах не вызывали подозрений, и с легкой руки Калфу мы могли менять грузы с одного судна на другой. Он ведь дух дорог и перекрестков. Взамен я отдаю намного больше.— Да, ты убиваешь невинных. Вот он секрет их семьи: загнанные креолы защищали остатки своего народа бесчестным путем – убивали для духов, ставя собственные жизнь и комфорт выше других. — Отдаешь чужие жизни, Рено, чтобы наша была лучше, чем у других. Но ты же не такой. Неужели за все эти годы ты ни разу не общался с собственной совестью?— Ты до сих пор не поняла?Рено сузил глаза, тон его был жестким и бескомпромиссным. Таким, какого Мари-Клер никогда не слышала. — Какой бы год не был за окном, люди не живут, а по-прежнему выживают. Пускай я буду сволочью, раз оказался сильнее тех, кого мне пришлось отдать, но я сытая и счастливая сволочь. Ты ходишь в лучших нарядах, моя дорогая, печешь лучшие в округе картофельные пироги, твои дети сыты и обуты, а люди кругом наконец-то считают нас за людей. Наша семья грешна уже очень давно, но только сейчас это дало свои плоды. Вечно желаемое и такое далекое теперь стало нашим...Рено посмотрел на жену – не с той любовью, какой смотрел всегда, а со странным пугающим блеском, какой есть у человека, который вот-вот впадет в безумие. Прежде чем Мари-Клер успела что-то у него спросить, он заговорщицки приложил палец к губам и снизил голос до шепота.—... и теперь никто не заберет у меня то, что я таким трудом получил.В дальнем углу комнаты за стеной, что соединяла столовую и коридор, стояла их проснувшаяся дочь Адель. Её сонный взгляд был немного замутненным и пугливо озирал родителей, что совершенно не заметили ребенка, который слушал их разговор с самого начала. Маленькие ладошки разом вспотели от услышанного, стоило понять, о чем говорил отец. Она повернула голову к лестнице — наверху, рядом с ее комнатой, крепко спал младший брат Анри. Адель была немногим старше его — этим летом ей исполнилось семь и отличалась она от брата, разве что усидчивостью и спокойствием. Те же жидкие, чуть вьющиеся волосы, та же карамельная кожа мулатов. В глазах сестры и брата плескался болотистый ил, что обрамлял радужки солнечным орешником. Отец всегда говорил, что характером она пошла в мать – такая же добрая, кроткая и покладистая. Анри же рос настоящим балагуром: любил драться с соседскими мальчишками, всегда играл в прятки лучше всех, и ведь прятался действительно хорошо, что потом его искали родители вместе со всей округой до самого вечера. В следующем месяце ему исполнится пять, он полная копия отца – такой же важный, властный, смелый, с черными, как смоль волосами и глазами, похожими на тлеющие угли. Анри восхищался отцом. Во многом старался ему подражать, и выглядело это действительно презабавно, особенно, когда он любил ровно держать спину, убирая одну руку за поясницу, а другой зачесывал волосы назад, приглаживая непослушные локоны. Адель завидовала брату: он хоть и был младше, но всегда спал особенно крепко, не боясь в ночи жутких монстров под кроватью, о которых рассказывала соседская ребятня. Она же прослыла жуткой трусихой. Поздние вечера не манили её рассмотреть, что там прячется в кустах ольхи. До болота она была глуха, в отличие от брата, что сбегал с мальчишками на зов Атчафалайя. Её сон был чутким из-за странного шороха и воя, что доносился из открытого настежь окна. Его она не закрывала по просьбе матери, боялась еще больше, да и дышать становилось легче благодаря запаху ее любимого жасмина.Сейчас Адель следовало вернуться в постель, закрыть глаза и попробовать очутиться среди воздушных детских грез, но заметно понурый вид отца после ужина, его угрюмое состояние последние недели и разговоры в шепоте с мамой не давали ей покоя. Решив, что взрослые сами лучше знают, как разбираться с ночными проблемами, девочка тихо вернулась в свою комнату, так и не услышав, как настенные часы в тихой столовой пробили ровно полночь.***Погреб под домом оказался сырым и очень холодным. Каменные ступени скользили от плесени, а лампады, увешанные вдоль невысокого потолка, горели неуверенно, отбрасывая пляшущие тени на собранную контрабанду. Среди ящиков с опиумом, где было припрятано крупнокалиберное оружие, Рено опустил связанного мужчину на холодную землю и произнес вслух слова, которым его учили в детстве — смесь креольского и французского, словно взятого из уст болота.— Мари-Клер, прошу тебя, при нем говори только на креольском.Пойманный мужчина не понял ни слова. Разумеется, этот язык был ему незнаком, хотя где-то отдаленно ему послышался французский. Глаза пленного заблестели, а брови нахмурились, как только он увидел место, в котором оказался. Из рта вырвалось бессвязное мычание — говорить мешал кляп, что ему запихнули по самую глотку. Зло сверкнув глазами на своего похитителя, мужчина попытался дернуться, желая проверить, насколько прочно были связаны руки. Вялые рывки отозвались неприятным жжением и легким покалыванием в кончиках пальцев. Он перестал шевелиться, зная, что это могло привести к потере чувствительности.— Милый, кто он?Мари-Клер стояла в стороне и с опаской поглядывала на пленника. В погребе было прохладно. Её плечи нервно дрожали, а тонкая шелковая блузка подрагивала от сбитого дыхания. Она посмотрела на человека, которого совершенно точно никогда не видела, и стыдливо отвела взгляд, когда он, злобно прищурившись, посмотрел на нее в ответ. Его поведение, глаза и осанка выдавали в нем человека самоуверенного и не знающего страха.— Полицейский, — Рено Моро вынул нож с ремня и поднес к груди мужчины. Поймал его испуганный взгляд, как только холодный металл коснулся кожи. — А точнее — патрульный из Нового Орлеана, что чересчур усердно интересовался маршрутами нашей семьи.— Он ведь не...— Нет, он не успел предупредить других. Моим людям удалось его выловить бесшумно и без лишних свидетелей.Рено внимательно посмотрел на мужчину. Сейчас перед ним была жертва, но не та, которую он, как и его предки, привыкли отдавать из раза в раз, как только того велит Калфу. Этот пленник был другим – нечестивым изувером, манипулятором, убийцей, что покрывал все свои деяния благодаря собственному рангу; эдакий дьявол, что скрывался под личиной патрульного полицейского. Рено не стал говорить жене, что впервые он будет рад принести жертву без зазрения совести. Она слишком впечатлительная и трусливая – не поймет. Ведь, как ему было известно, полицейский из Нового Орлеана имел на своей душе грехи не только калечить и убивать, но еще и насиловать, особенно несовершеннолетних. Рено красноречиво взглянул в лицо мужчины и усмехнулся, и по странному выражению лица пленник понял, что тому все известно. Не успел полицейский промычать свой вопрос о том, откуда контрабандист Моро знает о его жизни, – и уже тем более о плохих делах – как тут же почувствовал, как кончик ножа медленно вошел в упругую плоть на правой груди. Мужчина сдержанно застонал, сжимая зубами ненавистный кусок ткани. Заглушенные крики раздражали горло и вызывали рвотные позывы. Он проклинал Рено Моро и всю его семью, и во время вспышки сильной боли подумал о том, как же жаль, что он так и не успел добраться до крошек Адель и Анри. Мари-Клер не выдержала и отвернулась в тот самый момент, когда ее муж углубил порез и надавил пальцами на рану, чтобы густая кровь выходила активнее. Он выпустил больше крови, чем было положено, и после собрал ее в специально подготовленной миске.Квадратная челюсть полицейского сильно задрожала. Кровь текла тоненькой струйкой, окрапляя белоснежую рубашку и оголенную вздымающуюся грудь. Только сейчас Мари-Клер заметила, что на мужчине была патрульная униформа, уже сильно помятая, испачканная, но по-прежнему узнаваемая. Очевидно, люди Рено успели выловить полицейского, когда тот возвращался с работы, ведь при нем, кроме кителя, форменных брюк, сапог, спрятанного на поясе глока и знакомого ремня «Сэма Брауна» больше ничего не было.Беспокойство закралось внутри полицейского стоило ему понять, что сейчас будет происходить. Сердце стучало словно в лихорадке, казалось, что и грудь без конца плясала под каждый стук, нервируя тем самым еще больше. Кровь из раны продолжала сочиться, но мужчина сейчас думал не об этом: он пытался отодвинуть языком кляп подальше, иначе мог захлебнуться в собственной рвоте. Пока Рено Моро занимался странными приготовлениями: вычерчивал мелом и углем непонятный символ, а вблизи него раскладывал странный набор предметов, полицейский осмотрел пол рядом с собой. Следовало найти что-то острое — камень или любой другой мусор, — чтобы освободиться. Пошарив глазами, мужчина разочарованно вздохнул. До стола незаметно не добраться, свечи стояли слишком высоко, и огоньки, словно насмехаясь над ним, радостно пританцовывали, вальсируя тенями по холодным стенам. Когда Льюису Фишеру все же удалось хоть немного освободить глотку от кляпа, он опустил взгляд и попробовал коснуться веревки. Плечи и запястья были плотно обвязаны — не пошевелиться. Узел тугой, но не восьмеркой: веревка находилась прямо под суставом большого пальца, и сами петли были в недосягаемости для захвата. Времени оставалось мало и надо было срочно что-то придумать. Пока радовало лишь одно — Моро не додумался связать полицейскому руки за спиной.Когда Рено Моро закончил, он подошел к расчерченным на полу веве и окропил кровью полицейского расставленные вблизи подношения. Для призыва все было готово, но сперва следовало обратиться к связующему — Папе Легба. Рено опустился на колени, склонил голову на грудь и запел — низко, гортанно, на креольском. Пламя лампады задрожало, кровь застыла в жилах, ощущая рядом потустороннее явление.Мари-Клер все это время молчаливо держалась в углу, в глубокой тени между стеллажом с сушёными травами и старым комодом, где они хранили хозяйственные инструменты. Она знала, что должно было произойти, а потому не вмешивалась, позволяя Рено все делать самому. Ее лопатки прижимались к холодной кирпичной кладке, пока глаза неотрывно следили за мужем. Они были вместе больше двадцати лет, Рено женился на ней сразу, как только она достигла совершеннолетия. У него не было ни гроша за спиной, обыкновенный рабочий из Нового Орлеана, который сумел познакомиться с ней благодаря своей бабушке Фаустине. В то время богачи охотно отдавали деньги тем, кто приоткрывал им завесу потустороннего мира. Кажется, они хотели быть обманутыми – верили и надеялись, что земля не лишена магии, ведь в этом можно было найти собственное утешение. Тогда устраивались тайные вечера, куда приглашались особенные: гадалки, телепаты, ясновидящие, медиумы, провидцы... а иногда и просто шарлатаны. Еще свежо было воспоминание, как на одном из таких вечеров юная Мари-Клер в сопровождении своей матери познакомилась с необыкновенной персоной – Фаустиной Моро. По слухам, эта женщина считалась близкой подругой и менти Марии Лаво. Все, что знала и умела темнокожая мамбо и тогда еще никому неизвестная Фаустина было только благодаря Верховной жрице. Огонь в деревянной миске догорел почти до конца, оставляя на дне только дымящуюся золу, пахнущую жженым волосом и железом. Свет слабой лампы из угла бил на Рено сбоку, оставляя лицо в полутени, но даже этого хватило, чтобы Мари поняла: это был не её муж. Она сдержала дрожь, но инстинктивно отступила назад. Сейчас перед ней была лишь оболочка ее мужа, под личиной которой находился Калфу.Вдоль стен начали скользить тени. Они не следовали за светом и двигались сами по себе. Сначала одна, потом другая, затем их стало целое множество — и все вытягивались, сгущаясь в одной точке, влекомые подобно светлячкам. Они вытекали из Рено, заполняя пространство в погребе. Метались по кирпичам, как сорвавшиеся с цепи звери, и место, куда они стремились, находилось между заставленных ящиками столов – там, где на холодном полу сидел связанный полицейский.Рено медленно поднялся от круга, шея и плечи дернулись слишком резко, оглушая погреб неприятным звуком. Внезапно его спина выгнулась неестественным образом, будто позвоночник изнутри пошел волной. Рено не издал ни звука. Стоял, покачиваясь, будто телу было тяжело удерживать равновесие.— Рено?Мари-Клер неуверенно позвала мужа, все еще стоя в тени стеллажей. Он не ответил. Только повернул голову чуть вбок, и тогда она увидела, как его веки рвано дёрнулись вверх. Сами глаза, будто вывернутые наружу, показались бледными и затуманенными и закатились под лоб. Рено сделал первый шаг. Его ступня стукнула о пол слишком громко, казалось, что он не чувствовал её и не совладал с ней. Второй шаг – с перекосом, будто кто-то развернул ему колено вбок и заставил немного присесть от тяжести. Он двигался медленно, как сломанный механизм. Его руки теперь висели по бокам, а пальцы судорожно подрагивали, выгибаясь в суставах, как ветки после мороза. Моро склонил голову к груди, как если бы хотел посмотреть на зажатого в углу полицейского. Мужчина сидел тихо и молча наблюдал за происходящим. Он больше не брыкался, не старался выбраться, просто тяжело дышал, придавливая веревками ноющую рану. Полицейский был до тревожного спокоен, и страх выдавали лишь заметно посиневшие губы. Его лицо изменилось, когда он увидел, что над ним стоял уже вовсе не человек. Лицо похитителя исказилось тенями, напоминая жуткую маску из воска. Улыбка была слишком широкой и кривой, уголки дрожали от натяжения.Рено – или то, что управляло им – вновь вынул нож с ремня. Сталь блеснула так ярко при свете тревожного пламени лампады, и тогда полицейский, заметив в ней свое испуганное выражение, впервые задрожал. Он не успел опомниться, как первый удар пришелся в живот и оказался не последним – нож едва пронзил кожу, подцепив ее острым концом, как следом обрушился на шею, нанизывая пульсирующую плоть. Вздутое от ударов тело нож пронзал порядком пяти раз. Кровь текла стремительно, заливая каменистый пол и затекая в вычерченные символы веве. Рено отступил назад, когда изуродованный пленник перестал быть узнаваемым. Позволяя себе не замараться, он перешагнул через грязную лужу и вытянул руку, давая крови стекать по лезвию.И в этот момент температура в погребе заметно упала, и стало еще холоднее. Тени закружили сильнее над мертвым телом, и Рено, протяжно вскрикивая, резко осел на колени, ощущая как контроль над собой постепенно к нему возвращается. Его повело чуть в сторону, но рядом вовремя оказалась Мари-Клер и придержала мужа за плечи.— Послушай меня сейчас внимательно, Мари-Клер, — мужчина едва раскрыл веки, и женщина вскрикнула, заметив, как его глаза налились кровью от лопнувших капилляров. — Если что-то пойдет не так, ты должна немедленно бежать домой и спасать детей. Не меня. Детей. Не вздумай поддаваться чувствам.— Я тебя не брошу, — она мотнула головой, сдерживая слезы. — Ты все сделал правильно и справился. Калфу принял твою жертву. Я боялась, что он не отпустит тебя, пока с помощью твоего тела совершал убийство. Но ты здесь. Немного раненый, но здесь, со мной.Мари-Клер нежно поцеловала мужа, понимая, что могла больше этого не сделать. Она положила его голову себе на колени, а сама уселась на окровавленный пол. Глаза не переставали плакать: влажные дорожки стекали беззвучной рекой, не позволяя радости заметить, как соленые капли спадают на уже мертвое лицо. Рука, слабо державшая ее запястье, внезапно ослабла, рухнув рядом с застывшим телом. Она не обратила на это внимание. И когда ответного поцелуя не последовало, только тогда почувствовала, что целует уже холодные губы.В моменте все стихло.— Рено? Испуганно позвала Мари-Клер и потрясла мужа за плечи. Она не сразу поняла, что происходит. Не сразу заметила, что тени больше не кружили, а тело полицейского резко высохло без крови. Женщина удивленно уставилась на обездвиженное тело мужа, словно не верила, что он мог ей не ответить. Лицо Рено застыло и обесцветилось, кожа у него всегда была поджарой и смуглой, отливала бронзой, но теперь выглядела восковой. Мари-Клер пронзительно закричала, от испуга резко выползая из-под бездыханного тела. От вида настоящего трупа, который еще минуту назад был её мужем, она громко завыла, словно волчица, которая поняла, что осталась одна. Тяжело подняла на него пугливый блестящий взгляд. Это было так страшно, так неправильно, что она поежилась и сжала продрогшие плечи. Прийти в себя она смогла не сразу. Стоило где-то в доме раздаться страшному грохоту, как Мари-Клер все же решила броситься к мужу, наплевав на просьбу оставить его здесь. Она должна была проверить, убедиться – действительно ли вместе с духом тело Рено покинула и жизнь. Она придвинулась ближе, но тут же резко замерла: его тело внезапно стало выгибаться, как в судороге, а затем – что-то внутри надломилось и треснуло. Кожа на лице пошла черными пятнами, веки испуганно раскрылись, отражая неживой взгляд. Изо рта пошла пена. Он начал корчиться, как в бреду, и из глаз стало что-то вытекать. Мари-Клер присмотрелась: это была кровь— За ложь будет плата. За жадность — проклятие.Незнакомый голос прозвучал за спиной. Женщина обернулась – никого. Шепот двигался, звучал из стен, бродил по погребу, пока не остановился рядом с Рено. Глаза того сразу лопнули, выпустив наружу черную жижу. Пустые провалы глазниц уставились на испуганное лицо жены. Кожа на его животе вспучилась – как будто изнутри что-то назойливо копошилось. Крохотные толчки напоминали рой, который рос прямо на глазах, будто нечто множилось от одного лишь желания выбраться наружу. Мари-Клер закричала и отшатнулась. Тьма не вернулась – она никуда и не уходила. Плоть Рено наконец раскрылась, выпуская из разорванного живота темный сгусток. Мясо внутри зашипело, как если бы под ним был огонь. Лампы в погребе погасли, но перед этим Мари-Клер успела заметить, как густая пелена сорвалась с места и понеслась по потолку вверх – сквозь щели. Дом загудел и застонал, впуская незваного гостя. Женщина в ужасе отпрянула от того, что осталось от мужа, и бросилась вверх по лестнице, к детям. По пути она успела подхватить валявшийся у входа уголек и закинуть в глубокий карман юбки. Сердце застучало набатом в висках стоило ей покинуть темный погреб. Она бежала по коридору и смахивала слезы, чувствуя, как юбка мешается в ногах. В груди защемило от дурного предчувствия. Дом словно ожил – скрипели стены, веяло чужим, инородным, где-то рядом хлопнула дверь.— Адель! Анри! — ее голос потряс дом.На стенах стали гаснуть лампы — одна за другой, словно кто-то тушил их следуя за матерью, насмешливо пряча дорогу к детям. Уже на лестнице, когда до комнаты оставалась пара шагов, что-то схватило ее за ногу, не позволяя двинуться с места.— Господи, оставьте меня в покое!Мари-Клер резко дернула ногой, старясь выбраться из леденящей хватки. Существо не отпускало, только больше разозлилось и с силой сжала до хруста потемневшую лодыжку. Не став долго мучать, в последний момент бестелесная тень полоснула женщину чем-то острым и тут же скрылась в стенах дома. Женщина взвыла от резкой боли. Рана была небольшой, но глубокой, не сильно кровоточила; куда больше её пугал почерневший вид ноги, похожий на гангрену. Мари попробовала подняться и, расцарапав колени об половицу, вновь побежала к детям.Дверь первой детской была распахнута. Женщина быстро шагнула внутрь, стараясь не думать о плохом. Адель лежала в кровати, отбросив одеяло — руки, как и косички, широко раскинуты, тело маленькое, хрупкое было неподвижно. Мари-Клер медленно приблизилась, всматриваясь через темноту в лицо дочери. Она не спала. Гримаса боли отразилась на детских чертах, делая и без того невинные большие глаза еще крупнее. Нос заострился, губы побледнели. За распахнутым окном уже стояла глубокая ночь. Закрывая рот ладонью от крика, женщина отпрянула от тела девочки, впуская лунный свет на ее постель. Только сейчас она смогла увидеть — вокруг было много крови. Она была повсюду: промочила подушку, просочилась к спутанным в косы волосам, залегла в уши. Страшные муки испытало юное создание, что, к несчастью, не смогло умереть во сне.— Нет... — Мари-Клер упала рядом с кроватью, не веря в происходящее, схватила дочь за плечи. — Нет, нет, нет...Она потрясла её, как будто могла разбудить, вернуть дыхание, остановить то, что уже случилось. Но глаза Адель не моргнули и не отреагировали на действия матери. Они смотрели в пустой угол на потолке, туда, где не попадал свет луны. За стенами комнаты по всему дому что-то шептало, хлопало дверьми и скрипело половицами. Материнское сердце разрывалось на части, руки баюкали маленькое тело, что начинало постепенно остывать. Воздух в комнате казался плотным, как вода. Мари-Клер резко вскочила, всхлипывая и дрожа всем телом, и беспомощно обхватила себя за плечи. Кто знает, если бы не тень на лестнице, может, дочь еще можно было спасти.Оставался Анри.Она ворвалась в соседнюю комнату страшным вихрем. Подошла медленно, не готовая к тому, чтобы сердце снова рвало на части. И не поверила своему счастью — мальчик мирно спал, свернувшись под тонким одеялом. Он был цел и невредим, и кажется даже не догадывался, что происходило в то время, пока он видел красивые сны. Только густые бровки, как у отца, нервно вздрагивали от ярких сновидений, а ладошка под щекой тревожно ворочалась.— Просыпайся, солнышко.Мари-Клер бросилась к нему и потрепала примятые волосы. Он недовольно застонал – все никак не хотел открывать глаза, лишь сладко причмокнул пару раз сухим ртом. Женщина готова была взвыть от вида спящей крохи. Время поджимало, и она, чуть не плача, откинула одеяло. Глаза Анри дернулись, как и ноги, почувствовав холод, и тут же медленно разлепились.— Мам? Что случилось?— Нам нужно идти. Быстро, малыш, собирайся. Мы поиграем в прятки. Да? – Мари-Клер тараторила быстро, попутно набрасывая на плечи сына клетчатый плед. Мальчик лишь сонно уставился на нее, и тогда она чмокнула его в разгоряченную щеку. — Только ты должен слушать меня. Ни звука, хорошо?Он кивнул, прижавшись к ее груди и не до конца понимая, что происходит. Мать прижала сына к себе крепче и быстро покинула комнату. Оставалось одно – бежать из дома, чтобы как можно скорее спрятать Анри. Но стоило об этом подумать, как раненую ногу пронзила острая боль. Женщина протяжно завыла и чуть не скатилась кубарем по лестнице, но все же продолжила идти, прихрамывая на правую сторону. Она почувствовала, как руки стали неметь, а в голове появилась каверзная мысль, которая заставляла бросить сына. От бессилия по коже пошёл холодный пот, в груди бешено бьющееся сердце внезапно стало тяжелым. Она ощутила, как внутри что-то ползёт вверх по позвоночнику, добираясь до головы. Детские ладошки внезапно крепко обняли шею, напомнили о себе на секунду, а затем медленно расслабились. – Проснись. Пожалуйста, проснись... – женщина слегка подбросила сына, и мальчик сразу открыл глаза, но ничего не сказал. Только сонно посмотрел в ответ.Во дворе уже стояла темная ночь. Кроны деревьев немного покачивались, разгоняя запах болотного ила вблизи дома. Женщина вынесла мальчика во двор — колодец был недалеко, стоял за домом в роще с кипарисами. Небо было чёрным, тяжелые облака спадали ниже, выставляя луну как выжженное пятно. У колодца женщина откинула деревянную крышку и посмотрела вниз: внутри — каменные стены, несло освежающей прохладой, кладка выглядела безопасно. Взгляд зацепился за нишу, специально придуманную для ведра.— Слушай меня внимательно, Анри, — Мари-Клер опустила сына, а сама немного присела до его уровня глаз, отставляя больную ногу в сторону. — Тебе нужно спрятаться. Вот здесь.— А ты? — мальчик потер кулаком сонные глаза и осмотрелся. Он узнал это место сразу, потому что здесь он любил больше всего прятаться.— Я приду за тобой утром, — пообещала она и ласково пригладила сыну торчащие волосы. — Здесь тебя никто не найдет.— А где папа и Адель? Тоже прячутся?Мари-Клер странно дернула головой - немного заторможено, будто нервный тик играл внутри нее, как на клавишах. Мальчик широко зевнул, не успев ничего заметить, и снова покосился на колодец.— Да, сынок, они тоже прячутся, — женщина с трудом выдавила улыбку, ощущая, как тело постепенно становится непослушным. — Я пойду проверю, хорошо ли они спрятались, а затем найду место себе.— А почему мы прячемся ночью? В прятки играют только днем, мама.— Ты прав, Анри. Но папа решил, что днем тебе спрятаться проще, поэтому решил попробовать найти тебя ночью. Ты ведь лучший в этом деле. Тебя никто не может найти. Давай и в этот попробуем доказать, что ты мастер пряток. Договорились? Не помогай отцу, если услышишь.Мальчик весело кивнул и довольно потер руки.— В этом колодце он меня точно не найдет. Раньше я всегда прятался на болоте, потому что его все боятся, но колодец был моим вторым секретным местом. На дубе тоже прятаться можно, но туда долго залазить. Обещаешь, что не расскажешь ему, где меня искать?Мари-Клер судорожно сглотнула, когда почувствовала, что вновь готова дать волю слезам. Она мотнула головой, превозмогая боль, и протянула сыну мизинец.— Обещаю.Анри протянул свой пальчик в ответ, и они скрепили договор. Перед тем как опустить сына в колодец Мари-Клер крепко его обняла. Мальчик недовольно фыркнул от материнской нежности, но все же обнял в ответ, заметив, как она дрожит. Женщина помогла ему встать в узкую шахту — аккуратно, чтобы он не упал. Накрыла плотно крышкой и тут же припала к каменной ледяной кладке, тяжело дыша. Воздуха в легкий стало будто меньше, руки дрожали, но не от страха. Она посмотрела на ногу — что-то из раны щемилось наружу, в точности как у Рено, только медленнее. Из последних сил Мари поднялась на здоровую ногу, достала припрятанный уголек и начертила на крышке веве защиты — криво, дрожащей рукой, как сумела.Не чувствуя больную ногу, отправилась в дом. Дверь за ней захлопнулась сама стоило ей переступить порог. Внутри было тоскливо, словно стены понимали, что семья, живущая здесь, больше не вернется. Мари-Клер побрела к лестнице, ощущая как сил становится меньше. Поднималась тяжело, медленно, боялась упасть прямо здесь, на ступенях. Она тихо вошла в детскую, где лежало тело Адель, и открыла пошире окно. Комната дочери не должна пахнуть смертью, лучше любимым жасмином, что рос совсем рядом в саду. Кровать скрипнула под весом — мать легла рядом с дочерью и крепко прижала к себе её голову. На душе стало спокойнее. За открытым настежь окном наконец-то запахло жасмином...Утром, когда туман еще стелился над землей, местные жители и прибывшая полиция обнаружили в особняке Моро ужасающую картину: трое членов семьи – Рено, Мари-Клер и их дочь – были мертвы. Некогда радушный и окутанный теплом дом теперь походил на склеп. Перевернутая мебель, распахнутые окна, следы крови и распростертые вывернутые тела говорили о зверской расправе. В подвале дома нашли контрабандные ящики, мешки с монетами, а рядом – высохшее тело полицейского, которого не сразу удалось опознать. Нарисованные на полу символы вызвали бурную реакцию у жителей города. Покойный Рено Моро, некогда уважаемый мужчина, в считанные часы стал героем всех газетных заголовков – «Дьявольская ночь в доме Моро», «Рено Моро: как образец для подражания и бизнесмен пожертвовал семьей, чтобы заниматься контрабандой». Горожане наперебой шептались, без конца строили теории предлагая одну страшнее другой, но делая один-единственный вывод: семья была не такой уж и приличной. Несколько дней спустя, после сильного дождя, мальчика – младшего сына Моро – нашли в старом, пересохшем колодце рядом с домом, живого, но бледного, как привидение. За не имением необходимых улик и свидетелей следователь вскоре уехал, унося с собой папки с нераскрытым делом: вписать «призыв лоа» в официальный раппорт было невозможно. Судачества местных жителей не прекращались. Все как один решили: Моро разгневали духов и теперь им несдобровать. Анри Моро пришлось несладко – никто не считал, что его судьба несчастна, скорее заслужена и справедлива. Он жил в приюте, не имел друзей, был изгоем унаследовав порок, что передал ему отец после смерти. Повзрослев, парень покинул родной город в надежде начать новую жизнь, но вскоре вернулся, когда Калфу потребовал первую жертву.