chapter 22.

Он смотрел в окно, как они съезжаются к его дому. Многочисленные крутые тачки с купленными номерами. Внизу снуют слуги в белых накрахмаленных рубашках, серебряные подносы сверкают в бликах от вывешенных по периметру поместья гирлянд. Последний раз в этом доме были гости после свадьбы с той лживой сукой, чье имя вызывало гадливую дрожь во всем теле. После ее собачьей смерти здесь не было ни единой души, кроме него самого и Мирэ. И не было бы еще тысячу лет.

Когда дед настоял на воссоединении семьи и перемирии Чон оскалился. Единение? Перемирие? С кем? Со стаей шакалов, готовых сожрать друг друга за кусок пожирнее.

- То, что ты называешь семьей на самом деле стая. И каждый из них ждет, когда ты сдохнешь.

- Даже ты? - спросил старик, хитро щуря черные глаза и покручивая иссохшими пальцами набалдашник трости.

- В свое время мне было плевать жив ли ты, так какого хрена мне ждать твоей смерти? - пожал плечами и налил себе дорогой виски двадцатого года.

- Ты главный наследник.

- Я и без твоих золотых побрякушек не особо нуждаюсь, если ты не заметил.

Дед впился в запястье внука, приблизив к нему морщинистое лицо.

- Именно поэтому ты возьмешь все в свои руки и будешь держать эту стаю в когтистом кулаке. Династия должна возродиться. Окрепнуть. У нас много конкурентов. Но вначале выполнишь мои условия!

- Я их выполнил!

- Не до конца. Я жду правнука!

- У тебя уже есть правнучка....

Старик брезгливо поморщился.

- Не смей называть это существо моей правнучкой. Это позор семьи. Аномалия. Сбой системы. ее не должно было быть. Отошли ее отсюда подальше пусть родня со стороны моего двоюродного брата позаботится о ней. Не рыба, ни мясо.

Чон сбросил старческую руку со своего запястья и с трудом сдержался чтоб не оттолкнуть старика так чтоб коляска перевернулась.

- Она - не существо! Я и только я буду решать судьбу своей дочери!

- Не будешь! Если хочешь владеть моей империей! Скрой ее от глаз людских подальше. У Красного Скорпиона не может быть уродов в семье.

Тамерлан глухо зарычал и дернул инвалидное кресло старика.

- Да что ты? Вся твоя семейка сплошные уроды! Если бы ты следил за своим извращенцем сыном, кастрировал его в детстве, то никаких аномалий не было! Но чем ты там был занят? Поиском очередной золотой жилы? Или сам тыкал свой член в своих многочисленных любовниц пока твой сын сраный ублюдок насиловал мою мать? Твою родную дочь!

- Молчать!

- Не затыкай мне рот. Если думаешь, что поймал меня на крючок своим наследством - ошибаешься. Срать я хотел на твои миллионы!

- Не зли меня, Чон! Я порву дарственную и завещание!

- Я сам могу их порвать!

И дед вдруг усмехнулся тонким ртом, похожим на вертикальную прорезь в коре моренного дуба.

- Упрямый, наглый сукин сын! Ну кто лучше тебя сможет держать их всех за яйца? Я жду праздника. Пусть твоя тайская хозяйка примет гостей... Она все еще в твоем доме? Или уже спровадил куда-то? Нееет, вижу, как глазки загорелись - ебешь ее с утра до вечера, да? Мне тоже были по нраву тайские блондиночки. Правда я не женился на них...

Хан отошел от окна, подтянул рукава белого свитера и поправил ладонью волосы. Да, на нем был белый свитер и светлые джинсы. Ангаахай сказала, что ей надоело черное и что его смуглой коже невероятно подходит белый цвет.

Утром она разбудила его страстными поцелуями и когда он нехотя открыл глаза - на маленьком столике стоял торт с одной свечой, и она с сияющим видом принялась орать всемирно известную дурацкую песенку и размахивать воздушными шарами. Вначале он опешил. Ничего подобного и более глупого не видел никогда в своей жизни.

- Что это?

- Твой День Рождения!

- И что?

- Как что? Надо веселиться и отмечать. Это же праздник!

Праздник? Ему никогда не отмечали дни рождения. Обычно он и не помнил этой даты. Последний раз мать дарила ему в подарок деревянного солдата, но и тот остался где-то в прошлой жизни в доме деда.

Но это было забавно. То, как она пела, размахивала руками, прыгала, пыталась заставить его кружиться. Мелкая, гибкая, смеющаяся так заразительно, что он и сам начал лыбу давить. А потом Ангаахай кормила его тортом собственного приготовления, измазала его и себя кремом.

- Тебе вкусно?

- О даа, - стонал он и покусывал ее шею.

- Я про торт. Это «Наполеон». Я сама его испекла. Для тебя.

Он жадно ее брал прямо на ковре, усыпанную крошками от торта, сладкую от заварного крема, посреди рассыпавшихся воздушных шаров.

* * * * *

Хан не видел Ангаахай с самого утра... но слышал, что в доме происходит странная суета. А когда спустился вниз удивленно осматривался по сторонам. Дом был украшен гирляндами, слуги бегали в дурацких колпаках. Ей удалось нарядить даже угрюмых охранников. Хан не понимал, каким образом эта девчонка умудряется получить все что хочет. В доме все заметно меняется. И вот уже слуги шныряют по этажам, где-то слышны разговоры, с кухни доносится запах выпечки. Они все, без исключения, с восхищением смотрят на хрупкую девочку и... и подчиняются ей. Один из безопасников влез на лестницу и вешал какой-то плакат в прихожей. Все это казалось Хану глупым и хотелось немедленно прекратить цирк... Но Ангаахай вдруг выбежала из залы, одетая в воздушное светло-сиреневое платье, с волосами, заплетенными в косу, и схватила его за руку.

- Идем, посмотришь, как я расставила столы. Скажешь нравится ли тебе.

Ее глаза сияли от радости, она смотрела на него и улыбалась, тянула за собой. Нет, Хан не стал запрещать ей украшать его дом, да и вообще что-то запрещать. Ему слишком нравилось, как она улыбается и суетиться. Блядь! Ради него суетиться! То чего никто и никогда не делал. И как бы безвкусно не выглядели все эти картонные гирлянды, плакатики, колпаки от всего этого веяло радостью и счастьем. Детством, которого у него не было. Он кажется начал понимать значение и этого слова тоже. Пусть делает что хочет.

Сейчас свой собственный дом напоминал ему старика, на которого напялили банты и ленты. Казалось, что он недовольно поскрипывает лестницей, гремит окнами и хлопает дверьми, но также наслаждается происходящим, как и его хозяин.

Оглянулся на двери, ведущие в залу - Ангаахай должна была появиться раньше гостей, но ее не было, она еще не спустилась вниз. Это важный момент - встреча гостей. Они обсудили этот момент несколько раз.

- Что за дурацкие бумажки здесь висят? Мы в цирке? - раздался надменный голос Даин и Хеми Хан напрягся. Старшая дочь Тэуна всегда заставляла его ощутить прилив необъяснимой мрачной злости.

-Тайская жена Чона украшала дом в своем деревенском вкусе. - Хеми рассмеялась и отдала накидку одному из слуг. - скоро здесь повсюду будут скоморохи, матрешки и свиньи с коровами во дворе.

Хан шагнул к ним навстречу и голоса тут же смолкли, но презрительные взгляды все еще окидывали прихожую, украшенную красными шарами. Даин в роскошном длинном серебристом платье продефилировала навстречу брату, следом за ней одна из сиделок толкала кресло с Тэуном, позади шла Хеми и остальные сестры с мужьями, детьми, дальние дядья, двоюродные и троюродные родственники. Первым должен был поздравить внука сам Тэун. Но тот не торопился, он осмотрелся по сторонам, тоже презрительно хмыкнул и повернулся к внуку, с таким видом, словно вот-вот расхохочется.

- С Днем Рождения внук. Надеюсь твоя жена не забыла о празднике и закончила лепить поделки на стены?

Чон стиснул кулаки и бросил взгляд на внутреннюю дверь. «Где же ты, Ангаахай? Я же сказал быть здесь раньше гостей!».

- Наверное у нее золотая дырка между ног, если она позволяет себе такое неуважение и знает, что ей за это ничего не будет.

- Ну, что ты. Папочка, она, наверное, выбирает наряд. Он ведь должен соответствовать окружающей обстановке, а такое дерь... красоту найти безумно трудно.

Чонгук ощутил, как чешутся ладони свернуть тонкую шею Даин, сдавить ладонью и до хруста. Её муж, поддакивал ей во всем и с ненавистью смотрел на Хана. Без Даин он мало что из себя представлял, но его семья была довольно могущественной и имело свои связи в правительстве. Остальные поздравления он получал от родственников и ощущал, как постепенно начинает выходить из себя, как от злости начинает всего трясти и хочется найти Ангаахай и вытрясти из нее душу.

Гостей разместили за столами, когда вдруг двери приоткрылись и все повернули головы, вместе с Чоном, который от бешенства так сдавил столовый нож, что тот погнулся. Разговоры стихли и воцарилась гробовая тишина. Ангаахай везла впереди себя маленькую инвалидную коляску... Как она смела?! Как ... как могла выкинуть такое? Привезти сюда Мирэ! Девочке запрещено выходить к гостям!

- Кто это?

- Дочка Хана инвалидка без ног.

- Аааа... а чего ее раньше никто не видел?

- Так она ж убогая. Он ее прятал.

- Понятно. Я не думала, что у него есть дети.

- Ничего тайка родит ему еще парочку безногих блондинчиков.

Сдавил нож еще сильнее, так что даже тупое лезвие продрало кожу на ладони и кровь капнула на салфетку.

- Прикажи им убраться, - тихо прорычал дед, - пусть охрана выведет обеих!

Но Чонгук не слышал деда, он смотрел на свою жену и на девочку в коляске. Обе одеты в белые балетные костюмы, волосы собраны и из-за спины Мирэ виднеются белые крылья, посыпанные блестками. Еще одна дурацкая мишура.

Но когда девочка посмотрела на отца и улыбнулась ему ярость начала сменяться странным жаром и каким-то ...каким-то невероятным ощущением. Ангаахай кивнула куда-то в сторону и заиграла музыка. Довольно известная даже для тех, кто совершенно не разбирается в балете.

И он не поверил своим глазам. Они начали танцевать. Вместе. Девушка в пуантах (откуда только достала?) и девочка без ног. Их движения были синхронными, плавными и через какое-то время Хан перестал думать о том что девочка на коляске, она двигалась всем своим тельцем, взмахивала руками изгибалась вместе с девушкой, которая то накрывала ее руками крыльями, то кружила вместе с коляской. Это было не просто красиво. Это было настолько завораживающе прекрасно, что он ощутил жжение в глазах и в груди.

«Если бы у меня были ноги я бы стала балериной»...когда-то он услышал, как Мирэ говорит это Сорён. Но никогда бы об этом не вспомнил...

Когда танец закончился тишина все еще висела в воздухе, а раскрасневшаяся Ангаахай, подвезла Мирэ к Хану. Они стояли напротив стола вдвоем. Раскрасневшиеся с блестящими глазами и смотрели на него.

Потом Мирэ перевела взгляд на девушку та ободряюще ей кивнула, и та опять посмотрела на отца.

- С Днем Рождения, папочка! Я выучила этот танец для тебя! Знаю, что... что мною трудно гордиться, но я буду стараться, чтоб ты не разочаровался во мне. Вся сила не в ногах, а в голове!

И тут раздались одинокие аплодисменты. Хлопал в ладоши дед. Следом за ним зарукоплескали и остальные. Девочка повернула к нему личико, а Хан весь внутренне сжался, готовый перерезать Тэуну горло если тот скажет какую-то гадость.

- А она смелая эта малышка. Настоящая Чон! Иди-ка сюда!

И поманил девочку пальцем.

Ангаахай посмотрела на Хана и тот усмехнулся, чувствуя, как его распирает, раздирает, буквально разносит от гордости. Это было смело, нагло и очень красиво.

Но Мирэ не торопилась подъехать к деду, она смотрела на отца.

- Подойди сюда, крошка, я кому сказал! - поманил прадед еще раз, но она грозно свела вместе брови.

- Я еще не договорила со своим отцом.

Снова повернулась к Хану.

- Я хочу сказать, что люблю тебя, папа.

И он ее любит, до безумия, до демонизма. Так любит, что готов был прятать Мирэ от чужих глаз и языков всю жизнь, лишь бы кто-то не посмел ее обидеть даже словом.

- Прости, что ослушалась тебя... ты можешь меня за это наказать.

Ангаахай опустила веки.

Оооо, он ее накажет. Так накажет, что она выть будет под ним и умолять его не останавливаться ее наказывать.

В эту секунду распахнулись двери залы и вбежал испуганный охранник, он дико вращал глазами.

- Кто-то... кто-то ранил Киару! Она умирает!

Хан вскочил из-за стола и бросился во двор, за ним следом все гости. Монгол бежал к клетке, видя перед собой лишь черную тушу тигрицы, из-за прутьев в траву стекали ручейки крови. Он резко распахнул дверь, упал на колени, наклоняясь к морде своей девочки. Она еще дышала, но из ее живота, из зияющей кривой раны сочилась кровь, и тигрица вздрагивала в мучительных конвульсиях. Хан протянул дрожащую руку, погладил голову кошки между ушами.

- Я здесь... сейчас боль прекратится. Обещаю. Я здесь.

Примостил ее голову к себе на колени, чувствуя, как каменеют все мышцы, как комок в горле мешает дышать. Рука медленно достала нож из-за пояса. Он уткнулся лбом в бархатный лоб тигрицы и прошептал «прости», когда лезвие мягко и очень быстро перерезало сонную артерию.

Завибрировал сотовый Хана, тот достал его из кармана окровавленными пальцами и глухо заревел так что прутья клетки затряслись от этого рева. На дисплее корчилось в деланных рыданиях лицо Мухаммада. Он растягивал глаза и фальшиво заливался слезами.

«Жалко кошечкууууууу».