***

Quantus tremor est futurus, Quando judex est venturus, Cuncta stricte discussurus.

Из воспоминаний М. Дюбуа, следователя в отставке.

Рассказывая о делах, которые довелось расследовать, я не могу не упомянуть одно из ряда вон выходящее. Случилось это почти сорок лет назад — 19 января 188_ года.

Вечером того зимнего дня отец Венсан, настоятель ныне заброшенного прихода близ Дижона, по словам очевидцев, заперся в своем кабинете и больше не выходил.

Однажды что-то изменилось. Рассказывали, будто голос его стал грубым и резким. Любые просьбы вызывали в нем раздражение и неприятие. Во время проповедей он то и дело перебивал сам себя, мысли его путались. Монахини, служившие в том приходе, объясняли это эмоциональным переутомлением. Они усердно молились о его здоровье, но тщетно. Закончилось тем, что во время исповеди одной из прихожанок, он молча покинул исповедальню и удалился в кабинет. Больше в тот день он ни с кем не разговаривал.

Когда одна из сестер решила посоветовать ему съездить в горы на отдых, он прогнал ее одним лишь взглядом и захлопнул дверь.

Она рассказала: «Он так страшно посмотрел на меня. В его глазах сияло пламя, адское пламя. То был взгляд, полный неземной ненависти. Отец Венсан никогда не был таким. В том Венсане было что-то от Дьявола.»

Вечером 19 января сестры не стали тревожить настоятеля, решив, что ему нужен отдых. Ночью из кабинета донесся крик. Дверь оказалась заперта. Утром, когда мы с полицейскими выломали ее, перед нами предстало отвратительное зрелище — отец Венсан лежал на полу в луже собственной крови, из груди его торчал огромный нож. Глаза убитого... Я не могу их забыть. Не могу, хотя повидал немало ужасного. Огромные, стеклянные глаза, в которых навеки отпечатались ужас и отчаяние.

Рядом с телом лежал дневник, который покойный священник вел на протяжении двадцати лет — все то время, что служил в приходе.

Этот дневник по сей день хранится у меня, сейчас я держу в его в руках и читаю последние страницы, испачканные кровью — последнюю запись. Привожу ее здесь целиком:

«Господи, прости меня! Адское пламя близко, я чувствую его жар. Как оно горит!

Жизнь для меня невыносима, все вокруг вызывает отвращение. Из глаз икон сочится кровь. Божья Матерь плачет, а вместо слез — кровь. Я задыхаюсь. Мои руки... по локоть в крови. Она не смывается.

Я не справился, Господи. Сорвался в бездну. Забыл тебя.

Нет, нет, нет!

Я — твой верный раб Венсан, верой и правдой служивший тебе с ранних лет. Меня испытывали в семинарии, долгие годы я трудился на благо прихожан. Я любил их, и они меня...

За что?.. Нет. Неправильно.

Милостивый Боже. Я, твой верный раб Венсан, хочу исповедаться тебе —единственному Творцу всего живого на земле. Молю: прими мою исповедь.

...Впервые она пришла ко мне на пасхальную проповедь. Я заметил ее только когда все ушли. Она осталась... Осталась. Она рассматривала узоры витражей. И вдруг что-то притянуло меня к ней, все ближе и ближе...

...и сказал: «Уже поздно, храм закрывается.» И тогда она обернулась... Господи, глаза! То были глаза ангелов с полотен Рафаэля. И в них блестели слезы.

«Извините,» — кротко прошептала она в ответ. А я не смог вымолвить ни слова, только смотрел в эти глаза, в то лицо ангельской красоты... Мне не хватило смелости ответить. Ужас сковал мою душу. Я сбежал, бросил ее. Трус.

Она стала приходить все чаще и чаще. Я отводил взгляд, пытался прятаться, но тщетно. У меня не было сил ни есть, ни пить, ни молиться. Даже во время молитвы я не мог изгнать видение — я видел ее, стоящую на коленях, вознесшую руки к небу. Видел небесные глаза, невинно приоткрытый маленький ротик... Господи, как сладостно!

Она приходила ко мне во снах, мне мерещились ее очертания в отблеске свечей. И внутри крепло желание прикоснуться к ней — я захотел поймать ангела.

Все стало хуже после первой исповеди. У меня не было выбора, я должен был ее принять, ведь другого священника во всей округе не сыскать.

Боже, как она плакала. Я видел в ней плачущую Мадонну. Тогда я узнал ее имя — Мадлен. Моя маленькая, несчастная Мадлен! Она плакала, и я плакал вместе с ней. Этот ангел поднялся ко мне из пучин ада. Моя Мадлен была проституткой. Ей едва исполнилось пятнадцать. Днем она трудилась в продуктовой лавке, а по ночам... Ей приходилось кормить себя и больную мать.

О мой ангел! Несчастная моя Мадлен! Она ненавидела себя, ненавидела, то, чем вынуждена заниматься. Тогда я взял ее за руку и пообещал помочь. Я знал, что обречен, но не мог позволить демонам из преисподней продолжать издеваться над ней.

Я нашел для нее работу в приходе — ухаживать за садом и двором. За скромное жалование моя Мадлен сажала цветы, полола грядки, убирала двор. Я разрешил ей с матерью жить в пристройке близ храма, где жил... живу сам. Ее бедная мать — старая больная женщина — вскоре скончалась. Ее похоронили на приходском кладбище. Бедная моя Мадлен. Она рыдала, обвив руками крест и все звала ее, звала, ослепленная горем. А я стоял поодаль и наблюдал, не решаясь подойти. Поздно вечером, когда мы остались в храме одни, она робко подошла ко мне. Веки ее опухли от слез. Мадлен протянула ко мне руки... Всю ночь она плакала у меня на груди. Ей больше некуда было идти.

Я замечал, как ее доверие ко мне росло. Исчезала скромность, все чаще она вела себя более раскованно и непосредственно, не выходя при этом за рамки дозволенного.

Господи, я совру, если скажу, что это меня не радовало. Я был на седьмом небе от счастья, когда мне удавалось гулять и беседовать с Мадлен. Она расцветала на глазах. На нежных ее щеках появился здоровый румянец, а из ангельских глаз понемногу уходила печаль. Я украдкой любовался ею, когда она смеялась, весело беседуя с монахинями. Моя нежная, веселая Мадлен.

Я разрешил ей пользоваться приходской библиотекой. Она не очень хорошо читала, но проявляла большой интерес к книгам. Я занимался с ней чтением. От простейших текстов она быстро перешла к Библии и древним житиям святых. Моя смышленая Мадлен!

Однажды после проповеди мы гуляли по лесу, что рядом с приходом. Я не сводил с нее глаз, но это не смущало ее. Она разговаривала непринужденно и непосредственно. Слишком непосредственно. Что-то встревожило меня. И тогда она взяла меня под руку и сказала:

«В моей жизни было много мужчин. Они были разные, но их объединяло одно — грубость. Они были такими грубыми, жестокими. Они улыбались мне, а потом издевались. Плевали в меня, били, оставляли деньги и уходили. Я думала, что все мужчины такие. Но вы... (она замирает, замираю и я). Вы, отец Венсан, совсем другой. Вы меня так оберегаете, хотя я ничего для вас не сделала.»

Да, я помню каждое слово. Мое сердце заколотилось так, что я едва не упал в обморок. Я почувствовал, что приблизился к точке невозврата, к моменту, когда все должно решиться.

«Я не мог по-другому (пролепетал я, едва удерживая равновесие).»

Я сопротивлялся, сопротивлялся, как мог. Но глаза, гипнотические глаза, белизна шеи, очаровательный рот... Одержимый, я приблизился к ней вплотную. Моя Мадлен, не сводя с меня глаз, обняла за плечи и вынесла приговор:

«Какой вы красивый. Я хочу отблагодарить вас за все, отец Венсан. Я люблю вас.»

Мне было дурно, в висках стучало. Я должен был уйти от нее, убрать от себя этого несчастного ребенка, но не смог. Не захотел.

С какой-то звериной силой я обхватил руками ее хрупкое тельце и прижал к себе. Я никогда не целовал женщин, даже собственную мать, но какая-то тайная сила подсказала мне, как это... Мы упали на землю. Там, в лесу, под сенью деревьев, мне открылись невиданные ранее наслаждения. Ослепительная белизна шеи, нежная теплая... такая упругая грудь. Я почти ослеп, не мог дышать, все вокруг плыло... В безумном порыве, едва прикоснувшись к сладчайшему телу губами...

Моя Мадлен остановила меня, легонько оттолкнула.

«Нет-нет, отец Венсан. Давайте уйдем. Я не хочу вот так. Меня заставляли делать это, где попало. Я больше не хочу.»

Тогда сознание вернулось ко мне. Стыд сковал мою душу. Подобно дикому животному я поддался порыву овладеть этой маленькой женщиной прямо в лесу, в нескольких шагах от прихода.

В ту ночь я окончательно потерял покой. Не мог уснуть. Желание убивало, я стонал, как раненый зверь.

Я хотел изгнать ее. Перевести в другой приход. О, какой ужас был в ее глазах, когда я предложил ей это. Мадлен плакала.

«Отец Венсан! Ради Бога, не бросайте меня. Я так люблю вас, жизнь моя ничего не стоит без вас. Неужели Господь против любви? Или вы не любите меня?»

И я сдался. Я полюбил ее, Господи, полюбил!

Она жила в той же пристройке, что и я, только на первом этаже. Каждую ночь она тихо пробиралась ко мне, и до самого утра мы предавались страстям. Никогда раньше я не видел женского тела, никогда не касался женщин... О, как она была совершенна. Мадлен научила меня. Я познал ее — познал все те удовольствия, о которых мог только смутно догадываться.

Я целиком отдавался греху.

Но наша идиллия продолжалась недолго. Что-то менялось во мне. Ее смех стал вызывать раздражение. Легкость ее казалась легкомысленностью, а молитвы — фальшивыми.

Я боялся. Чувствовал — одно неверное движение, и все вскроется. Я боялся лишиться доброго имени, прихода, сана. Лишиться всего, чем так дорожил. Глупец.

Я начал ее ненавидеть. Запретил ей приходить по ночам, запретил целовать и обнимать себя. Моя маленькая Мадлен стала мишенью для моей злобы. Она недоумевала, отчего произошла такая перемена. Она продолжала заботиться о саде, о приходе, обо мне. Она отлично готовила, и всегда после обеда спрашивала о моих мыслях и тревогах. Я лишь скупо отвечал, что все нормально, как раньше. У меня не было сил прогнать ее, не было сил любить. Я давал ей надежду, но не подпускал слишком близко.

Навязчивые мысли одолевали меня. Я начал следить за ней, хотя моя Мадлен не давала повода для подозрений. Я ненавидел, когда она улыбалась кому-то из прихожан. Ненавидел то, с какой легкостью она общается с молодым садовником. Так кокетливо, так непринужденно. Так легко ей давалось это. Это было частью ее натуры. А я это ненавидел. Однажды я не выдержал и пошел к ним. Они мило о чем-то беседовали: молодые, веселые, невинные... Одного моего взгляда хватило, чтобы садовник понял — не приближайся, не смей даже смотреть на нее.

Моя бедная Мадлен недоумевала, чем вызван мой гнев. Она клялась, что это был ее друг, что ничего, кроме сестринской любви, она к нему не испытывала. Я не верил. Не верил ни одному слову. Тогда для меня она была падшей женщиной, которая наконец проявила свое истинное обличье.

Тогда я впервые ее ударил... Господи, прости меня! Я посмел ударить ангела!

Моя Мадлен вся сжалась и заплакала. С ее уст сорвалось лишь тихое: «За что?»

Но она простила меня. Всегда прощала. Я бил ее, хватал за волосы, оскорблял последними словами. А она лишь молилась за меня. Прощала.

Я обвинял ее во всех грехах. Я ненавидел ее глаза, которые теперь казались мне порталами в преисподнюю. Мадлен превратилась для меня в ведьму. Подобно средневековым инквизиторам во мне росло желание предать ее тело огню.

Мадлен боялась меня, старалась не оставаться наедине со мной. Но бежать не могла...

Однажды ночью я выкрал Мадлен из ее спальни и силой затащил в подвал нашего дома. Стены там толстые, никто ничего не услышал. Господи, как она кричала, вырывалась из моих рук, молила о пощаде. Я не слышал ее мольбы. Я верил, что держу в руках все зло этого мира. Я издевался над ней, издевался, издевался... Я исполосовал ножом ее живот, руки, отрезал грудь... Она кричала, билась в агонии.

А потом я убил ее. Убил мою Мадлен! Задушил.

Господи! Адский огонь совсем близко, я ощущаю его жар. Господи, зачем ты послал ее мне? Прости меня!

Тогда я испугался. Решил избавиться от тела. Я завернул ее в плащ и понес в сторону болота, что рядом с приходом. Сторож спал, я остался незамеченным. Господи, лучше бы меня растерзали на месте! Шел сильный снег, скрывавший мои следы. Пробираясь сквозь снег и мглу зимней ночи с мертвой Мадлен на руках, я наконец-то достиг болота. Оно было покрыто тонким льдом. Я с риском для себя разбил в нем полынью и... утопил мою Мадлен. Ее тело быстро скрылось в черной воде. Господи, почему я не утонул вместе с ней? С моей милой, небесной Мадлен?..

И сейчас она здесь. Стоит прямо передо мной. Я вижу ее. Стоит и смотрит на меня с немым укором, не отрываясь. Эти глаза, пронзительные глаза! Я вижу ее. Она вернулась! Вернулась, чтоб вести меня к вратам Ада. Моя Мадлен, невинная святая Мадлен, прости меня!

Боже, помоги ей. Боже, помоги мне.»

На этом запись обрывается.

Когда стала очевидна связь между самоубийством священника и исчезновением Мадлен Дюваль, было решено похоронить труп настоятеля в лесу, подальше от прихода — на берегу болота, в котором он утопил свою Мадлен.