19

Наши дниЧонгукСегодня пятница: завтра приезжает отец Лисы.Я заканчиваю смену в части около десяти вечера, сегодня я не дежурю. Я завязываю шнурки в раздевалке. Я только что принял душ, и мои волосы еще влажные. Рядом тусуется Итан, жалуясь, что ему придется провести тут всю ночь.– А как у тебя дела с Лисой?Я бесстрастно пожимаю плечами. С тех пор как мы переспали, единственное, в чем я отдаю себе отчет, – что я испытываю к ней чувства, которые до этого игнорировал.– Хорошо. Прежде всего мы друзья, – объясняю я, словно пересказывая заученный текст. – И останемся ими во что бы то ни стало.Он хочет сказать что-то еще, но я перевожу тему на его девушку, имя которой все так же не могу запомнить. Он рассказывает, что подумывает предложить ей съехаться, и это меня удивляет. Они встречаются всего пару недель. Это слишком быстро… Я говорю ему об этом, но он лишь улыбается.– А зачем ждать, если я влюбился в нее в ту же секунду, как увидел?– Помнится мне, не так давно некий Итан из-за того, что она феминистка, сомневался, стоит ли приглашать ее на свидание…– Неправда! Эта ее сторона меня напрягала, но я быстро понял, что феминизм – это не про «я ненавижу мужчин». Офелия просто невероятна, чувак.Ах да, Офелия. Я киваю, искренне за него радуясь. Вокруг меня одна за другой образуются парочки. А когда будет моя очередь? Я по-прежнему жду женщину, которой больше не нужен. Вот только ждать я устал.Одевшись, я прощаюсь с Итаном и остальными и сажусь в машину, собираясь домой. Я так устал. И от мыслей о предстоящих выходных лучше не становится. Я уже встречался с отцом Лисы, он прекрасный и понимающий человек, но у меня сводит зубы от того, что я знаю, что он познакомится с Сухи.Что до Лисы, на данный момент я уверился в четырех вещах:1) Я хочу с ней переспать. Еще. И еще.2) Сухи со своими сексистскими высказываниями ее не заслуживает.3) Мне хотелось бы как-нибудь вывести ее на разговор о прошлом.4) Четвертого нет, но я еще подумаю.Если я правильно понял, ее бросила мать. Но я уверен, что за этим кроется что-то еще, а следовательно, полагаю, что и с Сухи она встречается не по любви, а из-за чего-то еще.Я открываю дверь квартиры с перекинутой через плечо спортивной сумкой.– Всем при…Я застываю на месте. В моих венах – настоящий пожар, разгораются внутренности, огонь охватывает меня целиком. Внезапно я становлюсь свидетелем самого восхитительного зрелища за сегодняшний вечер. Лиса стоит у открытой дверцы холодильника, одетая в штаны для йоги, обтягивающие, словно вторая кожа, и спортивный розовый лиф. Ее светлые волосы вьются у лица, она поворачивается ко мне, а на мордашке словно написано: «Поймана с поличным». И действительно – во рту у нее столовая ложка. Я выгибаю бровь, а она мрачнеет. Почти сразу же я натыкаюсь взглядом на остатки «Нутеллы», банка из-под которой брошена на столе в гостиной.– Мне зайти еще раз и притвориться, что никто ничего не видел, или можно забить?Она чувственно вынимает изо рта ложку, заставляя меня вздрогнуть, и ровным голосом говорит:– Ты всегда можешь просто зайти. Но если и впрямь сделаешь это, мне придется тебя убить. Посмотри на то, как я прикончила пасту. Ты же не хочешь закончить так же?А может, и хочу. Я прячу улыбку и, уступая, разворачиваюсь. Я закрываю за собой дверь и немного выжидаю, посмеиваясь себе под нос и представляя, как она сейчас убирает на кухне. Спустя тридцать секунд я вновь вставляю ключ в замок и захожу внутрь. На сей раз не осталось никаких следов упомянутой «Нутеллы», холодильник закрыт, а ложка, вероятно, вымыта. Жаль.Лиса же шутливо кланяется:– Добро пожаловать, красавчик!Я весело улыбаюсь. Вряд ли когда-нибудь мне доведется узнать, откуда она такая сумасшедшая взялась, но это и неважно. Важно, что она есть.– Неплохо, неплохо, – комментирую я.– Это возвращение тебе нравится больше, а?– Странно, но мне понравилось больше то.Эти ее штаны, вне сомнений, я люблю больше других, пусть и питаю слабость к ее юбкам. Но в них она как будто голая, а я знаю, о чем говорю, – я видел ее без одежды.– Какое то? – невинно спрашивает она. – Не было никакого «того», о чем ты?Должно быть, она думает, что мы шутим, что просто, как и всегда, играем. Но когда она одета так непристойно, в моих глазах это уже совсем другая игра – опасная, но она мне нравится. И именно потому, что она мне нравится, она и опасна. Я прохожу вперед, глядя ей в глаза, и, подойдя так близко, что, если бы мне захотелось, я мог бы ее поцеловать, останавливаюсь. Она поднимает голову, перехватывая мой взгляд, и вдруг теряет всю свою недавнюю смелость.Я улыбаюсь и вытираю с уголка ее губ шоколадную пасту.– Конечно, никакого «того», – бормочу я.Я посасываю палец, не отрывая от нее взгляда. Лиса сглатывает, глядя на меня, и по ее рукам пробегают мурашки. У меня и у самого пульсируют те места, которые я предпочел бы не называть вслух. Лучше закончить все здесь и сейчас.– Где Дженни?– С… с Тэхёном. Сегодня она ночует у него.Ого, а он делает все как следует. С одной стороны, я рад за них. С другой, надеюсь, что Дженни не станет с ним играть. Понимаю, звучит весьма иронично, но как бы странно это ни было, мне кажется, она действительно ему нравится.– Я хочу с тобой поговорить.На этот раз я настроен решительно, и ей не удастся сбить меня с толку. Я уже все спланировал на случай, если она заплачет. Я не дрогну. На всякий случай у меня в кармане лежат салфетки.– Поговорить?Лиса снова закрывается, словно жемчужина в раковине, и скрещивает на груди руки. Я предчувствовал, что так и будет, поэтому и бровью не веду. Я держусь.– Да, поговорить.– О чем?– О том, в чем ты призналась, когда всю ночь проревела у меня в руках. Как вариант.Она сверлит меня взглядом, и я понимаю, что это будет нелегко. Она упрямая. Но и я тоже упрямец – по крайней мере, не хуже ее.– Я не хочу снова об этом говорить, Чонгук. Пожалуйста.Она пытается освободиться, вероятно, чтобы сбежать в свою комнату, но я припираю ее обеими руками к стене. Никуда она не уйдет, пока мы все не проясним.– А я хочу понять и помочь.– Все это в прошлом, – бормочет она, опуская глаза, – все хорошо, клянусь. Почему ты так настаиваешь?– Потому что ты дорога мне. И потому что ты, судя по всему, используешь Сухи, чтобы заделать брешь, которую в тебе оставила мать.– Не надо меня психоанализировать, я ведь уже говорила, – злится она и с силой толкает меня, но я не сдвигаюсь ни на дюйм. – Господи, кто ты такой? Халк?!– Ты его любишь?Я не хотел задавать этот вопрос. Но я не забираю эти слова, потому что, должен признать, мне очень интересно услышать ответ. Лиса моргает, застигнутая врасплох. Ей и отвечать-то не нужно: я знаю, что ответ «Нет!». И я сразу же чувствую облегчение.– Я могла бы его полюбить, – отвечает она наконец, стыдливо опуская голову.Меня поражает ее упрямство и ошеломляет эта ее неспособность довериться самой себе; из-за нее она и возражает мне, пусть даже и знает правду.– Как же ты ошибаешься…– Не сегодня, Чонгук, пожалуйста.– Ты знаешь, что я прав, – говорю я, раздражаясь и повышая голос. – Каждый раз, когда я вижу тебя рядом с ним, ты ведешь себя иначе. Ты играешь роль, которая тебе совсем не идет, Лиса. Но тебе это не нужно, черт подери! Ты цветок, которому нужно раскрыться, распуститься, а не прятаться за своими лепестками. Неужели ты хочешь всю жизнь прожить вот так, унижаясь? Скажи мне честно: видишь ли ты себя рядом с ним, когда дни напролет тебе придется следить за каждым своим спонтанным жестом, за каждым словом, которое может случайно слететь с твоих губ? Я знаю тебя. Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь. И я принимаю тебя целиком, без исключений, потому что обожаю то, что ты не загоняешь себя при мне в рамки, потому что обожаю то, что ты швыряешь свои недостатки мне прямо в лицо и совершенно не сдерживаешься.Она молчит, изумленно глядя на меня. Я надеюсь, она поймет, потому что у меня больше нет сил. Ее большие глаза исследуют меня, эти два шоколадных кругляшка, прикрытые длинными изогнутыми, как у олененка, ресницами, и я уже знаю, что отступлю перед ними. Что я уже не так силен и не смогу устоять. Мое сердце ухает и проваливается куда-то в область желудка, ослепленное импульсивным желанием, охватившим нас, двух погибающих существ.– Спасибо, – кажется, выдыхает она.Она слишком близко, слишком доступна. Я снова сделаю какую-то глупость! Я отворачиваюсь, чтобы спрятаться от ее взгляда, и глубоко вздыхаю. Я осознаю, что давно уже не дышал. Едва я собираюсь вернуться к себе в комнату, расстроенный, как вдруг ощущаю, как ее руки задирают мою футболку. Я тут же напрягаюсь. Моя первая мысль нелепа: «Моя спина!» Я хочу ее остановить, но не двигаюсь, а она, в свою очередь, невыносимо медленно задирает ее до самой шеи. Она дает мне время остановить себя, если я захочу. Но я не останавливаю.Я с болью сглатываю слюну, меня тошнит. Я знаю, что теперь ей все видно. Теперь мой шрам открыт ей, но я не могу понять ее реакцию. Ей противно? Уверен, что да. Мне противно каждый раз, когда я оказываюсь напротив зеркала. Я чувствую, как ее рука поднимается, и понимаю, что она его гладит. Конечно, я ничего не чувствую, когда ее пальцы пробегают по моей обожженной коже, но все равно дико дрожу и словно задыхаюсь. Никогда еще прикосновение не действовало на меня так – прикосновение, которого я даже не ощущаю.– Тебе противно? – шепчу я.На этот раз она касается лбом моей шеи. Я с силой зажмуриваюсь, когда Лиса целует исток моего самого большого комплекса. Это слишком… слишком… Мне кажется, что мои голова и тело сейчас взорвутся. Словно я минное поле, а Лиса – моя погибель. Лиса поворачивает меня к себе. Не открывая глаз, я пытаюсь успокоить свое сердцебиение и вдруг слышу:– Ничего в тебе мне не противно, Чонгук. Не стыдись этого, пожалуйста.Ее пальцы касаются моих век, побуждая меня посмотреть на нее, и ложатся на мою грудь слева. Я мягко повинуюсь и вновь встречаюсь с ней взглядом. Она смотрит на меня так, словно я единственный мужчина на земле. И, черт возьми, мне это нравится.– Лиса…Она хватает меня за цепочку жетона и с силой притягивает к себе, прижимаясь своими восхитительными губами к моим. У меня вырывается гортанный хрип, когда я вновь ощущаю влажный вкус ее рта. Охваченный неконтролируемым жаром, я открываю его, проталкивая внутрь язык и сплетая его с ее языком. Руки Лисы путаются в моих волосах и натягивают их у корней. Этот поцелуй совсем не такой, как те, что были у нас раньше. Он более звериный, более лихорадочный, более дикий. Я растворяюсь в нем. Я быстро подхватываю ее за бедра и приподнимаю, усаживая на стойку. Проскользнув между ее ног, туда, где мне и место, я продолжаю неистово ее целовать. Это настолько приятно, что я понимаю, почему это запрещено.Я стискиваю ее бедра и склоняюсь к ложбинке на ее шее. Я целую ее, посасываю, кусаю. Господи, я хочу ее так сильно, что у меня болит член. И то, что она задыхается и, выгибаясь, прижимается ко мне, делает только хуже. К черту Сухи, к черту ее воспоминания о матери. Мне нужно быть в ней. Сейчас же.– Можно? – выдыхаю я между столь необходимыми поцелуями.Лиса лихорадочно кивает, проскальзывая руками под мою футболку и поглаживая пресс.– Господи, да.Не теряя времени попусту, я позволяю ей стащить с себя футболку, тут же летящую на пол, и начинаю снимать ее лиф. Я пытаюсь стянуть его через голову, но она, прикусывая губу, бормочет:– Застежка впереди…Мне и впрямь везет. Я хватаюсь за молнию и тяну язычок вниз, обнажая ее грудь. Ее груди маленькие и идеально круглые – невероятно прекрасные. Она вздрагивает, вероятно, стыдясь, и я обхватываю ее лицо руками и шепчу:– Ты совершенна, Лиса-аромат-фиалок-лета. Прекрасный полевой цветок.Она улыбается, и я вновь устремляюсь к ее коже. Ложбинка между ее грудей словно специально создана для моего языка. Я блуждаю им по ее соскам, и мне кажется, что я вот-вот взорвусь.– Это тебе не понадобится, – шепчу я ей и снимаю с некоторой грустью ее облегающие брюки вместе с трусиками. Она остается голой, и, глядя на нее, я спрашиваю себя, как мне удавалось сотни раз спать с ней и даже не пытаться испытать настоящую близость. Возбужденный, я медленно осматриваю ее с ног до головы и лишь затем вновь тянусь к ее рту. Я облизываю уголок ее губ, и она вздыхает от удовольствия.– Пожалуйста, Чонгука…– Убери руки за спину и не дергайся.Я знаю, что все, что я делаю, для нее впервые, и это очень льстит моему самолюбию, хотя ничего бы не изменилось, будь это не так. Она делает то, что я сказал, а я в это время провожу дорожку влажных поцелуев от шеи до пупка, проникая в него языком. Она издает милейшие сексуальные звуки, и от них у меня встает все больше. Я запрокидываю ее ноги себе на плечи и делаю все то же, на сей раз – от внутренней стороны колена до промежности. И когда я целую ее интимное место, она вдруг вся напрягается. Я велю ей расслабиться, поглаживая по бедрам. Я уверен, что ей понравится. Я хочу, чтобы ей понравилось.– О господи… – шепчет она, когда мой язык проникает в нее.Я пытаюсь ублажить ее, не торопясь. Боже, как же это приятно. Я провожу языком по эрогенным точкам и подразниваю клитор до тех пор, пока она не начинает стонать все громче и громче. Клянусь, в следующий раз сделаю это с ней на своей кровати.– Чонгук… о боже…Я легонько ее прикусываю, и она снова сжимается. Я продолжаю касаться ее языком, пока она не начинает дрожать. Я поднимаю голову как раз вовремя и успеваю увидеть, как закатываются ее глаза. Кончая, она произносит одно слово – мое имя. И это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо видел. Я опускаю ее ноги и притягиваю к себе за талию. Ее грудь прижимается к моей.– Это было… – шепчет она, по-прежнему не открывая глаз.– Я знаю.Я целую ее со всей нежностью, на которую способен, позволяя ощутить ее собственный вкус, оставшийся на моем языке. Поцелуй становится жарче, когда она решает схватить руками мои ягодицы.Я нехотя отпускаю ее и расстегиваю ремень. Лиса наблюдает за мной расширенными зрачками. Кажется, ее это заводит. Едва я успеваю расстегнуть джинсы, как чувствую, что ее руки спускают их вниз. Я снимаю их, не отрывая от нее взгляда, чувствуя, что вот-вот взорвусь, и позволяю ей снять с меня трусы. Больше нас ничего не разделяет.Я прижимаю ее к себе, и она обхватывает меня ногами за талию, холодными ступнями щекоча мои голые ягодицы. Долгие секунды мы целуемся, наслаждаясь этим моментом, этим роковым моментом, когда оба обнажены и хотим одного и того же. Это тот момент, дамы и господа… когда нарушается первое правило.«Мы сделаем это лишь раз».– Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, да? – шепчу я ей на ухо.Вот она – Лиса, на ней – лишь веснушки, и я с легкостью поднимаю ее на руки и иду к кухонной стене. Она высится надо мной, прекраснее солнца и всех звезд Млечного Пути вместе взятых. Ее золотистые локоны нежно задевают соски. Я безумно хочу взять ее вот так, наблюдая, как она занимается со мной любовью, чувственно и уверенно.– Иди сюда.Я устраиваю ее поудобнее, сверху, и глажу по щеке.– Помни, что я обожаю тебя, Лиса-аромат-фиалок-лета.– Всегда.Она наклоняется и целомудренно касается моих губ своими, и, клянусь богом, это лучший в мире поцелуй. Я пользуюсь моментом и, одной рукой взяв свой член, а другой придерживая ее за бедро, медленно вонзаюсь в нее. Ее рот приоткрывается, когда она чувствует, как я в нее вхожу. Я сдерживаю вздох истинного блаженства. Не думаю, что женщины понимают, каково это – быть внутри их. Я и сам не смог бы объяснить. Просто чувства, лучше этого, на свете нет.– Ух ты… – выдыхает она. – Это… Черт!Я поддерживаю ее за спину, пока она, краснея, замирает на мне.– Чонгук, я… я не знаю, что мне делать.Это признание – поистине самая очаровательная вещь в мире. Я улыбаюсь ей и касаюсь ее бедер, успокаивая.– Делай, как чувствуешь, я помогу.Лиса кивает и медленно опускается на меня, не отводя взгляда. Я в экстазе зажмуриваюсь, оказываясь внутри ее. Там, внутри, мне хорошо. Я на своем месте. Как в коконе – защищенный и укутанный.Вдруг происходит что-то невероятное: она проявляет инициативу. Лиса упирается руками мне в грудь и, поднимаясь и опускаясь, начинает завораживающий танец вокруг моего естества. Я дышу все чаще, чувствуя, как она скользит по моему достоинству. Я решаю пойти ей навстречу и присоединяюсь к движениям туда-сюда, чувствуя, как в моей груди нарастает удовольствие. Мы вместе стонем, в идеальном единстве. Наши тела и наши души становятся одним целым, и я чувствую, что скоро кончу. Я ускоряюсь, пытаясь дождаться ее, и совершенно выпадаю из реальности.Я не знаю, что со мной происходит. Лиса точно такая же, как и тогда в лифте, но я будто впервые ее вижу: надо мной, перехватившая инициативу, с закрытыми глазами. Я зачарованно смотрю на нее. Эти опущенные веки и округлившийся рот творят настоящую магию.Я бесповоротно влюбляюсь в эту женщину.– Черт, – выдыхаю я, не в силах сдержаться.Что это, что? Я не успеваю ответить. Чувствуя, как Лиса сжимается вокруг моего члена, я перестаю сдерживаться и умоляю, паникуя от одной мысли, что могу это пропустить:– Пожалуйста, Лиса, посмотри на меня. Посмотри на меня!Моя лучшая подруга тут же подчиняется, и в эту же секунду мы одновременно испытываем ярчайший оргазм, прижимаясь друг другу, как никогда раньше. Я облегченно вздыхаю, наслаждаясь этим моментом истинного блаженства, а Лиса прижимается лбом к моей шее.Это было… Она мне… Я никогда не испытывал такого прежде. Это настоящее единение тел и душ. Я даже убеждаю себя, что соглашусь со всем, что она захочет мне дать, даже если решит остаться с Сухи, потому что положить этому конец было бы кощунством.Несколько секунд мы не двигаемся, потные и тяжело дышащие. Я потихоньку успокаиваюсь, а вот дыхание Лисы как-то странно ускоряется. Я глажу ее по шее и целую за ухом, давая время прийти в себя. Только вот чем больше проходит секунд, тем лихорадочнее бьется ее сердце о мою грудь.– Лиса?..Она не реагирует. Волнуясь, я силой отодвигаю ее. И когда она отрывается от моей шеи, я замечаю, что она захлебывается в беззвучных рыданиях. На мгновение я теряюсь, думая, что она плачет. Но слез я не вижу.Теперь я пугаюсь, видя, что она с трудом дышит. Она подносит к горлу ладонь, пытаясь схватить ртом воздух. Я тут же понимаю: у Лисы паническая атака. Мои рефлексы пожарного берут верх, и я быстро встаю на ноги. Она поднимается с трудом, и ее прекрасные глаза наполняются слезами.– Вдох-выдох, Лиса. Помни: сначала посчитать до десяти, затем – спокойно дышать.Я беспомощно глажу ее по волосам и жду, когда она подчинится моим указаниям. Я становился свидетелем ее панической атаки лишь раз: в день нашей встречи. Но сейчас все жестче, чем тогда в лифте. И приступ у нее случился сразу после того, как я занялся с ней любовью.Не нужно быть гением, чтобы понять, что это не самая хорошая новость.– Лиса… Что с тобой?Она истерично мотает головой и бормочет что-то невразумительное. Я хмурюсь, ничего не понимая, беру с дивана плед и укутываю ее. Мне удается разобрать, что она извиняется.– Не извиняйся, – говорю я нежно.Она молчит, пытаясь отдышаться и успокоиться. Она все так же не смотрит мне в глаза. Большим пальцем касаюсь ее подбородка и поворачиваю к себе лицом. От ее испуганного взгляда мое сердце делает кульбит, но на этот раз – в плохом смысле.– Мне нужно знать, Лиса… Что происходит? Это из-за… Сухи?Она яростно мотает головой. Я вздыхаю и, натянув боксеры, усаживаю ее на диван.– Ты можешь рассказать мне все.Она сворачивается в калачик, упираясь подбородком в колени. Я понимаю, что сейчас она действительно расскажет мне все без утайки. Присев на край журнального столика, я обхватываю ее руки своими, успокаивая. После такого секса, признаюсь, происходящее – словно холодный душ. Но чего вы хотели? Это Лиса. Она особенная.– Поговори со мной. Умоляю.На этот раз ее не приходится просить дважды. Она знает, что уже слишком поздно, что я стал свидетелем того, что уже не даст ей, как раньше, утаивать свои секреты. Она вздыхает, а затем переводит взгляд на наши сплетенные руки и говорит:– Я выросла с матерью и отцом. Помню, что у меня было счастливое детство, по крайней мере, до шести лет. Мои родители любили друг друга, и мы были счастливыми, как минимум мне так казалось. Моя мать была… невероятно красивой женщиной. Домохозяйкой, которая постоянно участвовала в каких-то мероприятиях вне дома и у которой было много друзей. Я так ею восхищалась!Она делает паузу, и я изучаю каждую деталь ее лица: поджатую губу, роскошные ресницы и пульсирующую венку на виске. У меня появляется чувство, что продолжение истории мне не понравится.– Там, где мы раньше жили, моя комната была ближе всего ко входу. Чтобы выйти из дома, нужно было пройти мимо нее. Как-то ночью меня разбудил какой-то шум. Я встала с кровати, чтобы посмотреть, что это было… Я открыла дверь комнаты и увидела, как мать впускает какого-то незнакомого мне мужчину. Не заметив меня, они поцеловались, – бормочет она опустошенно, и я опускаю взгляд. – Я не сразу все поняла: я просто знала, что это не мой папа. Затем мама меня заметила. Она велела незнакомцу подождать на улице, а потом подошла ко мне и отнесла обратно в постель.Я внимательно слушаю, ощущая во рту привкус желчи. Я представляю себе маленькую круглощекую девочку с густыми светлыми волосами, милую девочку, которая видит, как ее мать изменяет ее отцу, но еще не понимает, что это значит. Просто знает, что это неправильно.– Я спросила, кто это был. Она улыбнулась, погладив меня по голове, и прошептала: «Это наш маленький секрет».Я отчаянно вздрагиваю при этих словах, а затем сжимаю кулаки. Лиса продолжает говорить, даже не пытаясь вытереть стекающие по щекам слезы:– Так все и началось. Она изменяла моему отцу десять лет, Чонгук. Десять лет я слышала ее шаги в коридоре в середине ночи. И все это время я покрывала ее и никогда не рассказывала ни о чем отцу, который продолжал ее любить и обожать. Как я могла? – грустно усмехается она, шмыгая носом. – Первые годы она заходила ко мне в комнату каждый раз, когда собиралась ускользнуть: знала, что я не сплю. Она заходила напомнить мне про «наш маленький секрет». И это продолжалось. У меня был огромный секрет, секрет всей моей жизни – и он съедал меня изнутри.Я не могу поверить, что существуют настолько жестокие люди. Не столько жестокие к своим супругам (пусть даже это по-настоящему ужасно), просто потому, что огромное количество людей идет на измены, сколько к собственной дочери. Как можно так сломать мозг своему ребенку, только чтобы прикрыть свои ошибки? Этого я никогда не смогу понять.– Мне так жаль, милая…– Когда я выросла, я хотела признаться во всем отцу. Я больше не могла держать это в себе. Но мама меня отговорила. Она сказала, что если я расскажу отцу, он узнает, что я тоже многие годы обманывала его. А я не хотела, чтобы он меня возненавидел.Я провожу пальцами по ее лицу, стирая влажные следы ее прошлого.– Что произошло потом?– Когда мне было шестнадцать, она прямо сказала нам с отцом, что уходит. На самом деле там было намного больше, чем просто измена: за эти десять лет она обзавелась другой семьей. И каждый раз, когда она уходила, она уходила к ним. И в итоге предпочла их. Когда мой папа узнал всю правду, он был в полнейшем шоке. Я чувствовала себя такой несчастной… и такой брошенной – собственной матерью, которой подарила десять лет молчания.И вдруг я все понимаю. Ее страх быть брошенной, ее панические атаки, ее отношения с отцом, построенные на опеке, и, конечно, ее желание стать нормальной. Я смотрю на Лису и будто вижу в ней маленькую девочку. Ее мать предпочла другую семью – возможно, даже другую дочь. И она уверена, что это ее ошибка, потому что она слегка отличается от других…– А твой отец узнал, что ты обо всем знала?– Да… Думаю, ему было трудно, – продолжает она, морща лоб и погружаясь в воспоминания, к которым у меня нет доступа. – Но он и виду не подал, уверена, потому, что он не хотел, чтобы я еще больше себя винила.– Это не твоя вина, Лиса. Это дела взрослых, дела, в которые тебя втянули, хотя тебе нечего было там делать. Не вини себя за это.Я осторожно притягиваю ее к себе за руки. Она не сопротивляется и садится ко мне на колени, обвивая руками мою шею. Меня окутывает тепло ее тела.– Мы с отцом смогли наладить жизнь – жизнь семьи, состоящей лишь из нас двоих, – и все было прекрасно. Иногда я думала о матери и сейчас иногда думаю, но, полагаю, так будет всегда.– Ты никогда ее больше не видела?– Лишь раз, через полгода. Она сообщила, что переезжает со своей новой семьей в Париж, и сказала, что будет по мне скучать. Ага, конечно! Если бы она действительно по мне скучала, то осталась бы! С тех пор никаких новостей. Единственное – я знаю, где она живет.– Погоди, ты хочешь сказать, что твоя мать, которую ты не видела четыре года, живет здесь, в Париже, но ты никогда не пыталась с ней связаться?– Нет, – говорит она так, словно это очевидно. – С момента, как она ушла, я постоянно говорила себе, что не стану гоняться за чьей-либо любовью.Я киваю. Она, конечно, права, но мне кажется, что ей все еще нужно кое-что прояснить. Она до сих пор не отпустила ситуацию, и, если она ничего с этим не сделает, это просто сожрет ее изнутри.– Я согласен с тобой, Лиса, но, возможно, было бы лучше с ней встретиться. Не для того, чтобы помириться, если только, конечно, ты не захочешь этого, а для того, чтобы двигаться дальше. Тебе нужно распрощаться с этой частью своей жизни… Нет?Она раздумывает, поглаживая своими пальцами мои. Я предлагаю ей это, но не вполне понимаю, действительно ли так будет правильно. Я просто хочу, чтобы она обрела покой. Но у нее есть полное право злиться на свою мать. И я не собираюсь его отбирать. Ей изменили так же, как и ее отцу.– Возможно. Не знаю, не хочу об этом думать.– Хорошо, тогда больше об этом не говорим.Я целую ее в лоб. В моих руках она кажется невероятно маленькой, такой хрупкой. Я искренне тронут тем, что она мне доверилась. И мне кажется, что наши отношения выходят на новый уровень. Мы никогда не были так близки, и я говорю не только о физическом. Я имею в виду… Это же Лиса. Я полюбил ее с первой встречи. Просто дальше этого дело не пошло.Потому что была Момо…А теперь, когда ее нет, появляется Сухи, а я узнаю, что у Лисы самая нежная кожа, к которой я когда-либо прикасался. И когда она сидела на мне, я вдруг почувствовал, как во мне что-то щелкнуло. Словно это что-то всегда было там, внутри, но дошло до меня только сейчас. Я люблю Лису. Но я не знаю, есть ли у меня право просить ее выбрать меня, не знаю, стоит ли мне оставлять всякую надежду на воссоединение с Момо, потому что я боюсь того, что может произойти, если я это сделаю.Не знаю почему, но мне вдруг хочется, чтобы Лиса тоже узнала обо мне чуть больше. И поэтому я говорю:– Знаешь, у меня тоже все непросто с матерью, поэтому я тебя понимаю.– Ты никогда не говорил об этом, – удивляется она.– По той же причине, что и ты. Об этом трудно говорить.В конце концов она спрашивает, вижусь ли я все еще с родителями или мы разорвали связь, и я признаюсь, что иногда навещаю их. Она удивляется, что никогда этого не замечала, и спрашивает, может ли пойти со мной в следующий раз. Я хмурюсь:– Не хотел бы.Кажется, она разочарована. Она не понимает, что я поступаю так потому, что, если мы придем в один из плохих дней, все может выйти из-под контроля. Какое-то время мы молчим, и тот факт, что мы смогли друг другу довериться, наполняет нас силой. Но тот эпизод у кухонной стены вновь яростно напоминает о себе.Я искоса смотрю на нее, пытаясь понять, о чем она думает. И, судя по унылому выражению лица, думает она о том же, о чем и я. И спустя добрых пять минут мы по-прежнему сидим на журнальном столике: я в боксерах, а она – голая и под пледом.– Что нам теперь делать, Чонгук?Понятия не имею.