Глава 20. Стеклянная грань

Валери спустилась к завтраку после короткой, но освежающей прогулки по нижним террасам сада. Холодный воздух, вобравший в себя дыхание озера, и вид на розовеющие вершины Альп ненадолго рассеяли свинцовую тяжесть в груди. Она переоделась, инстинктивно выбрав простое, но безупречно скроенное платье из белого жатого бархата. Ткань была теплой, обволакивающей, а цвет – вызовом, напоминанием о чистоте, которая казалась теперь миражом, утопающим в кроваво-красных тенях прошлого. Внутри особняка царило призрачное освещение – рассеянное, лишенное агрессии. Вездесущие УФ-фильтры на окнах, невидимые стражники, делали дневной свет безопасным для его истинного хозяина, но выхолащивали его, превращая в бледную копию настоящего солнца.

Завтрак ждал ее на стеклянной веранде – хрустальном пузыре, прилепившемся к особняку над самой кромкой озера. Панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающую дух панораму: водную гладь, постепенно наливавшуюся глубоким, холодным сапфиром под набирающим силу солнцем, и величественную цепь заснеженных гигантов на горизонте, сияющих ослепительной белизной. Стол, накрытый белоснежной скатертью, сверкал тончайшим богемским хрусталем и столовым серебром с гравировкой в виде стилизованных волн. Воздух был напоен соблазнительным ароматом свежесмолотого кофе, только что испеченных круассанов с их маслянистой хрусткостью и терпкой сладостью апельсинового джема. Каин уже сиял во главе стола, облаченный в безупречный темно-серый костюм, аура готовности к делам витала вокруг него плотным облаком. Перед ним стоял высокий хрустальный стакан, наполненный густой, темно-рубиновой жидкостью, почти черной в глубине. Его взгляд был прикован к далеким горам, лицо — задумчивой маской, но собранность ощущалась в каждой линии его позы.

Валери села напротив, спиной к ослепительной синеве озера, предпочтя видеть его лицо, а не искушающий простор. Люсьен незамедлительно материализовался, склонившись в галантном поклоне. Он налил ей в хрустальный бокал свежевыжатого апельсинового сока и растворился так же мгновенно, оставив после себя лишь легкий шлейф дорогого одеколона и ощущение незримого наблюдения.

Каин повернул голову, его голубые глаза медленно скользнули по ней — от растрепанных ветром рыжих прядей, легкого румянца от прогулки до складок белого бархата на коленях. Взгляд смягчился, в них мелькнуло что-то, напоминающее одобрение. «Белый бархат,» – Голос был низким, бархатистым. – «Он лежит на тебе... как первый иней на этих вершинах.» Легкий кивок в сторону Альп. – «Надеюсь, ты отдохнула и смогла ощутить утреннюю... гармонию этого места?»

Валери сделала глоток сока. Кисло-сладкая волна ударила в язык, резко контрастируя с напряжением, витавшим за столом, словно невидимая стена. – «Место... поразительное. Воздух действительно...» – Она искала слово, избегая его «целебного». – «...живительный». – Мысль о «тюрьме для избранных» осталась невысказанной, но висела в воздухе. «Ты выглядишь... собранным».

Сегодня мне необходимо у.» Он отпил небольшой глоток из своего стакана. Рубиновая жидкость оставила едва заметный, влажный след на его тонко очерченных губах. Он смахнул его краем безупречно белой салфетки с вышитой монограммой — движение отточенное, привычное. «Вернусь под утро следующего дня. Люсьен и слуги в твоем распоряжении. Доктор навестит тебя вечером, проверит состояние.»

Ее пальцы непроизвольно сжали край скатерти. Вопрос, жгучий и горький, поднялся из глубины, требуя выхода. – «Отлучиться...» – Она подняла глаза, встретив его взгляд. В ее голосе не было просьбы, только констатация. «И за этим ты привез меня? Чтобы я до конца дней сидела в хрустальном футляре?»

Каин поставил стакан. Движение было плавным, но хрусталь звонко дрогнул о серебряное подножие. В его глазах мелькнуло что-то — мгновенная искра раздражения, быстро задавленная ледяным самообладанием.

«Вечность — слишком длинное слово даже для таких, как я, Валери. Нет. Ты не будешь 'сидеть'.» Он сделал паузу, его взгляд углубился, стал гипнотически интенсивным, приковывая ее к месту. «Это место — твоя крепость. Твоя тихая гавань. Для восстановления сил. Для обретения равновесия в новой для тебя жизни» Жестом он обозначил огромный мир за стеклом. – «а после, если ты захочешь я покажу тебе весь мир, Валери. Париж при лунном свете. Римские руины, купающиеся в предрассветной дымке, как древние левиафаны. Залитые солнцем поля Тосканы. Все. С учетом твоих потребностей и моих возможностей.»

В этот момент Люсьен вновь возник, словно вызванный незримым сигналом, с темным графином в руках. Он склонился, чтобы долить в стакан Каина алую жидкость. Взгляд Валери непроизвольно упал на содержимое его бокала. Солнечный луч, преломленный гранями, играл в густой субстанции, делая ее в глубине почти черной. Запах — сладковато-медный, тяжелый, с терпкой нотой — ударил ей в нос, смешавшись с ароматами завтрака. Желудок Валери сжался в болезненном спазме. Воспоминания накрыли ее: адская боль в шее, холод его клыков, леденящий ужас беспомощности, сладковато-соленый привкус собственной крови на языке. Бледность мгновенно вытеснила румянец с ее щек, пальцы, сжимавшие скатерть, задрожали.

Люсьен удалился. Каин снова поднял свой стакан, его губы уже сближались с кровавым содержимым.

Голос Валери сорвался, хриплый, пронзительный, как крик раненой птицы, полный неконтролируемой дрожи и горького, отчаянного вызова. – «Ты ешь только это...?» Она не могла оторвать взгляда от стакана. Слова лились сами, обжигая горло. «Когда ты вновь собираешься пить мою кровь, Каин? Когда я достаточно 'восстановлюсь'? Когда лекарства сделают меня... вкуснее?»

Повисла густая, тяжелая, как свинцовая пелена, тишина. Звук, с которым Каин поставил стакан на стол, прозвучал как выстрел в этой тишине. Хрусталь протяжно заныл. Рубиновая жидкость бурно колыхнулась, едва не переливаясь через край.

Мгновенный гнев. Его голубые глаза вспыхнули алым пламенем — буквально, на долю секунды, как два уголька в пепельнице. Челюсть напрягалась так, что резко выступили острые линии скул, а на виске задергалась тонкая вена. По комнате прокатилась волна леденящего, сдавливающего воздуха — не направленная на нее, а просто излучаемая им в момент крайнего раздражения. Это была ярость существа, чью тайную, постыдную суть выставили напоказ за идиллическим завтраком, чьи тщательно выстроенные правила игры грубо нарушили. Ярость вампира, которого дерзко тычут носом в источник его слабости и вечного голода.

Алый огонь погас так же внезапно, как вспыхнул, вернув глазам вид глубоких, мертвенно-спокойных озер. Но холод в них стал абсолютным, непроницаемым. Он медленно, с преувеличенной тщательностью, вытер губы салфеткой. Движения были выверенными, но теперь в них чувствовалась стальная пружина, готовая сорваться с дикого напряжения. Он не повысил голос. Он заговорил тише, но каждое слово падало, как отточенная бритва, режущая воздух.

«Твоя кровь... не тема для беседы на солнечной веранде за завтраком.» Он подчеркнул это с такой интонацией, что сомнений в статусе запретной темы не оставалось. «И я не собираюсь пить тебя снова, как глоток дешевого вина.» В его тоне прозвучало глубокое отвращение — не к ней, а к вульгарности ее вопроса, к тому, как она низвела их мучительную, сложную связь до уровня примитивного акта кормления. Но в глубине этих ледяных озер, на самое краткое мгновение, мелькнуло что-то еще — боль. Боль от того, что она видит в нем только монстра, жаждущего ее крови, слепа ко всей сложности его чувств, его одержимости, его попыткам... защитить? Сохранить?

Он встал и отодвинул стул. Скрип дерева по камню прозвучал резко. «Кровь — необходимость. Как воздух для тебя.» Он встал во весь рост, его тень накрыла стол и Валери, как крыло. «Не задавай вопрос, на который не готова услышать ответ» Его взгляд скользнул по ее побледневшему лицу, по белому бархату, который теперь казался саваном надежды. В нем не было угрозы, лишь глубокая, ледяная разочарованность. – «Пользуйся садом. Читай. Отдыхай. Люсьен рядом.» Он не стал ждать ответа, не взглянул больше ни на нее, ни на свой стакан. Развернулся и бесшумно ушел с веранды, растворившись в темном проеме двери, ведущей в дом.

Валери осталась сидеть одна перед нетронутым, абсурдно-идиллическим завтраком. Стакан с кровью Каина все еще стоял напротив, зловеще сверкая в солнечных лучах, которые внезапно потеряли все тепло. Его реакция была страшнее крика. Эта мгновенная вспышка, подавленная, но не погасшая, а лишь загнанная вглубь... И этот ледяной, исполненный глубочайшего разочарования уход. Она поняла, что тронула нечто запретное, глубинное, чудовищно личное. Границы ее «безопасного мира» оказались тоньше хрупкого стекла веранды. А ее вопрос о крови повис в воздухе тяжелым, неразрешимым грузом, гораздо более страшным, чем любой ответ. Она содрогнулась, впервые осознав с леденящей ясностью, что ее «ценность» — это не только защита, но и источник невообразимой, скрытой бури в существе, которое держало нити ее судьбы в своих руках.

Каин скрылся из виду Валери, шагнув из солнечной ловушки веранды в прохладный, поглощающий полумрак холла. Как только массивная дверь за ним бесшумно захлопнулась, его железная выдержка дала трещину. Он резко прислонился спиной к ледяной каменной стене, отгородившей его от солнечного света, и накрыл лицо длинными пальцами. За этим жестом скрывалось нечто большее, чем просто усталость.

Внутри него бушевал ад, разожженный одной фразой.

«Когда ты собираешься пить мою кровь снова, Каин?» Слова висели в воздухе холла. Они жгли сильнее любого ультрафиолета, проникая сквозь кожу. Каждое слово было иглой, вонзавшейся в самое нутро его существования — в его вечный голод, в его стыд, в его сложную, мучительную одержимость ею. Упоминание ее крови — той чистой, огненной субстанции, что сводила его с ума одним своим ароматом, смешанным с ее уникальностью — было как поднесенная к пороху спичка. В груди разгорался знакомый, сжигающий все на своем пути пожар жажды, смешанный с досадой от того, что она осмелилась выставить это напоказ, опошлить, свести их сложную связь до уровня вульгарной темы за завтраком.

Он физически ощущал, как клыки ныли и удлинялись под деснами, требуя, умоляя погрузиться в ту самую нежную шею, которую он видел под белым бархатом. Но вместе с голодом поднималась волна глубочайшего, леденящего отвращения. К себе. К своей природе. К тому, что она видела в нем только это — хищника, одержимого ее жизненной силой, но.. не то сложное, мучительное чувство, которое он сам не мог определить. Ее вопрос был ударом по тщательно выстроенной иллюзии контроля, по его попыткам быть чем-то большим, чем просто монстр.

Но неприятнее голода было ее разочарование. Он видел его в ее глазах, когда она смотрела на непреодолимые ворота, когда бросила ему в лицо свой горький упрек. Он слышал его в дерзком, надломленном тоне вопроса. Он, веками оттачивавший маскировку и власть, чувствовал себя разоблаченным и отвергнутым этим хрупким, смертным созданием, чью жизнь он сломал, а теперь отчаянно пытался... что? Оградить? Сохранить? Приручить? Ее очевидное восприятие его только как монстра, ее разочарованность им, сводили с ума сильнее любой жажды.

Каин с силой провел ладонью по лицу, как бы стирая следы боли, ярости и стыда. Когда рука опустилась, на лице осталась лишь привычная, бесстрастная маска Вентру. Но в глубине глаз, теперь снова спокойных и нечитаемых, тлели угли неутоленной жажды и глухой боли. Он сделал глубокий, абсолютно бесполезный вдох — воздух был пуст и безвкусен для его мертвых легких — и резко выпрямился, оттолкнувшись от стены. Дела ждали. Князь Женевы, старый лис, не терпел долгих опозданий. Но тень Валери в белом бархате, ее бледное, разочарованное лицо и эхо ее горького, режущего вопроса будут сопровождать его всю эту долгую, политически насыщенную ночь, как неотвязный, мучительный призрак. Он двинулся по коридору к своему кабинету, его шаги были такими же бесшумными и уверенными, как всегда, но внутри все еще бушевал ураган, вызванный одной лишь фразой.