13 - 14

13Россия — Япония — 0:1(Женька, сегодня)

Дверца хлопает.— Привет, Савельева!Можно не оборачиваться. После того, как я двадцать два года назад стала Жуковой, Савельевой меня мог назвать только один человек.— Привет, Олень!Реву. На среднем сиденье этого коттеджа на колесиках реву так же горько и сладко, как ревела в третьем классе, когда Митька Шорохов отобрал у меня привезенную мамой из ГДР куклу с именем Винфрида. Мой сосед по парте Лешка Оленев Шороху накостылял и куклу вернул. И я ревела тогда разом от жалости к испорченной кукле и от гордости, что за меня вступился мальчик. А Олень рукой (платка у него никогда не водилось) вытирал разбитый в драке нос, старательно делая вид, что не девчонку защищал, а просто захотел лишний раз помахать кулаками.Теперь тот же Лешка, даром что олигарх (идиотское какое-то название — олигарх!), снова рукой вытирает мне слезы.— На платок так и не заработал?! Олень! Неявный друг моего детства.В четвертом новая классная руководительница рассадила нас по разным партам. «После трех фолликулярных ангин тебе лучше сидеть подальше от окна. Подздоровеешь, пересажу обратно», — пообещала сердобольная учительша, да так и забыла. Напоминать нам обоим казалось тогда неприличным — задразнят. Так наша дружба из явной фазы перешла в фазу скрытую, даже от самих себя.Последний раз я видела Оленева на собственной свадьбе. На процессе бракосочетания и празднования, заснятом папой на восьмимиллиметровую пленку, Олень мелькнул лишь однажды, с большим букетом и смешной стенгазетой от одноклассников. Говорили, что Лешка жутко напился. Сама я ни этого, ни чего другого из свадьбы не запомнила. Позднее, когда Лешкина олигаршья мощь набирала обороты и на экранах и в газетах периодически стал мелькать резкий, уверенный, чуть оплывший человек, чем-то неуловимо напоминающий моего школьного заступника, я вспомнила и его поздравление, на которое на свадьбе не обратила внимания: «Говорят, это бывает и навсегда!»Навсегда…Олень влил в меня что-то дорогое из тех бокалов, которые, невзирая на все зигзаги джипа, не падают со столика. Но после четвертьшведовых манипуляций тратить на меня спиртное было занятием бесполезным. Этой голове ни лучше, ни хуже быть уже не могло. Проясняться стало не от спиртного, а от Оленевых разъяснений.Лешку нашла-таки Ленка. Через сутки после того, как я не вернулась, Ленку достали из милиции с вопросом, что ее пустая машина делает в Тверской глуши. И тогда Ленка решила, что Красный Феникс окончательно разрушил мою жизнь и спасти ее может только она. И начала действовать. Во-первых, строго-настрого наказала Арате «усилить Зону Учителей стихией земли» («Цветок в горшке с землей поставь на окно, из которого видно Старую площадь! Нет цветка — купи и поставь!»). Во-вторых, через нашу бывшую классную руководительницу нашла телефон Лешкиной мамы, у которой, в свою очередь, выцарапала телефон его личной секретарши. В-третьих, что самое невероятное, сломала оборону последней.— А Агату пройти невозможно! За то и держу! — гордо произнес Лешка. — Профессионал нового типа. Все знает, все помнит, чует человека за версту и нужные мысли в голову шефа вкладывает. Умница, распознала, что это важно, передала мне Ленкин вопль: «Ты срочно нужен Савельевой!» А дальнейшее было делом техники!Ребята в камуфляжках оказались его личной службой безопасности. Тщательно законспирированной! «После Гусинского у нас, сама знаешь, частные спецслужбы не приветствуются. Мягко говоря. Эти проходят у меня как компьютерные дизайнеры». Ба-а, так и моего реального компьютерного гения перепутают с теми, кто создает виртуальное пространство столь необычным способом.Контакты со службами безопасности прибалтийских партнеров эти «дизайнеры» надыбали быстро. И столь же быстро, не вмешивая в наши дела государство, вернее, три государства, провернули операцию по моему извлечению. На согласование ушло бы много времени. А его не было.Вместо уверений, что с моими все в порядке, Лешка включил кассету, и на экране автомобильного телевизора я смотрела собранные фрагменты эфиров — Джой хмурится, Джой улыбается, Джой крутится на центрифуге. У Димки даже не наблюдаемые прежде мышцы обозначились. Ничего себе тренировочки! Их там что, по-настоящему в космос готовят? Куда ребенка спровадила!— Олень, а твои компьютерные дизайнеры, случаем, не разведали, кто это меня так возлюбил?— Разбираются. На твой след напали быстро. С теми, кто наследил, труднее. Что-то слишком высоко уводят эти следы.— В Кремль?— Почему спросила?— От меня чего-то ждали во время пресс-конференции в Кремле. Только я тогда сама не знала, что ждут. А в Кремль у нас просто так не пускают…— Значит, еще и Кремль. Мои-то раскопки пока увели севернее.— ?!— На Лубянку.— Обвинений в государственной измене мне только не хватало! Не иначе как мой экс-благоверный вывез когда-то за рубеж секретные чертежи советской ЭВМ, чем окончательно подорвал технологическую мощь отечества! А мы с Димкой теперь пойдем по статье как соучастники. Судят же Пасько за такую же ересь, почему бы нас не засудить.Кратко рассказала Лешке, чего он еще не знал, — про переданные психоаналитиком требования «фашихтрусей», про разгром в моей квартире.— Почему же они у тебя ничего не нашли?— В моей квартире сам черт голову сломит. Вот они и сломили. Там вещи трех или четырех поколений, ремонта отродясь не было.— Исправим, — легко диктует Лешка. Ох уж мне эта его новая повелительная манера. Ведь не предлагает доброе дело, а именно диктует. — Мне делала интерьер дизайнерша Лика…— Такая же «компьютерная»?Лешка не сразу соображает, чего это я потешаюсь над словом «дизайнерша», потом машет головой.— Эта настоящая. Оч. умненькая. Без этого идиотизма для новых русских.— А ты какой русский? Не «новый?»— Я другой. «Другой русский». Чуешь разницу? Лика почуяла. В большом доме теперь жена Ирка живет. А мне умница Лика рядом отдельный домик забабахала в виде моего гаража, где мы с тобой, Савельева, целовались. Там теперь и живу.— Тоже мне скажешь, целовались! Ну целовнулись разочек. А стены там тоже плакатами с Бобби Халлом завешаны?— Неужели помнишь?!Лешка вскользь улыбается, а сам по телефону уже объясняет помощнице, куда и во сколько прислать дизайнершу. Я раздумываю, надо ли, хотя бы для приличия, посопротивляться, но понимаю, что для этого у меня слишком мало сил.Когда встречаешь человека, которого не видел много лет, в первый миг каким-то подсознательным включением узнаешь его, а после, когда подсознание отключается, твоя ошарашенная логика никак не может понять — как же ты его узнал! И лицо не то, и взгляд не такой. Так и с Оленем. Вглядываюсь. Ничего общего с длинным, сутуловатым, больше похожим не на горделивого оленя, а на порывистого, плохо стоящего на ножках лосенка, у нынешнего Лешки нет. Этот в новой своей жизни, скорее, все же олень. Горделиво несущий рога, как корону. И только взгляд из прежней жизни. Голодный взгляд звереныша нет-нет да и мелькнет в унылой уверенности его нынешнего гламурного вида.— Ты счастлив, Олень?— А ты, Савёлка?Олень, наверное, сейчас так же сравнивает числитель моего нынешнего состояния со знаменателем собственных ожиданий. И дробь эта получается не в мою пользу. Видок у меня еще тот — в больничной униформе, с красными точками кровоизлияний вокруг глаз и со следами всех прочих стрессов последних недель и дней, прошедших со времени взрыва моей «репутационной потери». Сколько, интересно, меня в четвертьшведовой клинике продержали?— Какое сегодня число?— Девятое.— Июня, надеюсь?— Июня, июня. Наши сегодня играют с японцами. Вон уже болельщики беснуются. Проигрываем, что ли? — Лешка машет в сторону окна, за которым мелькает Манежная площадь с увеличивающейся около большого экрана толпой и десятком конных милиционеров. — Странно, что движение не перекрыли.— Во что?— Что «во что»?— Во что играют?— У-у, да ты совсем из жизни выпала! В футбол. На чемпионате мира, в Иокогаме. Будете со своим японцем сейчас друг против друга болеть.Ага, Лешка и про Арату знает. Значит, не достали мальчика.— Чего смеешься? Разве я что-то смешное сказал?— Над собой смеюсь. Этот, с позволения сказать, психоаналитик принял Аратку за моего любовника.— И что здесь смешного?— Олень, ты хоть и олигарх, но с мозгами у тебя… как-то не очень. Принять меня за любовницу двадцатитрехлетнего мальчишки! Ты на меня посмотри…— Цены ты себе не знаешь, Савельева! И никогда не знала…Приехали!Мы действительно приехали к моему дому. Там, где, уезжая, я оставила обгоревший трупик моего «Москвича», теперь стоит лоснящийся зеленовато-серебристыми боками внедорожник явно нерусского происхождения. Рядом обнаруживается и молодая женщина, по виду которой сразу понятно — Агата. Вот Агата, и все тут! Такой и должна быть личная секретарша крупного, очень крупного предпринимателя. Не бандита, а именно предпринимателя. Мне бы только в именах не запутаться — Арата—Агата… Странно, что всего две недели назад я никого из них не знала. А теперь даже эту только что увиденную секретаршу люблю как родную. Впрочем, у «других русских» это называется не «секретарша», а «личный помощник».— Лика подъедет в 21.00, — рапортует Агата.— Отлично. И я вернусь к девяти. А сейчас надо туда, — бывший одноклассник машет в сторону Кремля. — Благо что близко.И, уже садясь в свою машину, указывает рукой на зеленый джип.— Владей!— Олень, ты сдурел! Забыл, что я подарков, кроме как на восьмое марта, не беру.— С той поры, как я последний раз подарил духи «Быть может»…Ой, а ведь и правда подарил духи «Быть может» в девятом классе!— …я пропустил столько восьмых март, что как раз и собралось на эту тележку.— Что это? — спрашиваю зачарованно.— «Фольксваген-Магеллан». Цвет «Патагония Грин». Полноприводной. Двести семьдесят пять лошадиных сил. Ходовая часть имеет пневматическую подвеску с активной гидравлической амортизационной системой. Назван в честь португальского путешественника Фернана Магеллана, португальское произношение Fernao de Magalhaes, — тараторит Агата.— У нее все так от зубов отскакивает? — спрашиваю я у Оленя.— В сортах пива пока путается. Работаем! — отвечает Лешка. И уезжает.А я смотрю на блестящий корпус машинки и раздумываю над неразрешимой дилеммой, мучающей исключительно идиоток моего поколения. Прилично или неприлично принимать столь дорогой подарок? От душевных мук меня спасает только то, что я и близко не могу себе представить цену этого «Магеллана». Запросто ошибусь на порядок, а то и на два. Чего же мучиться.Пока я раздумываю, а четко вышколенная Агата ждет моих дальнейших телодвижений, на улице слышится нарастающий гул, сопровождающийся странным грохотом и звоном бьющегося стекла.Еще секунда, и… в мое необъезженное чудо цвета «Патагония Грин» на полном ходу влетает выскочивший из переулка перекошенный байкер с узким корейско-японским разрезом глаз. Кр-р-рах!Вмятина на правой дверце размером с ванночку для младенцев. И сам байкер впечатан в бок автомобиля.— Если это «Магеллан», то это кто? Лапу-Лапу? — машинально киваю в сторону байкера.— Кто? — не понимает один из Лешкиных «дизайнеров», оставленных для присмотра за мною.— Лапу-Лапу. Вождь племени туземцев острова Мактан в архипелаге, первоначально названном островами Святого Лазаря, позднее переименованном в честь наследника испанской короны Филиппа II в Филиппинские острова. 27 апреля 1521 года убил Фернана Магеллана, совершавшего кругосветное путешествие под испанским флагом. На острове Мактан был установлен памятник Лапу-Лапу как герою национально-освободительного движения, — тоже машинально тараторит ошарашенная Агата.Из припаркованного рядом с «Магелланом» прежде не замеченного мною «Лексуса» уже возникло еще трое интеллигентного вида молодцев, в которых сразу можно распознать «дизайнеров». Причем компьютерных. На байкера смотреть жалко.— Там… Там… — Парень кивает головой в сторону Лубянки и Манежной. — Погром! Узкоглазых бьют.— Почему бьют? — не понимаю я.— Наши в футбол японцам проигрывают, — запинаясь, поясняет оказавшийся «нашим» байкер с азиатскими чертами лица.— Арата!!!Лешкина помощница, чье имя только одной буквой отличается от имени моего японского гостя, вздрагивает, но тут же соображает, что это не о ней. Дергается и «компьютерная» охрана. Но я уже не вижу ни их, ни байкера, ни разбитого «Магеллана».Бегом на свой этаж. В лифт даже не ткнулась, все равно не работает. Вышедшая на шум соседка не успевает открыть рта, как я, опережая ее, уже кричу:— Здрасте, Лидьиванна, не знаю, текло или нет, меня не было, я была слишком далеко, не видели Арату?Старушка, зачесывая старым черепаховым гребнем седенькие волосы, перепуганно взирает на грохочущую толпу. Следом за мной по лестнице бегут Агата и три «дизайнера». Завершает галопирующую процессию перепуганный байкер, который почему-то не убегает от тех, кому повредил машину, а мчится за нами, словно на привязи.— Арата! Аратка! Араточка!На краю тщательно разобранного стола уголком гончаровской коробки из-под сигар с надписью «Manila.Chirut» придавлена записка.Женя-сан ! Я волновался. Но звонили от твоего одноклассника со странным именем Олень. Сказали, ты скоро будешь дома. У Димки-Джоя все хорошо. Он теперь телезвезда! Твоя подруга Большая Ленка тоже звонила. Обещала приехать вместе со своим сыном с другим неизвестным мне именем Стасюлик. Но дома совсем нет еды. Большая Ленка не любит, когда нет еды. Особенно этого не любит Стасюлик. Я пойду в гастроном в здании ФСБ на Лубянке. Или в супермаркет в Охотном Ряду, напротив Государственной Думы. Скоро вернусь. Дальше подпись и время — 16.50. На часах 18.10.Арата! Погром! Японцы!Бегу, наталкиваясь на людей. Все оттуда, я туда.— Поворачивай! Куда лезешь! Там парня убили!— Японца?!— Хрен поймешь! Узкоглазых бьют! Суши-бар на углу разгромили. Японский ресторан на Тверской. Все подряд громят. Не лезь!— Оле-оле-оле-у-у-у! Рассия! Вперед!Стекла огромных витрин сыплются, как падающие на пол елочные игрушки. Размазанные под цвет российского триколора перекошенные морды орут. Опьяненные тупостью и безнаказанностью подростки крушат все вокруг. Переворачивают дорогие иномарки и простенькие «Жигульки», скачут на крышах машин, чьи хозяева имели неосторожность припарковать их там, где толпа болеет. Болеет ненавистью. И заражает все вокруг.Бегу. Не знаю, куда и зачем, но бегу. Отыскать в этой взбесившейся толпе Арату немыслимо. Но знаю, что надо бежать. Просто потому, что нельзя не бежать. Если остановиться, то сердце, привыкшее к гонке за эти обезумевшие дни, по инерции продолжит движение и выскочит из груди.— Рассия! Рассия!Бегу. Четверо голых по пояс, обмотавшихся флагом погромщиков уже перевернули синий «Жигуль» и теперь запрыгивают на его оказавшееся сверху днище.— Е-пэ-рэ-сэ-тэ — япона ваша мать!Еще двое тычут выломанными с театральной афиши палками в горящую рядом бордовую «Ауди» и перетаскивают разгоревшиеся факелы к соседнему «Пежо». Единственный мелькнувший в толпе насмерть перепуганный мальчишка в милицейской форме со всех ног бежит мне навстречу. Улюлюкающие тинейджеры гонят его неистово, как вошедшие во вкус охотники загоняют зайцев на охоте.— Куда же ты, мент хренов?! — вопит несчастная продавщица из ларька, витрины которого уже разбиты, а не выпавшие еще осколки нависают сверху, грозя раскроить случайному прохожему череп. Но прохожих и это не пугает. Не стесняясь продавщицы, они растаскивают с разбитых прилавков бутылки, пачки сигарет и чипсов, набивают карманы шоколадками и жвачками.— А что я могу! У меня ж нет оружия! Не выдали! — вопит перепуганный паренек в форме и заячьими перебежками пытается скрыться в одном из дворов. На его счастье, толпа преследователей замечает в разбитом ларьке не украденные еще другими мародерами банки пива и забывает про милиционерика.— Да вы бы хоть стекла до конца повыбивали! — причитает продавщица. — Вас же пополам разрежет!— Рассия! Рассия! Вперед!Бегу к Манежной. Хруст под ногами, как скрежет зубов огромного чудовища. Звук, как в детстве, когда, играя в прятки, мы с двоюродным братом раздавили бабушкину вставную челюсть и она так же мерзко хрустнула. Только теперь ощущение, что хруст этот умножают тысячи динамиков. Пустые пивные бутылки и банки, битые стекла, остатки разграбленных витрин хрустят под ногами бегущих. Рядом потерянный кем-то в толпе трехколесный велосипедик. Розовая пластиковая дуделка оторвалась, на нее наступают все, а в ответ она издает низкий унылый звук, отдающийся где-то внизу живота. И где теперь тот, кто приехал кататься по Манежной площади на этом велосипедике? Дай Бог, чтобы мама успела унести его на руках…— Рассия! О-о-о-ле!Бегу и понимаю, что мне страшно. Страшно за Арату, который полтора часа назад намеревался пойти сюда, в гущу одуревшей людской субстанции. Страшно за себя, неизвестно что здесь делающую и куда бегущую. Прежде во всех патовых ситуациях спасала профессия. Я начинала снимать и забывала про страх. Теперь понятия не имею, где моя аппаратура. Бегу просто для того, чтобы не остановиться посреди страха. Страшно остаться в этой жизни только наблюдателем.На площади перед Большим театром развернувшиеся поперек обычного движения синие «Жигули» с распахнутой водительской дверью с места врубают задний ход и на запредельной скорости врываются на тротуар. Люди едва успевают разбежаться в стороны. Зад «Жигуля» врезается в рекламный щит. Кр-р-рах! Странно, что еще никто не упал замертво. В ста метрах отсюда уже несут кого-то на огромном полотнище триколора как на носилках. «Скорой» не подъехать. Подбегаю ближе — не Арата! Японца эти сраные «патриоты» на свой флаг не положили бы. Всматриваюсь — некто на флаге шевелится, жив!— Рассия! Рассия!Окончательно сбив дыхание, останавливаюсь. Колет в боку, будто проглотила ежа. Бегать я никогда не умела. На физкультуре кросс добегала последней, хватая воздух ртом, как рыба. Белая больничная униформа на мне стала грязно-горелого цвета.Пока стою, держась за бок, чувствую, что кто-то замирает рядом. Оборачиваюсь. Два «дизайнера». Если Лешка велел меня охранять, то прозорливая Агата умудрилась послать охрану за мной даже в это пекло.В руках у одного из «дизайнеров» мой кофр, которому я радуюсь запредельной радостью четвертого или пятого уровня подсознания. Спешно достаю камеру, и теперь, когда руки машинально делают дело, боль из правого бока уходит, «иголки» растворяются в ремесленной привычке. Рас-сия! Рассия, вашу мать!Оранжевое, черное. Фон хорош, но цвет горящей «Ауди» не слишком гармонирует с залпом огня. Вот если бы подожгли что-то черное. Профессиональная циничность. Ага, вот и черный. «Гелентваген» горит. И номер знакомый — палки единичек и бублики букв «о». Вмятина на бампере и правом боку. Бедный «Связьтраст»! Теперь соседи решат, что и футбольный проигрыш Японии вкупе с погромом организовала я!Вместе с медленно остывающей толпой кадр за кадром двигаюсь маршрутом этого беспредела за угол на Тверскую, мимо Думы, разукрашенной такой же, как у других зданий, паутиной битых стекол. Двигаюсь по проезжей части — по тротуарам идти опасно, осколки витрин время от времени с грохотом вываливаются на асфальт, то звучно раскалываясь, то складываясь, как огромные листы мятой бумаги. Перепуганные сотрудники ювелирного спешно спасают свои выставочные экземпляры. В соседних витринах спасать уже нечего. Парочка «отболевших» с такими же триколорными харями, разинув пасти, гогочет, прикладывая к своим торсам бордовое кружевное белье из разграбленной витрины бутика.Напротив мэрии «заболевшие» уже лупят по машинам и стеклам огромными металлическими конструкциями, выдранными из недостроенного помоста около памятника Долгорукому. Про «Рассию», которая «Оле!» и «Вперед!», здесь уже никто не кричит. Бьют молча, но столь же неистово. Все больше по дорогим витринам.— Вот тебе и День независимости, б..!Оборачиваюсь на голос. Парень, старше среднего возраста этой крушащей толпы, но явно моложе меня, заметив мое недоумение, поясняет:— Помост ко Дню независимости России строить начали, через три дня здесь шествие будет. Дошествовались! Уроды, — шепчет он тихо, чтобы не слышали те, кому это определение адресовано.У парня в руках любительская видеокамера.— Если «уроды», то снимаешь зачем?— Так сейчас эти, из новостей, набегут. Сами пропиздят, потом кинутся искать съемку у очевидцев событий. Я — очевидец. В 91-м, жаль, у меня камеры еще не было. А в 93-м летом успел купить «соньку» за немереные тогда деньги 800 долларов, так америкосам свою октябрьскую съемку пристроил сразу за тысячу. А сейчас почище 93-го будет. Я здесь две революции пережил. Ничего подобного не видел!Кому война, а кому и мать родна…— А сегодня-то японцы и подавно купят. Только ставки выросли. За штуку какой дурак отдаст! — продолжил предприимчивый очевидец. И резко смолк, кинувшись снимать, как разогнавшаяся «восьмерка» с высунувшимся из окна пьяным водителем подбивает какого-то парня. Несколько раз подпрыгнув на капоте, он отлетает на другую сторону Тверской и падает на асфальт.С трудом нахожу силы подойти посмотреть — не Арата? А что, если я уже забыла лицо своего японского мальчика? Такое бывает, когда вспоминаешь человека ощущением и вдруг понимаешь, что не можешь вспомнить лицо.Подбежавшие врачи — благо около мэрии нашлась «скорая» — переворачивают несчастного. Не Арата. Радоваться бы, но у меня опустились руки. А доморощенный камера-мен протискивается поближе — запечатлеть.— Во, б.., кадр! Эх, заговорился, чуточку бы раньше начать снимать!Но я уже не слышу и не могу заставить себя посмотреть, жив парень или нет. Меня мутит. Вкус «четвертьшведовых» пилюль, регулярно изрыгаемых в последние дни, осел во рту и теперь вырывается наружу. Скрючившись за недомонтированным к празднику независимости парадным помостом, изрыгаю из себя все «накачки» и все страхи прошедших недель. Мать вашу, что же это за независимость такая, которую приходится исторгать из себя пополам с чужими наркотиками и своим погромом… Мать вашу… Вашу мать…Рассия! Рассия! Вперед!Чуть рвота отступила, как один из «дизайнеров», тактично возникший за спиной только в эту минуту и ни на мгновение раньше, протягивает невесть откуда взявшуюся бутылочку воды.— Пойдем.Поворачиваем в Столешников, намереваясь окольным путем двинуться в сторону дома. Где же ты, Арата? Одного сына спрятала, чтобы не сходить с ума, так другой нежданно нашелся и пропал.— Ищут, — не отстающие от меня «дизайнеры» читают мои мысли. Они то и дело почти незаметно переговариваются по невидимым рациям и по мобильным. Докладывают: — На данный момент один пострадавший со смертельным исходом. Не японец. Избиты несколько молодых людей азиатской внешности. Один из них гражданин Японии, приехавший на конкурс Чайковского. Не ваш?— Чайковского? Наверное, не мой. Хотя кто его знает. Чуть левее.— Что? — не понимает первый из «дизайнеров».— Подвиньтесь чуть левее. Вы попадаете в кадр. Пришла в себя. Замечаю, что радуга над лужей дугойпересекает кадр. Успеваю щелкнуть затвором. Радуга вырастает из струи воды, смывающей с мостовой кровь и грязь. Власти уже успели прислать поливалку, чтобы заметать, точнее, замывать следы.По Дмитровке снова выходим на Манежную. Нас пытаются не пустить возникшие милиционеры — раньше-то где были, родные?— Пресса.Не действует. Не столь вид моих фотопринадлежностей, сколь убедительность моих провожатых срабатывает, нас пропускают.Толпа редеет. Спешно пригнанный кран переворачивает с головы на ноги и грузит на транспортеры остатки автомобилей.— Приехали показать ребенку Красную площадь! — приговаривает женщина рядом с еще перевернутым «Жигуленком» с немосковским номером. — Показали!Возникли автобусы с омоновцами и милицией. Несколько минут назад убегавший от толпы милиционерик теперь лупит зажатого между автобусами пацаненка, по виду более юного, чем остальные погромщики. Пацаненок, как и вся схлынувшая толпа, с одуревшими глазами и с флагом на щеке. Но в ярости маленького мента он не виноват. Милиционерик отыгрывается на отставшем от толпы парнишке за собственный недавний позор.Медленно бреду в сторону дома. Кроме слоя битого стекла и мусора да набежавших коллег с камерами, здесь почти никого и ничего. Подъезды к Старой площади блокируют автобусы с военными. Съезд на Ильинку уже перекрыт. Это тебе не август 91-го, когда с этого же угла я снимала листки секретных документов, словно в замедленной съемке летящие из цэковских окон. Американцы, на которых стринговала, послали снимать «штурм» ЦК. А штурма и не случилось. Одна видимость. Предприимчивый частный камерамен прав — куда той «революции» до этого спортивного соревнования!— Расходимся! Расходимся!На нашем углу останавливаются еще несколько автобусов со спецназовцами. Капитан подозрительно смотрит на мой больничный наряд. И чем ему наряд мой не понравился? Ничем не хуже обмоток из государственного флага, как у того плюющего кровью парня с расцарапанной рожей и с выбитыми зубами.Сажусь на асфальт. Принюхиваюсь к запаху остывающей июньской жары, смешанной с гарью дотлевающих машин и запахом пыли, прибитой струями стыдливо замывающих тротуары поливалок. На цифровой камере диск полон. Возникший за моей спиной «дизайнер» протягивает новый — вот это уровень у Лешиных ребят. Возвращаю ему отснятый. Где, интересно, они нашли мой кофр и его содержимое?Во всем плохом всегда можно найти что-то хорошее. Не могу встать, от шока и усталости нет сил, поэтому сейчас сделаю несколько кадров с нижней точки. Гениальные будут кадры. Особенно этот. На фоне рекламного слогана «Ведь я этого достойна!» один из недоболевших ботинком целится мне в кадр. И что, я достойна только этого?! Нажимая на кнопку затвора, я даже не соображаю, что надо бы отодвинуться, иначе ботинок впечатает мою же камеру мне в лоб. Хорошо, Лешкин «дизайнер» начеку, подсекает «модель» в полете.— Женя-сан! Разве можно сидеть на земле! Затопчут. Аратка! Стоит рядом. С полными сумками продуктов.Нереально аккуратный среди всего этого безумия.— Арата! Ты цел!— Все хорошо. Только честь самурая несколько пострадала. Если бы мой дедушка узнал, что я скрывал, что я японец…— Твой дедушка был бы счастлив, что ты жив!— Ты считаешь, жизнь дороже чести? — удивляется чудом уцелевший в этом аду мой японский мальчик.— Философствовать будем дома, где никому дела нет, японец ты или чукча!— Не поверишь, Женя-сан! Я так и сказал им, что я чукча.

Все что-то пили, Стасюлик ел за десятерых. По телевизору показывали Димку, который тюбиком своего космического питания выводил на ладони «ЖЖ», и я улыбалась. Некомпьютерная дизайнерша Лика исследовала квартиру, интересуясь подробностями проводки, лепнины и разного уровня потолков в комнатах.— Странно, что в большой комнате высота потолка меньше, чем в маленькой и в кухне. Это вы так захотели?— Ничего я не хотела. Так все и досталось. Я и о завещании предыдущего хозяина узнала только после его смерти. Нотариус вместе с документами передал коротенькую записку, какие-то общие слова, что квартира хоть и маленькая, но потолки высокие, и в большой комнате можно сделать второй этаж, расширив ее вверх. Но мне все не до расширений было…— Подождите-подождите, — сообразила Лика. — А бывший хозяин не так уж неправ. Вы говорили, что у соседки всегда протекает потолок, а у вас нет.— Единственное мое достижение.— С улицы крыша не выглядит разновысокой. И если здесь нет ни чердака, ни технического этажа, то должно быть нечто, куда уходит разница высот.И всем стало интересно. Мои слабые протесты, что сейчас не до этого, не приняли в расчет. Еду с обеденного стола немедленно составили на пол, где ее продолжил уминать Стасюлик. Поверх скатерти водрузили кухонный стол, на него стул, удерживаемый охранником. И Лика полезла на это не внушающее доверия сооружение. Ручкой старой швабры начала тыкать в потолок то в одном месте, то в другом.— Слышите?Я не слышала ничего.— Пустота, — квалифицированно заявил Олень. Опровергая представления о собственном публичном образе, он уже битый час сидел с нами, с наслаждением поедая купленную Аратой докторскую колбасу, магазинные пельмени и прихваченные предусмотрительной Ленкой пирожочки «для Стасюлечки». Вырвать несколько аппетитных пирожочков у прожорливого Ленкиного чада олигарху все-таки удалось.— А здесь? — Лика постучала в полуметре левее.— Здесь сплошной звук, а там был пустой.— В этом месте явно есть какая-то воздушная ниша, которую можно использовать для расширения пространства вверх. И спроектировать квартиру из нескольких ярусов.— Мне противопоказано, чтобы что-то делалось исключительно для меня, любимой. Неуютно буду себя чувствовать…Лику мои слова рассердили, и она изо всей силы снова шарахнула шваброй по потолку.Раздался треск, и на нас с грохотом посыпались куски штукатурки, смешанные с кусками лепнины. А сама Лика, как в замедленной съемке, стала падать на руки охраннику. Вслед за ней летели стул, кухонный стол, куски потолка, подвески от люстры и, наконец, сама люстра… Оседавшая пыль ровным слоем покрывала и колбасу, и олигарха.Когда все допадало, оказалось, что в потолке не хватает аккуратного прямоугольного фрагмента, точно соответствующего одной из деталей лепнины.— Пустота! — радостно завопила Лика и, преодолевая сопротивление все еще державшего ее на руках охранника, кинулась составлять столы и тумбочки, дабы снова забраться вверх и исследовать обнаружившуюся нишу. Что ей и удалось.— Здесь что-то есть…Лика засунула руку поглубже…И вытащила небольшую коробочку с портретом той самой азиатской экс-президентши, которую я недавно видела на фото рядом с моим чствертьшведом. И еще какой-то запылившийся узелок из старого батистового платка.В платке обнаружилось колье.— Мамочки, свят! Сокровище! — сказала Ленка.— Ой! Эта тетка на картине точно в таком! — деловито заметил дожевавший Стасюлик. — Фамильная реликвия, наверное. Но у тетки еще и сережки такие с висюльками, и колечко неслабое.— Почему колье прятали в специальную нишу, понятно. Но зачем туда засовывать коробку конфет, тем более не распечатанную с одна тысяча девятьсот… — Лешка перевернул коробку с экс-президентшей, отыскивая дату изготовления, — …девятьсот восемьдесят четвертого года, — не понимаю.— Я понимаю, — пришлось отозваться мне. — Бывший хозяин из-за этой дамы сильно пострадал. В начале восьмидесятых он был заместителем министра иностранных дел, где-то с ней случайно пересекся. А дама по уши влюбилась. И, не сопоставив политические системы, явилась с визитом в Москву, причем без супруга. Замминистра упекли в Кремлевку, якобы срочно лечить. Но дама и туда наведалась, с сотней роз и с коробкой конфет. Не исключено, что с этой самой коробкой. Хотя могла бы и что-то посолиднее привезти, даром что с собственным портретом.— Ну и… — спросила заинтригованная Ленка.— Что «и»? Из замминистров разжаловали. Когда мы в 91-м познакомились, он в сетке нес батон и кефирчик.— А конфеты до сих пор съедобные, — деловито заметил Стасюлик, уже успевший распечатать коробку почти двадцатилетней выдержки. — Шоколад только посерел сильно, покрошился кое-где, а так ничего себе!— Стасюличка! Выплюнь немедленно, отравишься! — завопила Ленка. Но испугалась она не срока давности экс-президентш иных конфет. — Никто не знает, какую отрицательную ци могут нести конфеты, подаренные таким образом!Но ее сынуля успел вынуть из замысловатой бумажки и отправить в рот уже третье шоколадное изделие, похожее на небольшое яйцо. И в подтверждение Ленкиных слов о негативном ци во рту Стасика что-то хрустнуло. Ребенок завопил.— Плюнь, плюнь! — кричала Ленка. — Зубик не сломал? Плюнь!Ребенок плюнул. Шоколадка стукнулась об пол и как маленький мячик допрыгала до ног Араты. Арата поднял, внимательно посмотрел злосчастную конфету на свет, покрутил, вытер салфеткой и… сам попробовал на зуб. Послышался тоненький скрежет.— Я могу ошибаться, Женя, но мне кажется, я приношу извинения, что это жемчужина.Жемчужина величиной с перепелиное яйцо!Вот что влюбленная экс-президентша подарила Григорию Александровичу. Вот что, не доверяя советской системе, замаскировала, заказав целую коробку конфет подобного цвета и формы. А если бы он передарил коробку?! Или диктаторше и на ум прийти не могло, что любовник может отдать кому-то ее дар?— От своего дедушки я слышал об одной жемчужине столь же огромного размера. Дедушка видел ее, когда воевал в тех краях, где позднее правил муж этой дамы. — Аратка кивнул на портрет с конфетной обложки. — Дедушка слышал рассказы местных жителей о какой-то черной жемчужине необычайной формы и невероятно огромной, которая приносит несчастье. Ее еще называли Жемчужиной Магеллана. Будто ее кто-то подарил Магеллану незадолго до его гибели в тех местах. Если хотите, я прочту вам из дедушкиного письма.Арата скрылся в маленькой комнате и появился с потертым конвертом. Достал листки, испещренные причудливыми иероглифами, и заложенную в письмо фотографию — молодой мужчина, японец по виду, рядом с женщиной, чем-то похожей на звезд старого советского кино. Оба стоят по колено в море на фоне Медведь-горы. И надпись: Аю-даг. Гурзуф. Июль 1936. Что-то в этой женщине было неуловимо знакомое.Фото Арата положил на стол, а в письме нашел нужный фрагмент и стал читать про то, как дедушка Хисаси видел сокровища генерала Ямаситы, как встретил беглого пленника, который потом стал президентом страны…— И мужем вашей «влюбленной императрицы». Что и требовалось доказать! — подвел итоги Лешка. — Все!

Но оказалось, что и это еще не все.Раздался звонок, и на пороге возникла соседка.— Лидия Ивановна! Извините, Бога ради! Вас потревожил шум? У нас тут, видите, потолок оказался двойным! Может, поэтому и не текло, как у вас… Там обнаружилась ниша сантиметров в пятьдесят, и она спасала от затеков с крыши. Хотите посмотреть?Но соседка моя не видела ни потолка, ни собравшегося за столом разношерстного сообщества, включающего известного всей стране олигарха. Старушка смотрела только на оставленную Аратой на краю стола фотографию.— Хисаси! — прошептала соседка и стала медленно съезжать на пол…***Буйство этого дня закончилось как-то сразу. Пришедшая в себя Лидия Ивановна увела нежданно найденного «хоть и не родного, но все-таки внука» в соседнюю квартиру. Стасюлик, доев все, что было куплено Аратой, позволил Ленке увезти себя домой на той фиолетовой «ласточке», которую Лешкины «компьютерные дизайнеры» пригнали из тверского леса. Некомпьютерная дизайнерша Лика, тщательно вымерив объявившиеся в потолке дырки, исчезла, пообещав уже завтра прибыть с ремонтной бригадой: «До возвращения вашего сына квартира будет в полном порядке!» Она, как и Агата, не спрашивала, а ставила окружающих перед фактом. Сам олигарх, сопровождаемый тенью совершенной Агаты, исчез почти по-английски, пообещав обязательно пригласить меня в «замастаченный» Ликой гараж-дворец: «Может, хоть в прежней гаражной обстановке удастся с тобой, Савельева, доцеловаться!»Я вдруг осталась одна. И с удивлением пыталась вспомнить все, что произошло за этот безразмерный день. В начале его я была почти заключенной в неведомом мне месте, в конце дня оказалась у себя дома владелицей дивного колье, уникальной черной жемчужины и лишних 50 сантиметров в высоту. А между утром и вечером поместился налет на клинику, мое похищение, контрабандное возвращение на родину, встреча с Оленем, подарок в виде тут же разбитой машины, погром в центре Москвы, страх за Арату и случайно раскрывшаяся тайна Араткиного дедушки и его русской жены — моей соседки. Случись мне прочесть о таком стечении обстоятельств в романе — не поверила бы, подумала, что автор излишне накрутил. Но сколько раз я замечала, что в жизни случаются ситуации, описать которые в романе или снять в кино невозможно, — получится нарочито. Теперь в такое нарочитое кино превратилась моя собственная жизнь.Два «Магеллана» в один день. Один, цвета «Патагония Грин», со смятым боком, отправлен в сервис — вызванная Агатой страховая компания из уважения к VIP-клиентам обещала вернуть ему первоначальное совершенство за пару дней. Другой «Магеллан» черной жемчужиной лежал у меня на ладони.Вот что искали «фашитрусья»! Аратка сказал, что жемчужина эта при всей ее невероятной красоте приносит несчастье. Значит, надо скорее отдать ее «фашимтрусьям» — пусть забавляются. Мне чужие сокровища ни к чему.Положила жемчужину обратно в коробку, накрыла тонкой прокладочкой с какими-то загадочными водяными знаками, похожими на коричневатые разводы в детской забаве, когда написанное молоком или фенолфталеином проглаживают утюгом или держат над парами аммиака — и проступает написанное. В проступивших знаках можно было разобрать несколько цифр и имя . Название кондитерской фирмы, наверное. Или Ими молоком писала послание возлюбленному. Подпольщица!Сняла трубку, набрала номер телефона моего недавнего целителя. Странно, что я видела его еще сегодня утром. Номер мобильного у балтийского четвертьшведа был почему-то нью-йоркский. Не доверяет молодым демократиям.— Вы еще живы, доктор Фрейд?Слушать ответ запинающегося Олафсона, лепечущего то с акцентом, то без, не стала.— Передайте «вашим друзьям», что я готова отдать им то, чего они столь мучительно добиваются. А дабы окончательно не угробить твою репутацию, психоаналитик хренов, можешь приписать мое внезапное исчезновение и прозрение своим гениальным врачебным способностям. Только не забудь подчеркнуть, что работа со мной не имела ничего общего с основным методом воздействия на остальных твоих пациенток.Олафсон пытался еще что-то бормотать в трубку.— Пошел ты…И послала его конкретно. Пусть понимает лингвистические тонкости как хочет.Минут через пятнадцать в дверь позвонили. Неужели Олафсон сработал так быстро и «ваши друзья» уже пришли за своим?Открыла дверь.На пороге стоял Кит.

141991-й

Хрен бы побрал эту демократию. Какой прок от нее! Раньше в здании Совмина на Краснопресненской тишь да благодать. Депутаты два раза в год в Кремле собирались, здесь только аппарат сидел. Все пайки, все путевки для аппарата, и водителям перепадало. И работы у водил немного было. Пассажиров с персональными машинами раз-два и обчелся. Разгонных тоже не слишком-то нагружали. Редко кого куда подвезти требовалось. И все как положено, со сменным графиком, с должным перерывом на обед. Да еще и очередь на квартиры шла. Сменщик два года назад трехкомнатную получил, а вскоре должна была наступить его очередь на квартиру в строящемся доме на улице Королева, прямо с видом на телецентр.Не наступила. Понавыбирали этих депутатов новых. Все бездомные голодранцы. Раньше депутатом только солидный человек стать мог, у которого с квартирой давно все в порядке. Разве что улучшение жилищных условий могло потребоваться, так старую, тоже неплохую, жилплощадь все одно совминовским очередникам отдавали. А эти новые избранники народа и у себя-то в Тмутаракани в общагах да хрущевках жили, а теперь разом всем в Москве квартиры понадобились. А ему шиш. Вози их только с утра до ночи да терпи их причуды.Нет ничего хуже привередливого пассажира. Шофера в гараже четко знают ранжир. Лучше всего с хорошим пассажиром ездить. В переводе с шоферского — лучше возить персонального начальника, за которым машина по должности закреплена. Но обязательно, чтоб пассажир с нормальным характером был. У того, как у Христа за пазухой. И отпустит пораньше, пока там свои государственные дела решает, ты подбомбить успеешь, и за тебя постоит, если там квартиру пробить, путевку, прикрепление к поликлинике или еще чего. На втором месте после хорошего пассажира разгон идет. Там день на день не приходится. То в гараже загораешь, а то с адреса на адрес не успеваешь. Но хуже всего с персональным пассажиром, у которого характер — мама, роди меня обратно! От такого подарочка хоть увольняйся.Его прежде Бог миловал. Разгонную стадию он давно миновал, а пассажиры все душевные попадались. Пока с начала лета, аккурат с президентских выборов, дамочку эту стервозную ему не подсунули. И непонятно, кто такая. Ни кожи ни рожи. Должности тоже никакой не обнаружено. Через знакомую секретаршу комитета по печати проверил все депутатские и аппаратные списки — нет там такой фамилии — Кураева. Почему он должен ее возить? Из Белого дома в Кремль, из Кремля на Лубянку, после хрен знает по каким окраинам снова в Кремль. Чего она там, в Кремле и на Лубянке, делает? Нынешние белодомовские вроде как с Кремлем и с гэбухой не слишком-то дружат, а эта стервозина везде при деле! Сиди теперь перед Лубянкой, жди, пока появиться изволит!Вчера тоже полдня просидел. Вернее, полвечера. Думал уже, толпа его «Волгу» сметет, когда Феликса крушить стали. Хорошо, в разгар событий кран на площади появился, мэр новый, тоже из демократов, говорят, прислал. Не то толпа беснующаяся точно свергла бы этого железного рыцаря революции, и, падая, он погреб бы под собой и часть толпы, и его со служебной машиной.Пассажирка его появилась, когда памятник уже увезли в неизвестном направлении и толпа рассосалась. Поглядела на площадь. «Надо же, как пусто стало!» Нашла чему удивляться. И велела тогда обратно в Белый дом ехать.А сама-то! Вечно в джинсах да в кожанке, комиссарша, мать ее! Чтобы прежде кто в Кремль в джинсах поперся! В миг бы задержали. А эта власть новая, ей что джинсы, что костюмы, все едино! Прежде, когда до Совмина российского он в МИДе работал, так там и от водил порядка требовали. Хочешь не хочешь обязан быть в костюме и при галстуке. Сам себя уважать начинал. В МИДе в середине 80-х, аккурат накануне этой перестройки гребаной, возил он замминистра. Во мужик был, не то что эта! Сам одет с иголочки — Ален Делон с Марчелло Мастроянни в одном флаконе. Бабы при одном виде его начальника дышать начинали раза в три чаще обычного. И ему Григорий Александрович (замминистра так звали) из бесконечных своих командировок не забывал привезти сувенирчик — сигарет хороших, цацек-бацек разных бабам раздаривать. Бабы, они от импортных цацек тогда тащились, как удав по дусту.Первый раз он Карасина подвозил, когда еще в разгоне работал, а у того водитель на персоналке в аварию попал. И когда шеф узнал, что он из детдомовских, так и особо проникся, на свою машину забрал. Александрыч до Москвы и сам в интернате жил, так что про их детдомовскую жизнь понимал, что к чему. Но все твердил, что к людям с добром подходить надо. Ему рассказываешь, как лупили старшие детдомовские малышей, а он — с добром надо подходить. Доподходился! Турнули с должности. Говорили, за аморалку. Байки ходили, чуть ли не королева какая-то азиатская в него втрескалась, и, забыв про мужа, в Москву к нему на свидания летала. А что! Карасин мужик хоть куда, сам же видел, как бабы по нему сохли. Даром что от супруги его законной Аллы Игоревны холодом веяло, как от замороженной камбалы, другие, поди, отогревали.Чуток поспешил замминистра со своей королевой иноземной. Горбачев через месяц после его отставки к власти-то пришел, вскоре и не такое можно стало. Жил бы сейчас себе королем тихоокеанским шеф его прежний и его бы в собственное королевство забрал. Не выгорело! Тогда вместе с Карасиным и весь его аппарат убрали. Хорошо, мидовский завгар мужик надежный, позвонил коллеге из совминовского гаража. Только очередь мидовская на квартиру пропала. Пришлось в российском Совмине второй раз становиться и обещаниями о следующем доме кормиться.Так и не остается ничего другого, как жить в коммуналке. А что, он привык, вся жизнь по детдомам да по общагам. И постоять за себя давно научился. Его, узкоглазого, всегда и везде били нещаднее голубоглазых и белобрысых. Хотя одному прибалту, слишком уж белесенькому, наравне с ним доставалось.У прибалта этого в 46-м семью в Сибирь сослали. Кто-то там фашистам помогал или националистам, хрен поймешь.Да еще и родственники из-за границы посылки слать надумали, из Швеции, что ли, или из Америки. Щедрость свою немыслимую проявлять надумали. А то, что за щедрость их по лесоповалам вся семья прибалта скопытилась, думать не думали. Один белобрысый паренек и выжил, в их детдом тогда попал. И там за свою несоветскость хлебнул, бедняга, пуще, чем он с его корейскими глазами. У него-то хоть имя-фамилия почти нормальные — Марат Китаев. А у бедолаги белобрысого и имя неправильное, Ингвар, на Игоря, дурак, откликаться не хотел. И фамилия Олафсон, говорил, что по шведскому родственнику. И погорел за родственника.Если б они тогда не объединились, азиат и скандинав, узкоглазый Кигаев и белобрысый Олафсон, не выжили бы. В 51-м их детдом сгорел, всех детей по разным городам рассовали, и тут уж, кто с кем дружит, не спрашивали. Развели их с Олафсоном. Куда потом Игорек делся, кто знает. Выжил ли? Тут недавно по телевизору передачу показывали про путешествие в Америку и про какого-то психиатра, что ли, психо… психоанализатора… не выговоришь, как называется. В общем, так и написано было — Ингвар Олафсон. Он тогда подумал, уж не Игорек ли? Может, каким чудом в Америку выбрался, разбогател и для него работу какую-никакую сыщет. Просто шоферить в Нью-Йорк неохота. Бывший шеф мидовский рассказывал, какая у американских водил жизнь звериная. Налоги, конкуренция. Нет, в водилы нью-йоркские он не ходок. Вот если бы к кому знакомому податься…Ингвар своего имени-фамилии забыть не мог, за что в детдоме и страдал. А он страдал оттого, что своего настоящего имени не помнил. Ни кто он, ни где родители. Фамилию Китаев ему сочинили, да и имя Марат скорее всего тоже. Добрая Нина Поликарповна, нянька из средней группы, рассказывала, что, когда его в блокаду нашли, думали, не жилец. По его виду и не понять было, сколько ему лет. То ли три, то ли пять. Весил восемь килограмм. Ни есть, ни сидеть, ни ходить сам не мог. Говорить тоже не мог. Когда вывезли его на Большую землю и чуть оживать он стал, то все твердил какую-то неразбериху детскую — «Ара-арат». В детдоме чего только не передумали. Если мальчик имя свое вспомнил, то как же его зовут? Абрам, так на еврея непохож, Арарат — и армянского в нем ничего не видно, да и имени такого никто не знал, гору только припомнили. Думали, может, попугай в его прежней семье жил Ара, а может, просто малец плетет, чего попало. Но имя Марат от этого «Арат» и выдумали, ничего другого в голову не пришло.Та же Поликарповна со слов вывозившей детей на Большую землю бригады знала, что нашли его случайно. Обходили заброшенные и разбомбленные дома в поисках детей, через закоченевшие трупы переступали, а он вдруг шевельнулся. Это его и спасло. Говорили, что там повсюду трупы находили, крысами объеденные. И его съели бы. А так только пальцев двух нет на левой ноге, то ли от крыс, то ли еще от какой беды, теперь не узнать. Но все детство крысы в ночных страхах снились, будто забираются и грызут ему ногу, а он не может пошевелиться, то ли мал, то ли слаб.В Ленинграде их специальный отряд по домам собирал, а через Ладогу вывозили и в детдом сдавали совсем другие люди. Так и неизвестно, на какой улице его подобрали, в каком доме, кто рядом был, чьи трупы, матери ли, бабки, сестры? И память всю довоенную у него отшибло начисто. Да и что может малец трех-четырехгодовалый помнить. Он пытался. Просил у памяти своей — покажи, что я в жизни детской видел, кого?Один раз ему показалось, что он помнит. Так и не понял, приснилось это ему или вспомнилось. Женщина ключом открывает дверь, а его рядом, у порожка, поставила. Замок, ключ, ее руки где-то высоко-высоко, почти в небе. Перед глазами только ее ноги, на которые он опирается. Женщина одной рукой дверь открывает, другой сумку держит, а ногами его подстраховывает, чтобы не упал. Он уперся и грызет какой-то гребешок. А в штанишках так тепло становится, и по ножкам ручейки текут. «Уписался! — голос ласковый, совсем не сердитый, доносится откуда-то сверху, — две минутки не дотерпел!»С того раза, как это ему еще в детдоме привиделось, он стал писаться по ночам. Пацаны дразнили жестоко. Но перед сном снова и снова просил, не зная кого, — покажите мне мамочку! И сон иногда повторялся. Но каждый раз, как ему казалось, что он слышит мамин голос, чувствует мамино тепло, он тут же просыпался в мокрой постели. И разбуженная дежурная нянька чертыхалась на чем свет стоит: «Иродово отродье, опять усикался!»Было это или он все придумал, теперь не поймешь. Как не поймешь, и откуда в Ленинграде у мальчишки могли взяться эти узкие глаза. В детдоме всех бесфамильных называли Петровыми или Сидоровыми, а ему за узкие глаза записали фамилию Китаев. Китаец он, наверное, и есть. Или кореец. Уж, конечно, не японец. Вряд ли какой-никакой японец мог случиться в Ленинграде в 1937 году. Самураев тогда в Советский Союз не пускали. А жаль!Это он раньше боялся, что найдется какой-нибудь капиталистический родственник, как у Олафсона, и его посадят. Боялся и мечтал. Что приезжает отец. Пусть кореец, пусть китаец, только лучше не из Пекина, тем самим жрать нечего, а из Гонконга какого-нибудь. А теперь, когда все можно, ни за что не сажают, ему бы японских родственников отыскать! Те прислали бы ему видюшник и телек с плоским экраном и большой диагональю. Что им стоит, у них в Японии экономический бум. А там, может, и видеокамеру бы подарили! Он вот во время путча видел, как эти японозы журналисты носились с камерами, а еще с сумками, из которых торчат телефонные трубки. Японцы эти прямо на трубке цифры набирают и разговаривают. Спутниковый телефон называется. Новые технологии! Ни хрена себе технологии! Идешь и трепешься.Вчера, когда Феликса снимали с постамента, эти с телефонами так и бегали вокруг, все кричали «масмаси». Пассажирка его в путч тоже с такой сумкой появилась, с Лубянки ее вынесла и в Белый дом занесла. Почему ей все с рук сходит? Из гнезда демократии в гэбуху ездит, и никто ей слова не говорит. Раз опаздывала, нервничала. Из Белого дома на проспект Калинина вырулили, скрипит зубами. Мне, говорит, через три минуты нужно быть на Старой площади. Какие там три минуты, когда пробка. Давай, говорит, езжай по разделительной и прямо в Кремль через Боровицкие ворота, а через Спасские выедешь. Срежем угол. А он что, его дело маленькое. Через Боровицкие въехал, через Спасские выехал, по улице Куйбышева проскочил, за две с половиной минуты был на Старой площади. Стерва эта умчалась, спасибо не сказала.Слышал как-то, мужики в гараже шептались, что его пассажирка пассия Самого. «Что ж ты, не знаешь, какой товар к телу доставляешь!» Брешут. Какой там товар! Без слез не взглянешь. Правда, один раз увозил ее с дачи правительственной, так в дверях мелькнуло лицо Самого. Показалось, наверное. Сам-то — мужик хоть куда! Видный, при славе, при почете. И получше этой крысы найти может. Понятно, если была бы, как та актриса из фильма «Интердевочка». Очень жизненное кино. Он, было время, с одной такой сработался. В прошлом году, когда депутаты эти, народные, в гостинице «Россия» жили, он как-то долго ждал у западного входа председателя какого-то комитета. И одна из тамошних «бабочек» душевно так с ним разговорилась. Давай, говорит, когда свободен, подруливай, будем вместе клиентов раскручивать. Тридцать процентов твои. Работа не пыльная, не тебе ж трахаться. А мы на твоей «Волге» с правительственными номерами такой план выдадим, обижен не будешь!И правда, выдавала лихо. Но это еще до пассажирки его было, тогда у него час-другой свободный чуть ли не каждую смену случался. Потом как отрезало. Теперь чуть дольше на обеде задержишься, сразу допрос: где был? Не подкалымишь. Но в начале августа его стервозина куда-то на два дня улетела, так он со своей «бабочкой» стариной тряхнул. Да еще ее клиентов, двух айзеров, по пассажиркиному пути прокатил. В Боровицкие въехал, из Спасских выехал, уразумел, что номера его машины позволяют таким образом «срезать углы». Так айзеры расчувствовались, сверх положенного процента еще по пять сотен отстегнули. А «бабочка» на радостях после работы и ему дала. Она вообще девка добрая, когда работы немного было, всегда ему давала, чтобы он понимал, что не зазря с ней дежурит.Здрасте-пажалста! Появилась, красотка драная! Куда прикажете? Чего изволите? В Кремль изволят. До Кремля от площади Дзержинского пять минут неспешным ходом, на ее каблуках семь. Ехать дольше будем. Толпа ЦК свергнутой партии штурмовать пошла, движение перекрыли. Хотя, конечно, мы ж такие важные птицы, что нас при любой власти везде пускают! Что-то майору шепнула, майор под козырек, приказывает убрать перегородку и против обычного движения, слева от Политехнического, их машину пропускает. Теперь бы на углу не застрять, здесь самая толпа, но не штурмующих — тех что-то не видно, а снимающих, сплошные камеры. Вон, на углу, напротив ЦК комсомола, пигалица, вся фотоаппаратами обвешана, с сумкой телефонной через плечо. Пигалицу эту он в дни путча в Белом доме видел, снимала все подряд. И как она такие здоровенные камеры с объективами таскает, на вид-то шестиклашка. Стоит теперь, телефонной трубкой трясет, старику какому-то что-то доказывает. Старичок с сеточкой, в которой батон и кефир. Из соседнего дома, наверное, за хлебом вышел, а тут ЦК штурмуют.Старичок поворачивается к нему лицом… Е-кэ-лэ-ба-бай! Карасин?! Неужели так сдал? Всего ж на пять лет его старше, значит, Александрычу сейчас должно быть не больше пятидесяти девяти! Ни за что погорел мужик. А что это пассажирка его так на бывшего шефа уставилась? Знакомы, что ли?Лиля все дни занималась челночной дипломатией. События происходили столь стремительно, что трудно было просчитать точно, чем все закончится и к какому флангу примыкать. Точнее, какой фланг возглавлять. Вот и приходилось ей крейсировать из одного логова в другое, из Кремля в Белый дом и обратно, одновременно подмечая, что и сидящие в этих логовах тоже не слишком-то уверены в исходе и не преминули бы заручиться тайной поддержкой другой стороны, являвшейся к ним в образе Лили.Виктор, тот все предвидел. Позвонил ей вечером 18-го: «Не рыпайся! Что бы ни случилось, не рыпайся!» Но утром 19 августа, признаться, трухнула. Решила, что не на ту лошадку поставила. Заметалась. Помчалась в Кремль, благо ее пропуск никто не аннулировал. Но хорошо хоть надумала не класть все яйца в одну корзину и к середине дня доехала до Белого дома, удачно изобразив утреннее кремлевское бдение как стратегическую разведывательную вылазку. К вечеру, увидев людское море под балконами Белого дома, поняла, что ставка сделана. И ее ставка на зеро выиграла три раза подряд.Сам воодушевлен был сверх меры. Круглосуточно на боевом посту. И она, как верная декабристка, вынужденно просидела три ночи на этих баррикадах. Хотя лучше других понимала, что штурмовать их никто не станет. Ввязавшиеся в игру старики не умели доводить до победы во что бы то ни стало, наступая и перешагивая. А эти, новые, голодные, умеют. Им еще нечего терять и есть шанс слишком многое обрести. А это значило одно — что они с Виктором еще три года назад просчитали все точно.Только за эту точность расчета приходилось отдуваться на правительственной даче, куда еще не успела переселиться семья Самого, да в запертом кабинете под государственным флагом. Ей до дикости надоела эта имитация страсти. Нет ничего хуже чужого потного мужика, изрыгающего хрипы и вопли в момент, когда тебе хочется лишь одного — вылезти из-под него. Каждый раз, пережидая, пока любовник закончит эти судороги, она удивлялась, неужто все это доставляет ему такое удовольствие?! Сама она ничего, кроме скуки, не чувствовала. И этот вечный дядя Женя под дверью с улыбочкой — плавали-знаем! Впрочем, раздражение сменялось тщеславием. Минуты, которые требовалось пережидать, раз от раза становились все короче, а минуты наслаждения, упоения тайной властью — все длиннее. Когда, оторвавшись от нее, уже через несколько минут Сам с балкона, выходящего на Рочдельскую улицу, выступал перед колышущимся людским морем, когда эти неподдающиеся подсчету сотни тысяч человек скандировали его имя, Лиля упивалась своей тайной властью. Его обожает толпа, а он обожает ее.Без малого неделя, как она в центре внимания. К ней бегут и отстраняемые от должности, и желающие по-быстрому захапать кусок временно бесхозной партийной собственности, и жаждущие статуса. И она разруливает все эти ситуации. И упивается ощущением того, что настало ее время.Виктор вынужденно отошел в тень. Сейчас не время афишировать принадлежность к их общей организации. И папа уже на пенсии. Ему, с его старой закалкой, трудно все происходящее переносить. Вчера специально поехала к родителям на Вернадского. Сидят у телевизора. Постаревшие, посеревшие. Папа смотрел в новостях, как Феликса с постамента снимали, выругался, даже Берию вспомнил, при котором ему пришлось начинать. Хлопнул дверью, ушел в бывшую Лилину, а еще раньше Ирочкину и Костину комнату. Теперь, когда они с мамой жили одни, трех комнат на двоих им было слишком много. Однажды, тихонько расплакавшись на кухне, мама все же выговорила то, что Лиля знала и без нее, — родители ждали от нее внуков. За двоих ждали. За нее и за Ирочку.Почему, дожив без малого до тридцати пяти, она ни разу так и не встретила мужика, для которого хотелось бы варить щи и стирать рубашки. От которого хотелось бы родить. Костик не в счет. И что случилось бы, достанься Костик ей? Где б она сейчас была?! В однокомнатной хрущобе в Выхино?Лет через восемь после Ирочкиной смерти Костик женился, у него родились двойняшки — девочка и мальчик. Девочку назвали Ирочкой. С семьей Костик ютился в однокомнатной квартирке, которую и однокомнатной-то не назовешь. В ее номенклатурном доме не включенные в метраж холлы больше, чем вся его квартирка. Весной не выдержала, зашла к Попову и к его заму Лужкову и между обсуждением стратегических тонкостей на предстоящем съезде попросила разобраться, почему семью с двумя разнополыми детьми держат в таких ужасных условиях. Демократы, они, конечно, демократы, но квартира нашлась на следующий же день. А этот идеалист даже не понял, кого должен благодарить. Позвонил радостный, новый телефон сообщить. И что такому козлу рожать — увольте!Хотя теперь, чего уж там, хоть себе-то самой можно признаться, что, когда Ирочка беременная ходила и Костик так идиотски глупо гладил ее животик, Лиля скрипела зубами и представляла себя на месте Ирочки.И еще раз представляла себя такую с животом, а рядом того мидовца, к которому азиатская президентша во всем блеске заявилась. Или это снова зависть была? К могуществу его любовницы? Ты хоть и мультимиллионерша, бриллиантов на одном платье у тебя больше, чем в мамином магазине на самой дорогой витрине, но я с твоим благоверным все дни в этой лечебнице провожу, а тебе полчаса отмерено, да и то глаза и уши отовсюду торчат!И что этот ее узкоглазый водила медлит? Ведь пропустили их туда, где проезд воспрещен. Майор из кордона охраны взял под козырек, только предупредил, чтобы у Политехнического выворачивали осторожно. Загляделся куда-то узкоглазый с подходящей фамилией Китаев. И чего он там, у аптеки, увидел?Нет, так не бывает! Бывший замминистра с допотопной сеточкой, в которой пакет кефира и батон болтаются. Неужели он?! Постарел-то! И где та мощь и краса, что сводила с ума диктаторш? Жена, говорили, после скандала и отставки Карасина бросила. Вот она, любовь императриц — чревата! Но он-то почему так легко сдался? Его ж перед самой перестройкой выперли, когда номенклатурные изгнания могли быть только на руку! И в депутаты мог избраться, и новую карьеру замастачить. Сейчас, глядишь, ораторствовал бы на митинге рядом с Самим.Может, предложить Карасину новую должность? Ей нужны свои люди в российском МИДе. Но такой, как этот Григорий Александрович, никогда не станет «своим». Как он смотрел тогда во время лечебной физкультуры — ничего лишнего! И улыбается вроде бы, и комплименты говорит, а стена между взглядами железная!Почему ж он с сеткой этой жалкой? К распределителю не прикрепили? Здесь же, за углом, в Большом Комсомольском, хороший распределитель. И неужели Ими ему ничего не оставила? При ее-то богатстве. В «Международной панораме» показывали разоблачения новой их президентши. Корасон говорила, что Ими с недавно помершим муженьком страну разграбили и миллиарды долларов вывезли. После их бегства в президентском дворце нашли ее гардеробную с двумя тысячами бальных платьев и тремя тысячами туфель. Но денег ни правительство Корасон, ни ЦРУ не нашли. Не могла влюбленная женщина, легко выбрасывающая миллионы долларов на бюстгальтеры и туфельки, с пустыми руками явиться к мужчине, заставившему трепетать ее сердце. Сотни розочек не в счет.А это кто там с Карасиным разговаривает? Что-то знакомое… Фотографша, которая ее в прошлом году в Грановитой палате снимала и снимки сделала хорошие. Разве что слишком стервозной Лилю изобразила, эдакая императрица в царских палатах. Но так и надо. Пусть стервозность и лезет наружу, стелиться перед ней пуще будут! Почему девчонка эта всегда напоминает ей Иришку? И что она рядом с Карасиным делает? Тоже снимала его? Идут вместе куда-то… Неужели у них роман?! Быть не может! А почему, собственно, не может? Разница в возрасте? У нее с Самим тоже разница. Или ей просто не хочется, чтобы у этой девчонки был роман с мужчиной, которого ей не удалось прибрать к рукам…***Штурм с погромом не случился. Вместо толпы на Старой площади нарисовалась жалкая кучка маловыразительных людей, из которых хорошей съемки не выжмешь. Женька расстроилась. Выданный в американском агентстве спутниковый телефон разрядился. Этот трехкилограммовый ящик нужно теперь всю ночь заряжать, чтобы наутро раза три-четыре прокричать что-то в трубку. На пятый звонок этого отрывателя плеч не хватало.Вот и сейчас телефон сдох традиционно не вовремя. Срочно нужно звонить, узнавать, что делать дальше — ждать ли возможного развития событий, не двигаясь с места, а за отснятыми пленками америкосы курьера пришлют, или самой ехать в агентство. Самоволки в этих буржуинских конторах не приветствуются, не понимают они нашей разгулявшейся демократии. Все телефоны при входе на станцию метро «Площадь Ногина» сломаны. Жетоны глотают и предательски молчат. На другой выход к Солянке бежать нельзя, вдруг за это время здесь что-нибудь случится, и Рейтер или японцы вездесущие успеют отснять, а она упустит. Американцы ей такого не простят. Вот и приходится стоять на углу и ломать голову, откуда же позвонить?Рядом с ней немолодой мужчина засмотрелся на дамочку в черной «Волге» с номерами Верховного Совета. Пассия Самого, что ли, пожаловала? Похоже, что она, за рулем ее узкоглазый водила. Мадам еще и из машины выглядывает. Женька решила, что кардиналыпа ее узнала, но потом заметила, что мадам смотрит мимо нее, на этого остановившегося возле аптеки мужчину.В руках у мужчины сетка с бултыхающимися в ней батоном и кефиром. От допотопной этой сетки так и веет одиночеством и неприкаянностью. Хотя что такого уж одинокого может быть в этом кефире. Может, просто жена послала проверить, не отоваривают ли талоны, а в продуктовом на углу Большого Комсомольского ни сахара, ни водки (сама по пути на этот штурм проверила). Вот и пришлось мужичку кефиром довольствоваться.И все же сетка эта навевает тоску.— Извините, — решилась Женька. — Судя по кефиру, вы здесь недалеко живете. Не пустите ли к себе позвонить? Я журналистка, а ни один автомат в округе не работает и эта бандура вырубилась.Мужчина посмотрел на навьюченные на Женьку кофр, телефонную сумку и две камеры.— Идемте. Протянул руку.— Помогу, давайте. Не то надломитесь!— Не надломлюсь, — оправдываясь, Женька засеменила следом. — Позвонить нужно, чтобы срочно приехали пленки забрали, пока в других агентствах ничего подобного на ленте не появилось.— Конкуренция народилась?— Конкуренция у хозяев. Мы больше имитируем. Мы ж для западников кто? Стрингеры. Вот и стрингуем, но с учетом своих национальных особенностей. И информацию друг другу сливаем, и пленками делимся. Пока в Белом доме во время путча сидели, все шутили, что если бы во Франс Пресс узнали, что по их сотовому телефону звонят в Рёйтер, с ума бы посходили…— Правильно произносите, — сворачивая во двор, заметил Женькин спаситель.— Что?— Вы правильно произносите — «Рёйтер». В этой стране все говорят Рейтер.— А вы откуда знаете, что правильно, а что нет? Кефир с батоном в Женькином представлении со знанием тонкостей английского произношения не вязался.— Я много чего знаю. Лифт не работает. Придется пешком.Старый дом. Последний этаж. Хозяин забрал у нес кофр, но Женька все равно запыхалась. Пока хозяин ключ по карманам искал, из соседней двери высунулась старушка, внимательно оглядела Женьку, зачесала волосы гребнем, еще более древним, чем сама. Эстетствующая такая старуха.— Снова потоп, Лидия Ивановна?— Так ведь каждый день дождь, Гришенька. Женька удивилась, что ее спутника кто-то по-детски зовет Гришенькой.— Я скоро освобожусь, только помогу своей гостье дозвониться до ее редакции и зайду к вам. Будем в ЖЭК звонить и Вику переоденем.Старуха еще раз взглянула на Женьку.— Это, Лидия Ивановна, журналистка, э-э-э-э…— Женя.— Да, Евгения. Откомандирована снимать штурм ЦК.— Что, уже и ЦК штурмуют?!Старуха милостиво снизошла до улыбки и со словами: «Викуля, ты слышишь, уже штурмуют ЦК! Какая жалость, что ты не можешь это видеть!» — исчезла за собственной дверью. Женька поспешила за хозяином соседней квартиры, которого старушка назвала Гришенькой.— Вам моя соседка не понравилась? — заметил хозяин. — Но не судите по первому впечатлению. Лидия Ивановна не мастодонт уходящей эпохи, хотя ей лет восемьдесят как минимум. В тридцать седьмом приписали связь с японской разведкой, удивительно, что не расстреляли, но в лагерях больше десяти лет отсидела. Пока сидела, в блокаду в Ленинграде все родные погибли — мать, дочь. Нашли их трупы, объеденные крысами. А пятилетнего сына и трупика не нашли. Может, пропал, а может, крысы целиком съели. Соседка все надеялась, что мальчика подобрал кто-то, искала, но как найдешь!— А Викуля это кто?— Подруга. В лагере вместе сидели. Викуля была женой одного из партийных деятелей. Муж своевременно от нее отрекся. Но когда в 1953-м Вика освободилась, добился ее реабилитации и даже на свою жилплощадь в эту квартиру прописал. Муж умер, а Вика записала Лидию на свою фамилию, будто сестру потерянную нашла, чтобы и ее прописали, а сама слегла вскоре. Так почти сорок лет и лежит…Женька слушала вполуха. Нужно спешить. Как бы там без нее чего эпохального не случилось. Телефона в этой странной захламленной старыми и старинными вещами комнате видно не было, а хозяин словно забыл, зачем привел ее сюда.— В прабабку ее Толстую был влюблен Гончаров. Тот самый, что «Обломова» и «Фрегат Паллада» написал. А я иногда думаю, знай прабабка, какая жизнь ждет ее правнучку и какая смерть достанется ее праправнукам, стала бы она рожать детей? Но жизнь тем и хороша, что никто ничего про нее не знает. Иначе род людской прервался бы еще на австралопитеках. Но что это я расфилософствовался? Вам же звонить нужно.Хозяин извлек из горы книг на древнем кожаном диване допотопный черный телефонный аппарат. Женька думала, что такие остались только в кино. На кряхтящем диске рядом с цифрами еще значились буквы — А, Б, В…— Я позвоню и исчезну, — еще раз извинившись, пролепетала Женька.

— И где курьер тебя на площади искать будет?! — негодовала дежурная переводчица в агентстве. — Тем более, сама говоришь, там все движение перекрыто.— А может… — Женька еще раз взглянула на хозяина квартиры. Наглеть так наглеть. — Извините еще раз. Я даже не спросила ваше имя-отчество.— Григорий.Не лучше, чем Гришенька! Сто лет в обед, а туда же — Григорий! Хозяин заметил ее реакцию и спешно поправился.— Григорий Александрович.— Григорий Александрович, — с облегчением выпалила Женька, — если вы сейчас никуда не торопитесь, нельзя ли у вас оставить пленки, чтобы курьер из агентства не искал меня по всей площади, а забрал их здесь?— Оставляйте. И возьмите плащ. Вы же совсем промокнете. Вечером вернете. Или завтра. Или когда время будет. Мне не к спеху. Заодно и проверите, не продал ли я ваши драгоценные пленки конкурентам, в Рейтер…Вернуть плащ удалось только недели через две.— С этими революциями дел столько. Да и сына в школу собрать надо было, все в последний момент…— Сына? В школу?— Да, сына. В третий класс. Только не повторяйте общие слова, что я непохожа на маму школьника. Мне почти тридцать, так что на девочку-одуванчика не тяну.За окном снова дождь. Бесконечный, осенний. В квартире этой и не скажешь, что уютно, а как-то слоями, разом несколько напластований, смотря в какое попадешь. Женька то чувствует себя как под пристальным взглядом строгой тетки, то вдруг забывает, что она не дома. Будто век здесь жила и какой-то памятью прошлой жизни помнит и этот огромный диван с валиками, и картину в массивной раме — дама с арбузом и виноградом, и переделанный из старой фотографии портрет довоенного подростка. В чьей жизни это все было?Странная квартира. Вещи живут отдельной жизнью, а Григорий Александрович сам по себе. Но что-то подобное магниту, и в этом немолодом уже человеке, и в этом странном, непохожем на него жилище. Они — и хозяин, и квартира — завораживают чем-то забытым, что она не может вспомнить или не решается предощутить.На бегу из Кремля к метро Женька иногда делала небольшой крюк, заглядывая в гости к Карасину. Формальным поводом стали книги. Из большой, рассованной по полкам, стопкам, шкафам и чемоданам библиотеки брала почитать то одно, то другое. Сначала спонтанно, потом заметила, что Григорий Александрович старается подложить на видное место книги, которые деликатно не решается ей навязывать. Через день-другой возвращала прочитанное. Поездок на метро из Медведково, где они с сыном снимали квартиру, и обратно Женьке как раз хватало на проглатывание книг.Как-то в ноябре, возвращая «Женщину французского лейтенанта», уже на пороге Женька неожиданно для самой себя произнесла:— Когда в женщине нет любви, из нее уходит Бог. И замерла, не зная — уходить или оставаться.— А ваш Бог куда вышел? — все понял Григорий Александрович.— В Америку.— Зачем отпустили?— Слишком гордая была.Ноги перестали держать. Села на старый сундук в прихожей. Слова хлынули, будто прорвали столь старательно выстроенные бастионы. Говорила. И про раннюю, слишком счастливую любовь. И про то, что простила ему, но себе не простила, а в душе что-то сломалось…— Мне было шестнадцать… Перед экзаменами мама попросила аспиранта, который должен был у нее сдавать кандидатский минимум по научному коммунизму, позаниматься со мной математикой и физикой. Никите тогда было двадцать девять. Прозанимались мы недели три. То есть мама и дальше думала, что мы занимаемся… До моих восемнадцати дотерпели с трудом. Это я сейчас понимаю, что терпеть не надо было… Тогда Никитке не пришлось бы отрываться на своих дипломницах…Карасин сел рядом. Гладил по голове, как котенка. Женька торопилась, глотала слова, не договаривала фразы. Словно боялась, что эти вымучившие душу, невыговоренные слова снова застрянут в горле.— …звал ехать всем вместе… гордость не позволила… Свет отраженного в зеркале заката постепенно гас.— Ты счастливая девочка. — Карасин не заметил, как перешел на «ты».— Да уж, дальше некуда.— Твой Бог не ушел, а только ненадолго вышел. Его можно позвать…— Нельзя. Не получается. Ничего не получается… Григорий притянул ее к себе. Поцеловал. Вся сжалась, нахохлилась.— Не надо.— Извини.

Дверь закрылась. Он так и остался сидеть на сундуке.Сколько времени прошло. Выглянул из окна, посмотреть, как эта девочка уходит, да так и растворился в этом вечере и в своих мыслях.— Почему? Почему, Господи? Почему на исходе?Теперь, когда по всем раскладам врачей ему осталось жить не больше года, ему казалось, что за всю жизнь он никого не любил и не желал так отчаянно, как эту зажавшуюся, как брошенный щенок ощетинившуюся девочку-женщину. И он, уже смирившийся с растянутым и все же быстротечным процессом умирания, силился понять, почему Всевышний послал такое сильное, такое безответное чувство на исходе, а не раньше, когда впереди была жизнь, а не смерть. Нужно же было кому-то, раскладывающему на звездном столе их земные карты, чтобы на исходе он встретил этого несчастного ребенка, мнящего себя все познавшей и все пережившей женщиной.Зачем? Ведь он не нужен Женьке. Она и за мужчину его не считает. Она никого не считает за мужчину, кроме своего утерянного Никиты. И ему не остается ничего, кроме как испить до дна эту чашу не чувственности, а данности. И вернуть этой девочке то, что ему самому когда-то досталось не правом рождения, а волею судеб, необъявленным наследством другого прожившего жизнь старика…Он завещает ей то, что когда-то, как волшебный дар, было завещано ему — шанс на иную жизнь.Пусть живет после него. И вместо него. Как он когда-то стал жить после Николая Андреевича и вместо Петеньки.Пусть сидит в этой комнате, на этом диване и щурится от счастья, глядя на своего вернувшегося бога. Пусть…