chapter 20.

- Возвращайся к себе. Кто тебе разрешил сюда приходить?

Почему мне раньше казалось, что голос Чона жуткий и очень низкий? Сейчас я прислушивалась к тембру и мне нравилось его гортанное звучание. То, как он произносит буквы, как тянет их с характерным акцентом.

- Я принесла ей подарок. Хочу отдать.

Не смотрит на него... как и обычно. А он... я вижу лишь его голую спину и чуть склоненную вперед голову.

- Иди к себе.

- Отдам подарок и пойду.

Алые ленты все еще вплетены в косы только теперь падают ей на плечи.

- Уходи. Ты должна быть наказана.

- Отдам подарок и наказывай.

Я слышала их голоса за приоткрытой дверью, и вся внутренне сжалась в ожидании взрыва, в ожидании, что он сейчас вышвырнет малышку.

- Накажу не сомневайся.

- Дай мне увидеть Лису.

Она стойко перечила ему, и я лишь устало выдохнула, когда дверь открылась настежь и Хан позволил девочке въехать в спальню. Я приподнялась на одном локте, глядя как маленькое кресло подъехало к моей постели и малышка подняла на меня треугольное личико, а потом протянула рисунок.

- Я принесла тебе подарок.

Взяла лист бумаги, устраиваясь на подушке, примащиваясь так чтоб не болело плечо и посмотрела на рисунок. На нем изображена девушка с крыльями, как у ангела и длинными распущенными волосами. От ее крыльев вниз падают красные цветы. Она закрыла лицо руками и словно парит в воздухе. Рисунок нарисован акварельными красками. Мирэ очень талантливая девочка. Я бы не сказала, что этот рисунок нарисовала девятилетняя малышка.

- Красиво. Кто это?

- Это ты.

Я присмотрелась к рисунку внимательней и улыбаясь положила рядом с собой.

- Я ангел?

- Нет. Ты - лебедь.

Склонила голову к плечу и смотрит на меня пытливо, с интересом. У нее такой вид будто ничего не произошло, и она не открывала клетку, не подвергла свою жизнь опасности.

- Почему лебедь?

- Не знаю. Ты похожа на птицу. Нежную, красивую.

- Спасибо.

Я улыбнулась ей и чуть прикрыла глаза, но тут же широко их распахнула, потому что она вдруг спокойно сказала:

- Все равно он сломает тебе крылья и твои перья рассыплются вокруг... я там нарисовала их.

Взяла рисунок и присмотрелась - действительно на земле валялись выдранные перья красного цвета. Я вначале приняла их за цветы. Медленно отложила рисунок, стараясь справиться с сильным сердцебиением.

- Зачем ты это сделала? Зачем открыла клетку?

Девочка пожала худенькими плечами.

- Он любит ее больше, чем меня. Гуляет с ней, заходит в клетку, разговаривает с ней, кормит....Я хотела, чтоб она умерла... или я. Всегда должен оставаться кто-то один. Кого любят больше.

Я невольно подалась вперед и почувствовала, как что-то саднит под ребрами и сохнет в горле так будто я наглоталась песка. Как же ужасно звучит все что она говорит. Такая маленькая и столько боли внутри. Как же мне тебя отогреть?

- Отец и тебя любит. Намного сильнее Киары. Ты видела, как он схватил ружье? Он выбрал тебя!

- Или тебя! - упрямо и пронзительно на меня посмотрела. Карие глаза настолько темные, что ее взгляд кажется не подъемно тяжелым.

- Тебя! Кто я? Никто... а ты его дочь! - поправила ее я и села на постели, чувствуя легкое головокружение, опустила ноги вниз и взяла девочку за руки. Она хотела их одернуть, но я сильно сжала маленькие ладошки.

- Неправда. Тебя. - закричала Мирэ и неожиданно сильно сжала и мои пальцы, - Он всегда выбирает кого угодно, но не меня. Я вечно заперта в этом доме как в тюрьме. У меня нет друзей, нет животных, нет никого.

- А я?

- Ты? - девочка попыталась еще раз высвободить руки, но я не дала. - Ты можешь исчезнуть в любой момент.

- Все мы можем исчезнуть в любой момент. Я бы отдала все на свете, чтобы мои родители в один день вдруг не исчезли, но они попали в аварию, и я никогда не знала их. А у тебя есть отец... Если бы у меня был отец...

- У меня его нет.

Все же вырвала ручки и развернув кресло, отъехала к окну, а я встала с постели и подошла к ней сзади, любуясь длинными, блестящими волосами так ярко контрастирующими с алыми лентами.

- Есть. У тебя он есть. И если ты рядом с ним в этом доме, накормлена, одета, обучена, то ты ему дорога. Если родители не любят своих детей, они отказываются от них, убивают...

- Нет! Он меня ненавидит! Стесняется! Я уродина! Выродок! Безногое мясо! Лучше бы он меня убил, когда я родилась!

Я развернула кресло к себе и посмотрела в бездонные глаза малышки наполненные слезами, опустилась на колени и провела ладонью по ее щеке.

- Но ведь он этого не сделал... он тебя вырастил. Смотри какая ты красивая. Разве красота только в ногах? А глаза - твои похожи на расплавленный шоколад. А волосы? Блестящие, длинные, густые. Может быть твой папа любит тебя и просто не знает, как сказать об этом или показать свою любовь. Твое имя....ты ведь знаешь как оно переводится? Драгоценность. Это папа тебя так назвал.

Она смотрела на меня и по ее смуглым щекам катились слезы, а меня разрывало от жалости.

- Ты ведь тоже его любишь...

Она кивнула, а я подалась вперед и обняла ее одной рукой, привлекая к себе, чувствуя ладонью выпирающие косточки позвоночника.

- Ты говорила ему об этом? Говорила, что любишь его?

Отрицательно качает головой.

- Хочешь мы придумаем как ему об этом сказать?

Отстранила малышку от себя.

- Или подарим ему подарок... Не знаю. На какой-нибудь праздник.

- У... у...не-го, -Мирэ тихо всхлипывала, - не-го день ро-ж-де-ни-я... ссскоро.

Так трогательно. Я бы в жизни не подумала о дне рождения такого человка, как Хан... наверное, потому что тогда надо было представить его ребенком, а мне было сложно это сделать.

- Вот... мы сделаем для него подарок.

Мирэ отрицательно качнула головой.

- Он не разрешит нам общаться.

- Разрешит, - не знаю почему я это сказала с такой уверенностью, но я собиралась выдрать это право с мясом. Или наперекор всем запретам приходить к девочке.

- Я знаю... знаю почему ты все еще здесь?

Вдруг сказала она и тронула мои волосы, пропустила между темными пальчиками.

- Ты красивая.

Я улыбнулась... хотела сказать спасибо, но девочка вдруг ткнула пальчиком мне в грудь.

- Вот здесь красивая. И он видит твои крылья... как и я. А у меня нет крыльев.

- Есть. Просто их видят другие, а не ты.

- Я злая. Так все говорят. Я - исчадие ада!

Я улыбнулась и убрала ее волосы назад на спину.

- Нет. Ты очень добрая и милая девочка. Мы найдем твои крылья и покажем их всем. Особенно твоему папе.

Эта поездка в три дня заставила его ощутить себя самым настоящим идиотом. Он набирал охрану по тысяче раз в день. Он постоянно смотрел в камеры и считал время, дни, часы. Договора о поставках золота лежат перед носом, а он тычет пальцем в смартфон, чтобы посмотреть, где она сейчас и что делает. До этого у Хана был обычный кнопочный телефон... пока он вдруг не понял, что ему необходимо видеть ее двадцать четыре часа в сутки. Он наблюдал за ней постоянно. Это стало каким-то наваждением, ритуалом.

Влетел в дом, сбросив на ходу куртку на пол, переступая через одну ступеньку. Прошел быстрым шагом мимо залы, к ней в комнату, где Ангаахай часто читала книги из его библиотеки, в которой он ни разу не был.

И замер как вкопанный, как будто его сзади ударили по голове и его выбило из реальности. Ничего более красивого и нежного он в своей жизни не видел никогда. Его в свое время никто не приобщал к великому искусству и единственные танцы, которые лицезрел Тигр, у которого еще не было гордого имени Хан - это стриптизерш у шеста с прыгающими сиськами, мясистыми задницами и оголенными гениталиями. Их можно было лапать, если сунуть в трусы лишнюю двадцатку, а еще за двадцать они могли подрочить ему член и уж совершенной роскошью был минет. На него у Тигра денег обычно не бывало. Но бабы его боялись и если он давал команду «на колени и открыть рот», то обычно так и поступали, безропотно отсасывая и не смея пожаловаться.

Танцы ассоциировались у Хана с грязью, шлюхами и сексом... Ровно до этого момента. На ней было короткое белое просторное платье, воздушное и легкое, как облако, под ним просвечивали тонкие белые трусики. Волосы собрала в высокую прическу, но несколько непослушных прядей выбились ей на лоб и легко касались нежной кожи, когда Ангаахай поворачивала голову.

У него отнялся голос и все тело парализовало. Она не танцевала. Нет. Она летала по залу. ее тонкие длинные руки плавно и нежно порхали то вверх-то вниз, длинная шея изгибалась вместе с тонким станом, а ноги... они ведь не касались пола. Ему казалось она танцует на самых кончиках больших пальцев или в воздухе. Самый настоящий лебедь, нежный, легкий, светлый. Настолько ослепительно чистый, что невольно хочется зажмуриться, и он почему-то потирает свои грубые большие руки о штаны. Они показались ему грязными.

Танцует без музыки....а он ее слышит. Музыку. Какую-то особенную, незнакомую, неожиданно нежную. Да, он узнал значение слова «нежность». Оно ассоциировалось только с ней. С ее золотыми волосами, с ее белой кожей, с мурашками на теле... они появлялись, когда он касался его кончиками своих темных пальцев. Она научила его касаться. Не мять, не сжимать, а ласкать. И это оказалось в миллион раз охуительней, чем оставлять синяки под стоны боли. Потому что это были хоть какие-то звуки... Но ни один стон боли не сравнится с ее стонами наслаждения. Когда его пальцы медленно входят в ее влагалище, погружаются глубоко осторожными толчками, а ее глаза в ответ закатываются, и она так жалобно и тихонько умоляет его не останавливаться. Бляяяядь, ничто не сравниться с этим ощущением, что он Бог, мать вашу.

Ему больше не хотелось сдавливать хрупкие бедра, заламывать руки, тыкать лицом в подушку, чтобы грубо оттрахать и кончить. Нееет, он хотел смотреть на ее лицо, хотел пожирать каждую эмоцию, подаренную ему. Хотел услышать ее «мне хорошо». Нежным тонким голосом, полным истомы. И ему становилось хорошо. Так хорошо, что казалось он от этого хорошо сдохнет. Рухнет мешком на пол и просто задохнется от распирающего его «хорошо», оно проломит ему грудину и оттуда выкатится его сердце... прямо к ее ногам. Вот этим тонким, стройным ногам, выплясывающим что-то невообразимое, легко отталкивающимся от пола, чтобы взлететь в шпагате так высоко, что он вздрагивает от неожиданности.

Она творила с ним что-то сумасшедшее, что-то неподдающееся описанию... И не только с ним. Со всеми, кто приближался, кто с ней соприкасался. Его расперло от досады от той настойчивости, с которой Мирэ требовала встречи с девчонкой. Дочь осмелилась настаивать и перечить ради. ради никого. По сути. Тогда он все еще называл ее никем... В последний раз. Хан уступил... чтобы стоять за дверью и жадно слушать, о чем они говорят.

Хотел узнать какое он чудовище. От них обеих. Услыхать привычное мнение и злорадно запретить им общаться, разодрать эту идиотскую дружбу против него. Но... ничего подобного не услышал, только облокотился спиной о дверь и закрыл глаза, чувствуя, как глубоко внутри разливается жгучая боль. Та самая, которую он почувствовал, когда впервые увидел маленькую Мирэ и взял на руки.

«У меня его нет». Кривым ножом в грудь. У нее его действительно нет. Отца. Как и у него все это время нет дочери. Больно ранят слова... раны открываются снова...

- Есть. У тебя он есть. И если ты рядом с ним в этом доме, накормлена, одета, обучена, то ты ему дорога. Если родители не любят своих детей, они отказываются от них, убивают...

- Нет! Он меня ненавидит! Стесняется! Я уродина! Выродок! Безногое мясо! Лучше бы он меня убил, когда я родилась!

- Но ведь он этого не сделал... он тебя вырастил. Смотри какая ты красивая. Разве красота только в ногах? А глаза - твои похожи на расплавленный шоколад. А волосы? Блестящие, длинные, густые. Может быть твой папа любит тебя и просто не знает, как сказать об этом или показать свою любовь. Твое имя....ты ведь знаешь как оно переводится? Драгоценность. Это папа тебя так назвал.

- Ты ведь тоже его любишь...

И он бежит прочь. Быстро, сломя голову, удирает, чтобы не услышать ответ, чтобы не разочароваться настолько, что захочется биться головой о стены, как когда-то давно... когда ему говорили, что этот кусок мяса не выживет.

«Что ты возишься с ней? Ты знаешь, как поступают в нашей семье с несостоятельным потомством? Тебе дадут справку о естественной смерти и всем будет хорошо. Родишь потом себе сына»

Голос деда прозвучал в голове и его передернуло, а кулак врезался в дерево. Это был их последний разговор. Хан больше не общался с дедом... до тех пор пока тот сам не позвал его спустя много лет. Первые ночи оказались самыми тяжелыми. Он не давал ей имя... ждал, что она умрет, боялся, что привяжется, боялся, что она уйдет, а он окончательно сдвинется мозгами. Он даже не подходил к кроватке, спал в дальней комнате. За младенцем ухаживала нянька. Это были ночи полные детского крика. Он доносился нескончаемо долго. Хан затыкал уши, пил, прятал голову под подушку. Пока не выдержал и не пошел быстрым шагом в спальню малышки и не выдрал из рук перепуганной сиделки.

Она кричала, она выгибалась и плакала у него на руках. Он плакал вместе с ней. Огромная туша с младенцем-инвалидом на руках, металась по комнате и сходила с ума от детского плача. Но ему удалось ее укачать и уснуть вместе с ней на своей постели.

Да, он назвал свою дочь драгоценность... после жуткой ночи, когда чуть не потерял ее. Пожар случился под утро. Пристройка полыхала адским огнем, когда он спал мертвым сном после очередного боя и развлечения с тремя потаскушками найденными для него импресарио.

Хан мог только метаться вокруг пылающих стен, только пытаться заскочить в дом, но огонь и дым не давали ему этого сделать. Он орал от отчаяния и рвал на себе волосы... пока вдруг не увидел, как огромная тень выпрыгнула из-под падающих досок. Киара тащила в зубах сверток, перепачканный золой, ее бока были обожжены, а кое-где еще дымилась шерсть. Она положила попискивающий комок на траву и тяжело завалилась на бок рядом. Она спасла его единственную драгоценность. С тех пор за малышкой присматривала Зимбага и три няньки... а он... он решил, что ему не место рядом с младенцем.

И, нет, он не боялся, что кошка поранит Мирэ....он испугался, что она убьет его лебедя... испугался настолько, что был готов пристрелить свою любимую и верную девочку. Но Лебедь не дала...

Шагнул решительно в залу и Ангаахай резко замерла, обернувшись к нему. Момент, когда он окаменел, считывая эмоции на ее лице, ожидая привычную ненависть, ужас, неприязнь... но вместо них она вдруг улыбнулась и пошла к нему навстречу, а потом вскинула свои руки-крылья и обняла его за шею, уткнулась лбом ему в подбородок, привстав на носочки.

- Как долго тебя не было, - и склонив голову ему на плечо тихо добавила, - я скучала.

Растерянно сомкнул одну ладонь на ее талии, а второй накрыл золотистую голову и закатил глаза от удовольствия. Он тоже скучал. Да... именно так это называется. Он по ней скучал. Она перестала быть никем....