Глава 4

Лицо призрака напоминало Лу старый телевизор с помехами и белым шумом. Оно менялось. Десятки лиц видела она за несколько секунд. Лу успела отскочить от стола и вжаться в стену, и теперь призрак медленно шел к ней, заполняя собой весь мир, гипнотизируя Лу и обездвиживая ее.

– Ты помнишь о мотыльках, Лу?

На рукаве рубашки выше локтя снова проступало мокрое красное пятно. Руки Лу уже не чувствовала, тупая боль распространялась по всему телу. Ее буквально вдавливало в стену какой-то безумной гравитацией.

– Белые мотыльки к удаче, деточка. А черные означают...

– Смерть.

Лу не могла сфокусироваться ни на чем, мир принялся устраивать дикие пляски вокруг ее сознания. Она оперлась о стену спиной, чтобы не упасть, и тогда около ее ног стали извиваться огромные мерзкие влажные щупальца. Зеленые щупальца. Лозы. Они поднимались выше. Петлями ловили ее руки, змеями извивались вокруг шеи, щекоча подбородок. Щупальца были частью стены, частью дома, Пустоши, частью иллюзии, но на ощупь были реальны как никогда. Они сдавливали ребра Лу, не позволяя ей сделать вдох. Следы удушья после пальцев лже-Даниэля все еще ныли, но теперь же они горели с удвоенной силой. Лицо призрака было близко-близко, теперь же оно почти не менялось, оставалось бабушкиным, но при этом совершенно чужим.

– Сдайся им, Лу. Мотыльки тебя отведут.

Лозы сжимали все крепче, вдавливая в стену.

– Ни за что, – прорычала Лу сквозь зубы. Руки и ноги горели. Чем сильнее она пыталась вырваться, тем сильнее ее вдавливало в стену. – Ни за что не сдамся. Я не пущу тебя в свою голову. Я уничтожу эту хренову пустошь ко всем чертям!

– Бедная девочка, – вздохнул призрак, – ты совсем не понимаешь того, о чем говоришь.

Рывком лозы вдавили тело Лу в стену, и с треском по ней побежала трещина. После всплеска адскойболи во всем теле Лу уже больше ничего не чувствовала.

***

– Черт побери! – выдохнул Саша, схватившись за голову. – Черт побери!

Ноги не держали.

Он брел мимо домов, причудливо и аляписто выкрашенных в разные цвета. Они уже давно потускнели под слоем паутины и пыли и теперь были похожи на никому не нужные старые игрушки на чердаке. Свернув в один из переулков, Саша наткнулся на группу бараков, напоминавших торговые палатки, прикрытые тем, что было под рукой – коврами, одеялами, покрывалами, простынями. Он протянул вперед руку, чтобы откинуть занавеску, но в это мгновение раздался истошный крик.

Девушка кричала от боли, и едва ли можно было разобрать слова, которые она произносила, но Саша узнал ее так быстро, как не узнал бы никто другой.

– Лу!

Он одернул занавеску, но внутри палатки никого не было. Лишь аутентичная глиняная посуда громоздилась вдоль импровизированных стен.

– Лу!

Саша оббежал все бараки, заглянул в подъезды и окна близлежащих домов, но все они были пусты. Девушка продолжала кричать, и этот крик был так близко, словно стоило Саше обернуться, и он бы увидел ее, но у него все никак не получалось этого сделать.

– Лу!

– Саша... – она выдохлась. Голос хрипел и становился все слабее. – Помоги мне...

– Лу, где ты? – в ответ он слышал лишь ее тяжелое дыхание. – Лу!

– Саша, – часто и громко дышала она из ниоткуда и отовсюду сразу, как из динамика телефона, – мне холодно...

– Стой на месте, никуда не уходи! Я найду тебя... – он сделал шаг вперед, остановился и оглянулся. Было не понятно, в какую сторону ему идти. – Найду тебя...

Саша шел дальше, держась совсем близко к домам, заглядывая в каждое окно.

– Лу, ты здесь?

– Здесь... – эхом отзывался ее слабеющий голос.

– Ты знаешь, где находишься? Что видишь вокруг себя?

– Ни...чего... пусто... больно...

– Ты в темноте?

Ускользающий призрак девушки не отвечал.

– Лу, я найду тебя по голосу, говори что-нибудь.

Это не помогло.

– Лу, какая твоя любимая песня?

– Я... не помню.

Голос становился тише, улетал все дальше. Саша развернулся, направившись в противоположную сторону, но и это не помогло. Он вот-вот мог упустить Лу.

– Ты помнишь слова? Пой мне, и я тебя найду.

– Пой мне...

– Да, давай, ты совсем рядом, я знаю.

– Пой... мне еще... что я могу изменить, направ...ляемый собственной тенью, – девушка закашлялась, будто бы начиная задыхаться. Ее голос дрожал куда сильнее. – Давным-давно предупрежденный о том... что начиная обратный отсчет... любой... имеющий в доме ружье...

– ...приравнивается к Курту Кобейну, – продолжил Саша. Он чувствовал голос Лу не вовне, а внутри себя. Это была вибрация слов, похожая на эхо от выстрела. Это была крупная дрожь во всем теле, и, может быть, этот радар мог указать Саше путь.

– ...любой, умеющий читать между строк...

– ...обречен иметь в доме ружье...

Проходя мимо очередного подъезда, Саша почувствовал, как внутри него все рухнуло вниз. Тонкий голосок Лу все еще пел внутри его головы, слов уже было не разобрать, и ее песня уже больше была похожа на плач. Но вибрация от нее становилась сильнее. Саша распахнул дверь рывком и тут же отпрыгнул.

На пороге лежал пес.

Он был мертв.

***

Марго едва переставляла ноги, идя вдоль пустой дороги, ведущей прочь от города. Воланд не был ее псом, ее пес умер под колесами автомобиля год назад, но здесь же, в Пустоши, то был призрак, в очередной раз сбросивший шкуру. Она хотела верить, что Красинский не мог быть таким призраком, он и не был, но, тем не менее, он тоже был для нее совсем чужим. Он никогда не был ее, как бы Марго того ни хотела, как бы ни старалась удержать его подле себя, нести эту ношу было сверх его сил. Теперь она это понимала, как и понимала всегда. Но просто не могла признаться себе в этом.

Дорогу пересекали железнодорожные пути. Поезда не ходили в Пустоши, не везли пропащие души с одного конца мира на другой, нет, но были символом границы. Провалиться с них на ту сторону можно было бы запросто, но вот на какую именно из – наверняка не знал никто из ныне живущих.

Поэтому никого не тянуло в бескрайнее выжженное поле за границей железнодорожных путей, и они оставались сидеть здесь, на самом краю. И девушка, сидевшая на рельсах, ждала Марго: она обернулась и приветливо помахала ей, приглашая сесть рядом. Так, словно знала все, что случится после и что существовало до.

– Привет, – улыбнулась Соня, когда Марго подошла достаточно близко. – Я давно тебя тут жду.

– Я давно иду, – хмуро ответила Маргарита.

Соня тихо рассмеялась.

– Ну, хоть так.

Марго отвернулась. Сидеть на рельсах было неудобно и холодно, но холодок бежал по ее спине совсем не из-за этого. Лицо теперь неприятно саднило от слез, голова казалась тяжелой и набитой камнями, а голос совсем охрип.

– Ты такая же, как мы, – зашептала Марго. – Как я, Красинский, Лу, Саша. Ты такая же. Почему ты выглядишь так, будто знаешь больше? Почему я ничего не знаю о тебе, почему чувствую, что ты сильнее меня?

Соня улыбнулась.

– Потому что я нашла в себе силы простить.

– Кого? Дворовых идиотов? Сумасшедшую подругу? Родителей? Бога? Кого?

– Саму себя.

Марго тяжело выдохнула и схватилась руками за голову.

– Я не понимаю. Я... я ничего не чувствую. Я так долго билась за то, чтобы чувствовать хоть что-нибудь, я хотела просто жить. Как обычные люди. Как нормальные люди.

– Ты не нормальная, – Соня крепко сжала обе руки Марго и девушки встретились взглядами. – Я не нормальная. Точно так же, как и все остальные. Но мы можем все изменить, слышишь? Мы должны спасти друг друга.

Марго замялась и отвела взгляд.

– Мы можем спасти их.

– Да, Марго.

– Я должна спасти их.

Соня кивнула.

– Мы должны идти.

– Я пойду, только если ты скажешь мне, как сделала это. Как стала такой... свободной.

Соня протянула ей руку, помогая подняться.

– Пообещай себе начать с нового листа и стараться изо всех сил, что бы ни случилось. Забудь все, что когда-либо чувствовала, кроме любви. Если тебя наполняет любовь – ко всему, умерло оно или еще живо, ты сама будешь живой. Ты простишь себя. Ты отпустишь. Со временем.

Соня подалась вперед и сжала Марго в своих объятиях. Для Маргариты это было странно – чувствовать тепло другого человека спустя столько времени, но она хотела верить этой хрупкой девочке, похожей на птицу.

И тогда Соня запела.

– Я просто знаю, что в последний момент, когда тебе никто не поверит, прохожий на остановке возьмет и укроет тебя под плащом...

– ...дома задрожат при появлении трамвая и когда откроются двери...

(Пой мне еще).

(Просто пой мне еще).

Когда Соня и Марго вышли к дороге, пустой автобус остановился и открыл перед ними двери.

***

Мать не терпела животных в доме, хотя Саша то и дело норовил спасти от тяжелой уличной жизни ту или иную божью тварь. Мать не то чтобы не любила животных, она спокойно наблюдала за уличными котами и соседскими собаками, но часто отводила глаза. Если Саша в очередной раз приносил с мороза котенка, она сначала долго стояла в своем паралитическом оцепенении, потом отводила взгляд и тихо произносила свое коронное «Не в моем доме», и он знал, что хотя эту ночь котенок проспит в коробке на лестничной площадке, дальнейшая его судьба будет непредсказуема. Им с Сашей просто было уже не по пути.

Вид мертвой собаки его обездвижил. Холодок бежал от самых кончиков пальцев вверх до плеч и спускался по спине. Он был похож на короткий электрический заряд, волосы на руках становились дыбом, пока кожа покрывалась мурашками. Мертвый пес был похож на игрушку. Стеклянные и какие-то совершенно искусственные глаза смотрели в приоткрытую за Сашиной спиной дверь. Шерсть на лапах висела клочками, клочками была вырвана. Вокруг пса не было крови, он не был изувечен или около того, он просто был мертв.

И Саша не знал, было ли это существо Пустоши хоть когда-то живым на самом деле.

– Лу! – позвал Саша, чуть повысив голос, но не переходя на крик. Кричать было сложно, будто бы горло его совсем не слушалось. – Лу...

Она больше не пела и не отвечала.

Саша повернулся к псу. На его месте сидела женщина. Она подняла голову, посмотрев на Сашу исподлобья.

Саша закричал.

***

Песня играла в ее голове не переставая. Она все еще слышала, как Саша зовет ее по имени, но теперь четко представляла его в своей голове – дрожащего, испуганного, бегущего по улице и мечущегося от двери к двери. Но кроме этого она видела еще и остальных. Красинского, бредущего по пустырю, похожего на медведя, с каждым шагом все больше и больше впадающего в спячку. Он еле волочил ноги, взгляд его был устремлен в землю. Пальцы сжимались в кулаки и разжимались. Снова и снова.

Лу видела Маргариту и Соню, встающих с рельс. Видела спокойное и доброе лицо девочки-птицы, видела заплаканные красные глаза девочки-смерти, и они улыбались друг другу, держась за руки и медленно поднимаясь в раскрытые двери Хорона Пустоши.

Лу слышала все, о чем они говорили. Более того – она чувствовала, видела и понимала мысли каждого из них. В эту секунду ей стало известно абсолютно все, чужие воспоминания разноцветными красками расплескались по полотну, растеклись пятнами, но когда душа Лу, бестелесная, вечная, не чувствующая больше боли, взлетела над Пустошью, она разглядела картину целиком.

Она видела мальчика, замершего перед картинами собственной матери. Мальчика, что бережно пробегал по высохшим полотнам пальцами с несвойственной ребенку аккуратностью. Он едва заметно задерживал дыхание и смотрел в глаза нарисованным уродцам, и они оживали в его голове, в его снах, в его страхах, в его сказках, которые он рассказывал самому себе.

«Они существуют, мама?» – спрашивал он тихим дрожащим голосом, и женщина, мудрая, парящая, властная, сильная, как камень, менялась в лице, и в глазах ее было столько боли, что она протягивала руки к мальчику и обнимала его крепко-крепко.

«Нет, мой хороший. Они безобидны и живут только в моей голове. Тебя они никогда не тронут». И мальчик верил ее теплым рукам, заляпанным краской и глазам, таким добрым и преданным, какие должны были быть, как ему представлялось, у самого Бога.

Чудовища с картин приходили в движение, и когда они отрывались от своих полотен, сползали с картин, Лу разглядывала их на белых стенах маленькой и пустой квартирки, где Маргарита сидела на полу, скрестив ноги, а напротив нее, разглядывая нарисованных монстров, сидел Красинский, и они говорили часами, всю ночь напролет. Они много смеялись, обсуждая все на свете, а когда становилось холодно, Марго переползала на четвереньках полутьму своего коридора и забиралась на колени к Анатолию, утыкаясь лицом в его рубашку. Его запах наполнял ее изнутри, вместе с воздухом пробивался в легкие. Он обнимал ее так крепко, будто бы боясь того, что нарисованные чудовища утащат Маргариту во тьму. Но она знала, что пока любимые руки держат ее так крепко, монстры бессильны. Пока она любила его, никаких монстров не существовало вовсе.

Все кадры отличались оттенками. И если первые были холодными, серыми, то кадры с щебечущей своим тонким птичьим голоском Соней были пропитаны лучами солнца. От них веяло теплым закатным светом, ее глаза горели жизнью. София включала старый проигрыватель виниловых пластинок, и они танцевали под джаз, заливаясь смехом.

Лу летела дальше, она наслаждалась этим полетом. Ее телу было так легко и свободно, что казалось, будто его больше не существует вовсе. Но порыв воздуха ударил ее в грудь, боль вернулась лишь на секунду, и когда Лу снова открыла глаза, исчезла. Она видела его глаза. Тяжелые веки, сдвинутые к переносице хмурые пушистые брови, четкие скулы и подбородок. Он будто бы был очерчен из линий: высокий, худой, костлявый, но неимоверно притягательный и симпатичный, как дьявол, – таким Лу видела Даниэля. Она наблюдала за ним в обществе, в школе, на улице, дома. Он будто прятался в себе от людей, горбился, терялся в пыльных углах и растворялся в серых стенах, был тенью и призраком – отражением каждого и никого.

Но в глазах Лу Даниил расцветал. Его губы подрагивали в улыбке. Он выпрямлялся, чуть склонив голову. Речь его становилась плавной, размеренной, долгой. Ей нравилось слушать его голос, и он очень красиво читал стихи.

Замирая на этом моменте своего воспоминания, так остро воспринимая все: тяжелое дыхание, громкое и часто сердцебиение, пальцы, барабанящие по подлокотнику, глаза, горящие улыбкой и потаенной влюбленностью... вопреки всей пережитой после боли, страху, отчаянию, нежеланию боле существовать, Лу вспоминала самое главное.

Она была счастлива.