7 - 8

7Школа экстремального вождения(Женька, сегодня)

Тормозить на узкой дороге, ведущей к шоссе, я не стала. Тут же какая-нибудь елка превратилась бы в сотрудника соответствующего ведомства. Зато, выбравшись на большую дорогу и влившись в общий поток, решила, что пора в подходящем месте остановиться и подумать. Место все не попадалось. Приходилось ехать дальше, бегло соображая на ходу.Попробуем представить себе, что все случившееся не паранойя. Тогда человек, возникший из дверей агентства «Синяя Борода» и скрывшийся в его недрах после странного падения под колеса моей машины, мог прикрепить к ее днищу нечто, что разнесло к чертовой матери мое старье и два случайных «Мерса». И если все это сложить с тем, что фирма со столь подходящим для брачной конторы названием принадлежит семейству дяди Жени, то вполне сходится и «стрелка», назначенная мне в Кремле.«Совсем не догадываешься?» — спросил случайно или прощупывал?Что может потребоваться от меня дяде Жене? В том, что такой человек, как он, способен идти к своей цели любым путем, включая взрывы, сомнений у меня не возникало. Еще не такими делами ведал этот профессионал власти. Но…«Но» заключалось в том, что дяде Жене при всех его службистских замашках нельзя было отказать в неплохом, пусть и интуитивном, понимании психологии. И, потребуйся ему нечто от меня, он бы вычислил, что со мной легче действовать иными методами. Впрочем, знать бы, ради чего он (или не он?) решился действовать.Ради денег? Так моих жалких средств его супруге не хватит и на один поход по магазинам. Откаты и активно развернутая в былые времена торговля доступом к телу принесли свои плоды. Если дядя Женя и станет во что-то вмешиваться, это «что-то» должно быть с шестью нулями. Нет, скорее с семью. Или с восемью… Ой, как я отстала от уровня аппетитов хозяев жизни. За сколько нулей они теперь шевелят пальцами, а?Что ни говори, дядя Женя всегда умел действовать если не изящно, то по крайней мере не столь дуболомно. И почему я решила, что тот «синебородый» мне что-то под капот прилепил? Прилепить могли где угодно. Машина гаража отродясь не видела, прилепить взрывчатку могли и у Кремля, и у офиса, пока я препиралась с Тимоти. Не из-за кадра же их президента со жвачкой весь этот сыр-бор?В конце концов первой могла взорваться любая из соседних машин, а не моя. Но тогда не было бы продолжений. А если достижение отечественного автопрома взорвалось просто так, от старости? А уже после взрыва хозяева одного из двух «Мерсов» или обоих сразу заподозрили неладное и устроили то, что устроили?Но странный звонок был еще до взрыва. И письмо про «небудьдурой» послано до того, как… И в Кремле меня еще с утра ждали…Неужели все-таки дядя Женя? Ой как непохоже! Или нет, не так — ой как не хотелось бы! А почему, собственно, не хотелось? Человек, устроивший всю эту свистопляску, знает меня — это раз — и имеет доступ в Кремль — это два. А «Синяя Борода» косвенно кивает на дядю Женю. И почему я должна считать, что со мной он будет розовым и пушистым? Только потому, что в 89-м пили теплое шампанское в приемной его шефа в высотке тогдашнего Верховного Совета на проспекте Калинина, а в 91-м водку в Белом доме? И надо действительно быть дурой, чтобы искренне полагать, что призрачная давность знакомства выводит меня за круг, в котором дядя Женя может действовать с присущим ему профессионализмом и присущей этому профессионализму жесткостью?…быть дурой, не быть дурой, не быть дурой.ру…Непонятно только одно — что же ему от меня нужно? Поехать сейчас и в лоб спросить? Дядь Женя, я сама все отдам, только скажите, что отдавать-то?Слишком яркое для подмосковного мая солнышко разогрело Ленкину «Волжанку» так, что я с классовой ненавистью поглядывала на закрытые окна обгоняющих меня иномарок — у этих явно климатконтроли в салонах. А мне солнце в морду и тополиный пух в салон, вот и вся радость…В раздумьях я почти забыла о намерении съехать подумать на обочину. А вспомнив, только-только начала перестраиваться, как похожий на гроб на колесиках «Гелентваген» стал поджимать меня сзади. Уйти вправо не получалось, большегрузник с традиционным обозначением ТIR плелся по правой полосе в череде таких же, как он, длинных и неповоротливых. «Гелентваген» большегрузников не замечал и вовсю поддавливал.— Вот сволочь! Глаз, что ли, нет, — вслух выругалась я, как всегда, с запозданием вспоминая рекомендацию психологини, что злиться на подрезающих тебя на дороге водителей себе дороже, «переход из состояния парения в состояние мандража» обязательно выйдет боком.«Если у человека настолько минимизирована уверенность в себе, что он может утверждать ее столь абсурдным способом, нарушая правила на дороге, такого человека остается только пожалеть — жизнь слишком многое ему недодала. Его надо пропустить и мысленно пожелать ему реализовать свое „я“ более полноценно», — внушала психологиня.Но, несмотря на все правильные рекомендации, жалеть дорожных козлов получалось не всегда. Обычно я успевала обозвать их козлами, прежде чем, вспомнив совет, начинать жалеть и добра им желать. Но козлизм этого «Гелентвагена» превосходил все мыслимые границы. Этого в детстве обидели так, что, видя, что уйти вправо мне просто некуда, он элементарно вжимал меня в большегрузник.Заметивший мои метания ТIR чуть замедлил ход и впустил меня между своими собратьями, где Ленкина «Волга» смотрелась зернышком среди петушиных клювов. Но клевать ее, похоже, собирались не болыпегрузники, а напиравший «Гелентваген». Едва я ушла вправо, как и он сделал резкий бросок вправо — пропустивший меня трейлер еле успел затормозить. Визг тормозов и звуки глухих ударов сказали, что сзади на полном ходу в него уже кто-то влетел. Но поджимающий «Гелентваген» и не думал останавливаться. Теперь он теснил меня уже на обочину, которая в этом месте отнюдь не напоминала равнину. Скорее обрывчик.Э-э, похоже, не в наглости здесь дело. И не водителя «Гелентвагена», жизнью обиженного, пора жалеть, а свою жизнь спасать. Вчерашний бред продолжался. «Гелентваген» явно взялся меня смять, да так, чтобы последствия аварии были детальны. Где-то я этот гроб на колесиках видела…Дождавшись появления чуть более пологой обочины, я резко дернула вправо, стараясь не дать «Гелентвагену» втиснуться между мной и идущим в правом ряду грузовиком, иначе мои кульбиты на обочине были бы обречены. В прошлом году, снимая репортаж о школе экстремального вождения, я проездила полтора часа с тамошним инструктором. И выползла из своего «Москвичка» хоть выжимай, промокло все — от белья до куртки, хоть и была зима, а печка у меня в очередной раз не работала. Инструктор, приятный дядечка с неподходящим к его чеховской бородке именем Петрович, в ответ на мое бахвальство, что, мол, уже пятнадцать лет за рулем и еще, тьфу-тьфу-тьфу, Бог миловал, улыбнулся.— Бог, он может миловать и пятнадцать лет, и сто пятнадцать. А на сто шестнадцатом году выпадет тот единственный экстремальный случай, когда, кроме вас самой, никто не сможет вас спасти, даже Господь Бог. И тогда понадобится то, чему мы здесь учим, — мило произнес Петрович и посоветовал пройти полный курс.Лишних трехсот долларов тогда, естественно, не нашлось, как не нашлось и времени. А сто шестнадцатый год, вот он, тут как тут. Ой, мамочки родные!В следующую секунду мне показалось, что сознание мое разделилось. И, взлетев над автострадой, я откуда-то сверху стала наблюдать за собой, той, что осталась за рулем «Волги». Эдакая замедленная панорама с верхней точки в сочетании с резким монтажом крупных планов.Женька в машине спасает свою жизнь. Я (а кто это «я», и что есть «я»?) смотрю сверху, отмечая удачные мизансцены и световые неточности — здесь пересвечено изображение, глаз не видно, а дальше, напротив, полный провал — и все смикшировано…Углядев крохотный просвет между грузовиками, я, которая осталась за рулем, резко виляю влево. «Гелентваген» лезет за мной, прямо под грузовик.«Что же знакомое в нем?» — думает та «я», что вознеслась над суетой. Где же я его все-таки видела? Не грузовик, а «Гелентваген», конечно же.Грузовик резко тормозит, его разворачивает на 180 градусов и ставит поперек разделительной полосы. Дорога сзади остается пустой. Все, кого пришлось обогнать по ходу этой безумной погони, влетают в общую кашу с этим грузовиком. И теперь уже ничто не мешает «Гелентвагсну» выпихивать мою «Волгу» в кювет.Чему я там научилась за полтора часа у Петровича? Экстренному торможению. Придется применять.«Господи, помоги! Только спаси меня, Господи», — шепчет та «я», которая за рулем.«Молиться некогда, — возражает верхняя. — Не до молитв. Жми на тормоз — благо сзади уже никого».И устроив, как учил Петрович, ногой сплошную морзянку на педали тормоза — чтобы не занесло, та «я», что в машине, выворачивает руль.«Э-э, кажется, у Ленкиной „Волжанки“ что-то с правым тормозом, — замечает „я“ сверху. — Слушается он раза в полтора слабее, чем левый». И ту меня, что остается на трассе, вместе с машиной выносит на разделительную полосу. Вместо разворота в противоположную сторону, куда я собиралась удирать, усилиями стершейся тормозной колодки сделав полный круг, «Волга» снова оказывается лицом к Москве.Верхняя «я» с удовлетворением замечает, что ошалевший от моих кульбитов «Гелентваген» по инерции пролетает еще несколько метров и только тогда останавливается. Несколько секунд на разворот ему все-таки понадобится.Верхняя «я» успевает заметить его номер со всеми единицами и буквами «о». Где-то видела такой… Вспоминать некогда. Так, чему там еще успел научить меня Петрович? Полицейскому развороту? Вперед! Точнее, назад!Врубив заднюю скорость, «я», привязанная к машине, изо всей силы выжимает педаль газа. Завалившийся набок после эскапады «Гелентвагена» грузовик все ближе. Вокруг него расплывается огромное странное пятно, которое идущие по встречной машины объезжают через обочину. А я задним ходом несусь прямо на это пятно.Масло! Грузовик вез масло. Оно течет теперь из разбившихся емкостей.«Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила», — машинально, каким-то одиннадцатым слоем подсознания цитирует верхняя «я». Похоже, у них там, в небесах, время течет раз в десять медленнее, чем на дороге, по которой другая «я» на «Волге» с плохими тормозами вынуждена задним ходом нестись на это скользкое пятно. Лучшей ситуации для самоубийства придумать невозможно.Господи, как хочется зажмуриться и открыть глаза, только когда все закончится! Но тогда это точно закончится для меня лишь на том свете соединением с сутью, прежде времени оторвавшейся от меня в небеса.И…Если чудеса бывают, то в следующие несколько секунд произошло одно из них. Но я осознаю это лишь какое-то время спустя, когда, изрядно попетляв по проселочным дорогам, все же остановлюсь у кромки леса и, уткнувшись лицом в покрывало из нового мха и старой хвои, попытаюсь собрать два своих разорвавшихся «я» воедино. И, как в замедленной съемке, прокручу в сознании все, что случилось.Вот я задним ходом несусь на растекающееся масляное пятно и одновременно замечаю, что замерший от неожиданности «Гелентваген» все же пришел в себя и тоже разворачивается поперек движения. На скорости влетаю в пятно. До грузовика и столкнувшихся с ним машин не более трех десятков метров. И существующие отдельно от меня мои руки и ноги исполняют трюк, который мне так и не удался под присмотром Петровича. Задняя скорость переходит во вращение. Словно по волшебству именно в спасительные 180 градусов, не больше и не меньше. И резкий старт вперед, прямо по методичке автокурсов, «с объездом препятствия в двух метрах от машины». Метров и того меньше, но препятствие из сбившихся в общую аварию нескольких машин, занявших уже все шесть полос движения, получилось что надо. Никакой школе экстремального вождения подобного не соорудить!Окончательно ошалевшие от моих кульбитов машины на встречной полосе замирают как вкопанные. А я, протиснувшись между застывшим масляным грузовиком и кучей из доброго десятка машин, оказываюсь на свободной полосе, теперь уже спиной к Москве. И «ворота» за мной столь же волшебным образом закрываются — прямо в нос «Гелентвагена» влетает собиравшийся объехать аварию по встречной полосе открытый джип Wrangler… «Гелентваген» замирает. Finita la comedia. Есть справедливость на свете!И теперь я лежу на разогретой полуденным солнцем чуть подопревшей хвое, пытаюсь связать свое разделившееся «я» и понять, что же произошло — чудо? Третье чудо за два дня. Не много ли? И еще пробую осознать это странное ощущение раздвоения — словно душа вышла из тела, чтобы сверху посмотреть, выживет бренная оболочка или нет. Только никакой уверенности, что тело с душою снова сошлись воедино, нет. Может, душа улетела вперед по автостраде и теперь она уже где-то на подлете к Калуге?Когда-то такое уже случалось. Я вышла из себя и посмотрела на происходящее со стороны. Только вот когда это было? Вспомнила. В родах… Да-да, в родах. Когда сказали, что плод слишком большой, и я, словно выйдя на минутку из самой себя, из угла родилки посмотрела, как рождается на свет мой сын. Видела его просовывающуюся сморщенную головку, почему-то с открытыми глазками, и выскользнувшую следом сине-красную попку, которую акушерка подхватила на руки и развернула так, чтобы главное мужское достоинство было видно той мне, которая лежала на родильном кресле. Я внизу улыбалась и требовала, чтобы мне показали сына, а я сверху посмотрела на часы на стене — 15.50 — и подумала, что достоинство у сына что надо — настоящий мужик. А когда же в тот раз я снова слилась воедино?Вспомнила! Нет, не про слияние с собой после родов. Примечательный номер «Гелентвагена» вспомнила. Да-да. Он поджимал меня вчера на светофоре, когда «синебородый» падал под колеса. То же серсо — колечки трех букв «о» на палки трех единиц. Такой номер не запомнить трудно. Странно, для того чтобы устроить аварию со смертельным исходом, столь приметные номера не выбирают. Непрофессионализм за три версты заметен…— Почему же вы не разбились? — за спиной, словно из ниоткуда, возник парень. Парень как парень. Бандана на голове моей под стать. Наверное, с Джоем ровесник, если и старше, то ненамного. Чуть раскосые глаза — кореец? Для корейца слишком высок. Или полукровка. Хотя в этой стране разве можно точно сказать, кто сколько кровка. Скифы мы, азиаты мы, у большинства монгольские скулы.— С чего ты взял, что я чуть не разбилась?— С таким колесом только туда, — парень показал сначала на правое заднее колесо, потом куда-то неопределенно вверх. Колесо было на ободе. Старая резина экстренных торможений и разворотов не вынесла. На самом деле странно, что я не разбилась. Весело было бы, от «Гелентвагена» ушла, а потом ему в подарок сама в кювет сыграла. Как это я остановиться надумала… Теперь еще и в шиномонтаж ехать, Ленкино колесо поправлять…— Запасное есть? — спросил парень. — Могу помочь.— Понятия не имею, есть ли запаска. Давай посмотрим. Парень с изумлением наблюдал, как я разглядываю Ленкин багажник в попытках обнаружить запаску. Пришлось перекладывать из стороны в сторону походную барбекюшницу, обычный мангал, связку полешек, раскладные стульчики и столик, скатерку, набор пластиковой посуды — от глубоких тарелок до кофейных чашечек и блюдечек, включая блюдо для раков и креманки для мороженого. Заядлая пикникщица (или как правильнее будет — пикникейка, пикникоманка, вот, пикникоманка, наверное, лучше), Ленка все свое возила с собой.Лишних колес на этом чужом празднике жизни не наблюдалось.— Увы…— А насос? — спросил юноша. — Можно попробовать подкачать, до шиномонтажа дотянем.Еще несколько минут напряженных поисков, и парень все же нашел насос в коробке из-под консервированных помидоров «Дядя Ваня». «Хорошо, что не дядя Женя, — подумала я, — летальный исход был бы обеспечен». А еще через четверть часа битвы за атмосферы мы катили по направлению к автостраде — разумеется, не той, с которой я приехала.— Я всегда говорил, что вы, русские, мазохисты, — сказал парень. После столь самоотверженной борьбы за мое колесо я сочла-таки своим долгом добросить беднягу автостопщика до города. — Только мазохисты могут ездить на таких машинах.— Мы мазохисты, а ты кто? Юноша моего вопроса не понял.— Кто ты, если ты не русский и не мазохист?— Я не представился. Меня зовут Ямаока Арата.— А меня ЖЖ — Женя Жукова. У тебя это имя или ник?— Ник? — не понял попутчик.— Компьютерный псевдоним.— Нет, не ник. Имя Арата. Ямаока фамилия.— Странная фамилия.— Почему странная? Имя у меня действительно странное. Меня должны были по традиции назвать Хироши, Сатоши или Хисаси, как дедушку. Но дедушка настоял на имени Арата. А фамилия вполне обычная. Для Японии.— Ты японец?— А разве незаметно?Да-а. Подобрать в подмосковном лесу японца, который тебе еще и колеса «Волги» будет накачивать, это уметь надо.— Говоришь без акцента, я и решила, что ты русский кореец.Арата засмеялся. Смех у него был такой сильный, разливистый, в моем представлении — тоже неяпонский.— «Русский кореец». Отличное определение. Как можно быть русским корейцем? Это то же, что японский финн.— Ничего не то же. Страна такая. Здесь все русские. Даже если корейцы. Когда еще был СССР, футболисты тбилисского «Динамо» жаловались, что их во время европейских кубков комментаторы называли русскими. «Мы грузины!» А на Западе до фонаря им было, грузины или чукчи. Из Союза, значит, русские. Тебя-то в страну мазохистов каким ветром занесло?

Пока мы плутали по проселочным дорогам, пытаясь хотя бы примерно понять, в районе какого шоссе находимся, Арата рассказывал, как занесло его в Россию. Я понятия не имела, куда меня завело мое бегство от «Гелентвагена», а мой спутник в пылу ночной пьянки был завезен на дачу каких-то случайных знакомых, и на момент его попытки уехать в город никто еще не мог продрать глаза и членораздельно объяснить, где он находится. Так что наших плутаний вполне хватило на его рассказ.— Дедушка однажды повел меня на соревнования гимнастов, мне понравилось. Победили ваши. Смотрел, как они говорят между собой, — такие странные звуки, и мне захотелось научиться говорить, как они.— Да-а, наших гимнастов у вас любили больше, чем дома. У нас в классе училась чемпионка мира по гимнастике. Приехала она как-то из Японии и на все наши расспросы: «Какая она, Япония?» — развела руками: «У них таксисты в белых перчатках!»— Да, в перчатках, — не понял Арата, — и что?— А то… Ты руки наших таксистов видел? То-то. А если речь их слышал, то существенно обогатил свой словарный запас. Но не за гимнастами же ты сюда подался?— Не за гимнастами… Дедушка здесь когда-то бывал. Да и язык понравился. Три года зубрил в университете. К нам на стажировку приехали студенты из Хабаровска, и меня задело, что они говорят по-японски лучше, чем я по-русски. На пароме добрался до Владивостока. Там сел на поезд и поехал. После этого поезда я продолжал кататься еще три дня. Доехал до Новосибирска.— А почему до Новосибирска?— Идеальные условия для изучения языка. Метод полного погружения.— Если «грузили» в общежитиях, то все понятно.— «Гру-зи-ли»? — не понял парень.Ну, учили, в жизнь погружали, грузили…— А! Гру-зи-ли! И в общежитиях грузили, и везде. Когда я только приехал, был как собака: понимал, но еще ничего не мог говорить. А потом как заговорил! Видишь, «язык до Киева доведет»! А меня до Москвы. Я приехал автостопом.— Автостопом?! И что, никто не понял, что ты не наш?— Ты тоже не поняла. Так и водители. Считай, главный экзамен я сдал.— Я думала, японцы разумнее. Угрохали бы тебя по ходу твоего постижения, было бы тебе изучение страны… Или выкуп бы потребовали у японской матери.— Так никто же не знает, что я японец, думают, так, студент. Зимой в общежитии в Академгородке ночевал один парень, Игорь, который шел из кругосветки — автостопом вокруг света прошел. Магеллану не снилось. Вышел из Москвы в сторону Европы, а возвращался из Азии.— Ага, а по океанам вплавь, — съязвила я.— Нет, через Атлантический пришлось перелететь, он в Португалии на стройке денег заработал. Долетел до Бразилии, потом пешком и на попутках через две Америки. На Чукотку с Аляски хотел на лодке переплыть, так его поймали и решили, что сумасшедший — все из России в Америку нелегально плывут, а он из Америки в Россию… Так что и я по его методу дошел.— И как тебе Русь-матушка?— Говорю же, главный вывод, который я сделал, — русские мазохисты. Испытываете довольно неприятные чувства, но не стараетесь избавиться от способа жизни, который не становится лучше. Но если каждый человек составляет общество, то основой улучшения общества будет оптимизм и старания каждого, не так ли?— Да-а. Теперь видно, что ты и вправду японец. Только японца могут волновать такие мысли посреди нашей действительности.— А вас?— Нас?.. Нам бы ноги унести подобру-поздорову, и то дело.Арата морщил лоб, силясь разгадать смысл моих слов.— За последние полтора дня у меня взорвали машину, перерыли всю квартиру, убили парня, который был одет в куртку моего сына, а тридцать восемь минут назад чудом не отправили на тот свет меня, пытаясь выдать все происходящее за автокатастрофу. При этом я понятия не имею, в чем провинилась. И узнать не у кого. Хотела было спросить у «Гелентвагена», который старательно выталкивал меня в кювет, да, боюсь, тот не расслышал бы.Арата молчал, пытаясь понять, как отнестись к моим словам — как к неуместной шутке?— Это я к тому, что если в твою идею погружения в язык не входит погружение в ситуацию выживания в экстремальных условиях, которые у нас сплошь и рядом, то лучше тебе идти автостопом дальше. В Европу. Живее будешь.— Сплож и радом, — старательно одними губами повторил непонятные слова Арата. И продолжил, адресуясь ко мне: — Я понимаю, смех у вас как наркотик. Он помогает вам убежать от жизни, но не может помочь ее исправить.Арата серьезно посмотрел в мою сторону и дальше выдал то, что мог выдать только японец:— Я беспокоюсь, не испортил ли тебе настроение? Мне оставалось только хмыкнуть.— Я абсолютно не хочу оскорбить тебя и твою страну. Наоборот, говорю это потому, что надеюсь, что ситуация в России улучшится. Ведь вы имеете все права и возможности изменить свою страну.— И как это тебя дальнобойщики не раскусили? Если ты с ними такие же беседы вел, то тебя сдали бы в психушку на первой же стоянке.— Пси-хуш-ку, — снова прошелестел одними губами Арата.— Нет, ты не подумай, что я смеюсь. Мне твои размышления как раз весьма близки. В другой ситуации сама охотно поразмышляла бы о соотношениях японского и российского мировосприятия. Но… Недосуг пока, извини.Мы уже подруливали к МКАД.— Тезка! — голос дяди Жени в моем мобильнике звучал зловеще. — Что ж не едешь?Э-э-э, да у меня тут с машиной проблемы…— А, это барахло еще двигается? — Я почувствовала, как на другом конце провода беззвучно смеется мой собеседник. Зловещая тишина на месте неслышимого смеха. Откуда он узнал номер моего мобильника? Я не называла…— Где ты находишься? Говори координаты, подошлю ребят.Да уж… Этот подошлет.— Спасибо. Мне уже помогают. Скоро буду.— Где ты?Я стала беспорядочно нажимать на кнопочки, чтобы создать ощущение помех в эфире, и нарочито громко кричать «Алле!» — детский приемчик.— Дядь Жень! Вы куда-то пропадаете. Алле. Алле! Не слышно. Пропадаете куда-то! Алле!И, дав отбой, нажала на выключение. Пусть думает, что я вне зоны досягаемости.— Проблемы? — спросил Арата, заметивший мои уловки с якобы плохо работающим телефоном.— Сказать, что это проблемы, — ничего не сказать. Куда тебя подбросить?— Под-бро-сить, — снова прошептал Арата. — А я и сам не знаю, куда меня подбросить.— Живешь же ты где-то.— Я только позавчера приехал. Хотел к Игорю, но его дома не оказалось. Закрыта квартира, опять, наверное, ушел куда-то. Ночевал у дальнобойщика Сережи, потом на концерте познакомился с какими-то ребятами, они позвали меня в клуб, в клубе еще с кем-то тусьовались, потом на этой даче оказались. Куда дальше, не знаю…— Можно поехать ко мне. Только не надо смотреть на меня как на старую эротоманку.— Эрото… что? — снова зашептал Арата, постепенно переходя от повторения к вопросу.— Эрото — ничего. Не в постель то есть зову. Усек? У меня сын, как ты.— Что значит — как я? — не понял мой попутчик.— То и значит. Ты в каком году родился, солнце ты мое японское?— «Сольнсе японское»… — В отличие от его земляков, нередко встречавшихся мне по ходу моей фотографической деятельности, не поддающийся японскому произношению звук «л» Арата произносил легко, так что даже в слове «солнце» его подчеркивал. — А, родился… В одна тысяча девятьсот семьдесят девятом.— А мой Димка в восемьдесят втором. Три года туда, три обратно… Хотя тебя мне пришлось бы рожать, еще не достигнув совершеннолетия…Арата рассмеялся.— Ты придумываешь, придумывае-те. Тебе… вам не может быть столько лет, чтобы сыну было двадцать.— Может. И твою японскую учтивость можно временно спрятать в карман. В общем, остановиться можешь у нас. Но есть два минуса. После того как нас вчера немножко грабили и в квартире все вверх ногами, выделить не заваленное барахлом койкоместо проблематично. И потом, та чертовщина, которая вторые сутки творится вокруг нас с Димкой, небезопасна.— Койкомьесто. Чьертовщина… — старательно повторял Арата.— Подожди ты со своей филологией. Ты понимаешь, что я тебе толкую? Я с радостью приглашаю тебя пожить у нас, сколько твоей душеньке угодно, но предупреждаю — это может оказаться опасно.— Если существует опасность, ее нельзя избегать, нужно стремиться к ее центру, так говорил мой дедушка, — сказал Арата.— То есть — ты не боишься?— Нет, Жеже-сан. Я очень благодарен за приглашение остановиться у вас на несколько дней. Я вас не обременю, — церемонно добавил такой неяпонский японец.— Тогда поехали. Будешь еще одной рабочей силой — завалы разгребать. И давай, снова переходи на «ты», церемониться будем когда-нибудь после.

Но до завалов надо было еще добраться.В подъезде на мою еще не зажившую голову что-то едва не свалилось. Но это что-то чудом пронеслось в миллиметрах от меня. Обернувшись на свист воздуха, я увидела, как входящий следом Арата, в духе лучших боевиков про якудза, несколькими движениями рук и ног уложил на пол двоих бойцов с бычьими мордами, явно в очередной раз присланных по мою душу. Не запеленговавший ли меня дядя Женя послал их ждать в подъезде?— Пусть полежат, — спокойно сказал Арата и, затолкав меня в чудом работающий лифт, вежливо спросил, какой этаж. Так сдержанно, будто только что не спас меня и себя от этих головорезов. Куда более сильное впечатление произвела на него привычная для моего натренированного обоняния вонь в лифте.— Я же говорила, что здесь опасно.— А я говорил, что опасности нельзя бояться. Нужно стремиться в ее центр.— Но ты не думал, что в этом центре так пахнет…— Женя-сан! Объясни, почему в Москве цены сопоставимы с токийскими, а в подъездах все равно… — Арата поморщился, подбирая слова, — ис-лра-жня… Справляются с нуждой.— Ссут они в подъездах! — грубо подсказала я. Сил на филологические экзерсисы не было. Арата снова зашевелил губами, повторяя незнакомое слово. —Думаешь, здесь грубые пролетарии роятся? Как бы не так! Новые русские со старым прошлым. Будут тысячи платить за суши в баре на Лубянке и вылезать из «Мерсов», чтобы отлить в подворотнях и в лифтах.На площадке снова маячила соседка. Бандитам на мою лестничную клетку хода нет, Лидия Ивановна на посту.— Женечка, у вас опять не протекало?— Кажется, не протекало, Лидия Ивановна, хотя я уже ни в чем не уверена.— Что же мне так не везет… — посетовала старушка и скрылась за своей дверью.

— Мать, а мать! Ты варвар! — ничего не знающий об очередных дорожных и лестничных приключениях Димка встретил меня со старой деревянной коробкой в руках. В коробке этой еще со времен прошлых хозяев валялись пуговицы, катушки и прочая дребедень. То, что мать где-то на дороге подобрала японца, никакого впечатления на мое чадо не произвело. Новое поколение окончательно выбрало космополитизм. Едва пожав руку Арате, сын продолжил: — Без малого десять лет ты думала, что прежний хозяин на старости лет докатился до скаредности Плюшкина, раз не выбрасывал такие разваливающиеся ящики.— Я ж его тоже не выбросила. Значит, и у меня уже старость лет наступила.— Слава Богу, что наступила. То есть что не выбросила. История бы тебе этого не простила. Смотри, что я нашел. Джой тыкал пальцем в какую-то ветхую бумаженцию.— Что это?— Не вижу блеска в глазах! Арата, погляди, как в этой варварской стране историческими реликвиями разбрасываются! Твоя дряхлая деревяшка не что иное, как коробка манильских сигар, произведенных в 1854 году. На минуточку — полтора века назад!Арата после этого сообщения стал похож на окаменелость того же периода. Переспросил только, при чем здесь «минуточка», если с тех пор почти сто пятьдесят лет прошло.На меня сногсшибательное известие впечатления не произвело. Не «Гелентваген» на дороге. Коробка как коробка, они сигары складывали, у нас нитки в ней валяются. Нормально.— И как сей реликт у нас очутился?— Из письма, обнаруженного на дне этого сокровища, следует, что раритет был подарен некоему господину Сергею Львовичу Левицкому неким Иваном Гончаровым «в благодарность за фотографические портреты, сделанные 15 февраля сего, 1856 года, и в память о нашем разговоре».— 1856 год. Это тот Иван Гончаров, который написал «Обломова»? — спросил наш японский гость. И мы, двое русских, выразительно посмотрели друг на друга.— Мало того что мы варвары, мы еще и профаны. Надо пригласить в разграбленный дом японца, чтобы узнать историю собственных вещей.— Я просто писал студенческую научную работу про Гончарова. По его письмам к Толстой.— К кому? — не понял Джой.— К Елизавете Васильевне Толстой — единственной женщине, которую он любил. А она за другого вышла.— Вы с Аратой дальше в здешних завалах поройтесь, может, он еще чего нам про нашу жизнь и про наши корни растолкует, — сказала я и села прямо посреди так и не убранной с пола кучи всевозможного барахла — подумать.Мальчишки копались, периодически вытаскивая на свет и показывая мне то ложки, то плошки. Одна из комнат — Димкина — даже начала приобретать относительно жилой вид. А я в такт с расчисткой квартиры пыталась расчищать собственные мозги.Наш юный японский мудрец говорит, что если есть опасность и избежать ее невозможно, то нужно стремиться в ее центр. Значит, мне нужно спешить в логово зверя. А кто у нас зверь на данный момент времени? Дядя Женя. Значит, придется идти прямо в лапы к дяде Жене, чтобы выяснить, что ему от меня нужно.Я тихо выскользнула за дверь. Вырубленные Аратой «шестерки» все еще валялись на первом этаже, но уже сменили цвет лица с могильно-серого на просто серый и начали постанывать. Так им! Пусть еще покорячатся.Перешагнула через два здоровых тела и тремя минутами позже уже шла по бесконечным коридорам дяди Жениного ведомства — благо размещалось оно рядом, в одном из переулков на задах Старой площади. Пропуск мне был заказан, и с каждым шагом я приближалась к развязке. Что, как ни странно, меня совсем не пугало. Напротив, появлялось чувство облегчения. Интересно, ведомые на казнь тоже испытывают облегчение, сбросив с себя груз напрасных надежд? И потом, не убьет же он меня в собственном кабинете. Труп неудобно прятать. А даже самая неприятная определенность в моем случае все лучше, чем игры вслепую.В прихожей сидели посетители, по смиренному виду которых было понятно, что ждут они не первый час. Подождут еще.Не говоря ни слова, я дернула на себя тяжелую дубовую дверь.— Вы куда?! — взвизгнула секретарша. Помощник кинулся наперехват, но я с невесть откуда взявшейся сноровкой — травмы головы порой обостряют маневренность, — уже справилась со второй дверью и оказалась на огромном ковре кабинета. За столом переговоров сидели дядя Женя с проворовавшимся экс-губернатором, сосланным со своего Востока в столицу (как, однако, поменялись времена — раньше ссылали в обратном направлении) и брошенным на рыбоводство. Топ-менеджер отечественной экономики явно принес на дегустацию продукцию своего нового ведомства. Стойкий запах отечественного балыка победил в битве с ненашенским кондиционером, уныло силящимся этот запах выветрить. Пустая поллитровая бутылка от виски уже стояла на полу, в бутылке-близнеце осталось меньше половины.— Евгений Владимирович… — в ужасе лепетали бежавшие за мной секретарша и помощник. — Она сама порвалась!— Женечка! — дядя Женя повернул раскрасневшееся лицо в мою сторону. Сфотографируй я его сейчас, лаборанты в агентстве забраковали бы кадр — за искажение цветопередачи. — Вот умничка, что пришла!Он еще не закончил жест рукой, а волна чинопочитания уже смыла клерков за дверь.— Выпей со стариками!— Это кто здесь старик! — главный рыбовод встал из-за стола и стал молодцевато подтягивать штаны от Эрменеджильдо Зенья (сама такие на презентации новой коллекции снимала, костюмчик тянет штуки на три-четыре «зеленых», почитай, годовой оклад министра). Но, присмотревшись ко мне получше, решил, что тратить на меня свой гусарский пыл не имеет смысла.— Дядь Женя, лучше скажите сами, что вам от меня надо?— Женюрка, что с тобой? — могущественный тезка от удивления даже опустил невыпитую стопку. — Ты никак на старого друга грешить стала?! Решила, что это я убийства и взрывы подстраиваю.— Не надо врать! — голос мой, как в детстве, срывался на писк, но решимости еще пока хватало. — Я видела в Астахове фургон брачного агентства «Синяя Борода».Мой козырь впечатления не произвел.— И что? — не понял дядя Женя.— А то, что все мои беды вчера начались с того, что какой-то тип, выскочив из дверей офиса этой самой «Бороды», упал прямо под днище моей машины, после чего она взорвалась! После моего выезда из вашего дачного поселка меня чуть не вогнал в гроб «Гелентваген», старательно имитировавший обычную аварию, а после того, как вы вычислили мой мобильный, в подъезде меня поджидали два мордоворота, которые не убили только по чистой случайности… Не многовато ли совпадений?!— Совпадений и вправду многовато, — дядя Женя стал бледнеть столь стремительно, что теперь цветная пленка смогла бы его отобразить. Я даже испугалась — его и удар может хватить, а я так ничего не узнаю…— Но почему ты решила, что всем разруливаю я?— В Астахово охранник рассказал, что владеет агентством ваш сын.— Владел. Вовка на пару с соседом, министром хреновым, вляпался в эту дурацкую аферу с этой «Синей Бородой» и экспортом наших невест, которых там, случалось, в бордели продавали. Но в прошлом году в казино проигрался. За ночь триста двенадцать тысяч спустил, гаденыш. Я тогда сказал, что ни копейки не дам…— Ни цента, — стремительно пьянеющим голоском поправил главный рыболов.— Что?! —~ взревел дядя Женя, чей голос, напротив, столь же стремительно трезвел.— Правильнее говорить не «ни копейки», а «ни цента». Не на рубли же он играл!— Цыц! — взревел дядя Женя, и главный рыболов, поперхнувшись собственной продукцией, смолк. — Я сказал, что не дам ни копейки, — упрямо повторил дядя Женя, — и Вовка продал свой пакет хренову министру. То есть не напрямую, конечно, там все в ажуре, а какому-то его подставному родственнику. Но нормальным и, в натуре, единственным владельцем «Синей Бороды» остался сосед. А своего остолопа я убрал с глаз подальше — второй год нашу госсобственность за рубежом инспектирует!Став совсем белым — снова были бы проблемы с цветопередачей, — дядя Женя поднес ко рту стопку, которую он не успел опустошить, когда я ворвалась в кабинет, знакомым жестом резко опрокинул ее в рот и звучно выдохнул, закончив столь же традиционной присказкой: «Эх, не так выпить, как крякнуть!»— А машина… Могла и около моего участка быть. Моя мадам совсем на японском саде помешалась. Камни тащит отовсюду, сакуры там всякие. Но сакуры, они еще ничего, маленькие, а камни — по полтонны. Я зарекся ей ведомственные «Газели» посылать, так она, видно, соседа нагнула…Сложившаяся было в моих потревоженных мозгах теория таяла на глазах. Тем более что она и прежде плохо вязалась с главным вопросом — зачем дяде Жене все это надо? Но если не он, то кто?— Ты, Вить, иди! — сказал мой тезка уже расплывшемуся рыбоводу, нажав на кнопку вызова помощника. — Проводите! — И, когда дверь за уволакиваемым министром закрылась, плеснул мне в стопку: — Давай, выпей!— У меня и без того в голове все плывет! — попыталась отказаться я.— Вот и уравновесится! Значит, говоришь, кто-то пытался подстроить аварию и избить тебя в подъезде. А как же ты выкрутилась?— Чудом! — ответила я, проглатывая виски. — Фу, гадость какая! И как вы это всю жизнь пьете!— Так всю жизнь и мучаемся. Что-то больно много чудес, тебе не кажется?— Мне-то кажется, а что делать?— Думать будем. Подключать свои источники. Есть у меня одна мыслишка, надо ее проверить. А тебе пока исчезнуть бы, спрятаться. И сына бы спрятать…

— Арата, ты у нас самый трезвомыслящий, — от выпитой стопки в голове все плыло. Иной раз, как и обещал дядя Женя, уравновешивая то, что плыло еще от вчерашнего удара, но иногда совпадая и устраивая такое классическое явление резонанса, что я едва стояла на ногах. Вот и сейчас я не стояла, а снова сидела верхом на большой куче тряпья, которое мальчишки приготовили на выброс. Из кучи выглядывал чуть припахивающий старостью каркас кринолина — складывающиеся соединенные лентами обручи, один меньше другого, в разобранном состоянии превращающиеся в перевернутый колокольчик, придающий форму дамскому платью. Какого же он года выпуска, если кринолины лет сто пятьдесят не носят? — Если надо спрятать человека так, чтобы его некоторое время никто не нашел, а найти могут везде, то как спрятать? — несмотря на весь резонанс в голове, я все-таки героически доформулировала вопрос.— Прятать нужно на виду. Чем виднее, тем лучше. Ищут в тайниках, на виду не замечают, — спокойно ответил Арата. Мне уже казалось, что я знаю этого мальчика всю жизнь и что он мне почти такой же родной, как мой собственный.На виду…Что-то щелкнуло. На виду. Конечно же, на виду. Видит око, да зуб неймет. Спрятать Димку так, чтобы все видели. Выставить на всеобщее обозрение. На виду у всех не заберут, не угробят. Слабо им в прямом эфире убивать или калечить.Отрыв в этих кучах телефон и в спешке, как в страшном сне, путаясь в цифрах, стала звонить своей однокурснице Ирке, которая работала редактором на телевидении. Только бы они в свой реал-лайф-проект героев не набрали!— Нет, еще не всех набрали. Вечером отборочное шоу.— Ирка, ни о чем не спрашивай, слушай внимательно. Ты должна взять Димку!— Мать, ты с какого бодуна? У тебя с мозгами все в порядке? Я ж говорю, отборочное шоу уже вечером.— Так ведь только вечером. Что я, ваше ТВ не знаю! Вы ж все в последний момент на соплях лепите. Не верю, чтобы ты не могла воткнуть любого участника, даже за пять минут до эфира. Ведь можешь же?Ирка польщенно хмыкнула. Ей нравилось чувствовать, как все ниточки интриги стянуты к ее рукам.— Там нагрузочки будут — будь здоров, мало не покажется… — уже не так категорично возражала Ирка. — У него от армии липа есть?— Что? — не поняла я.— Липовая справка от армии?— Ну, есть что-то. Участковая с детства все вписывала побольше диагнозов, говорила, к армии пригодится.— Во-от. А у нас полная предполетная подготовка — «Теперь ты в космосе». Центрифуги-хренюги… Соображаешь? Если он после нашего космоса живой останется, ты же потом военкомату не объяснишь, что это все шоу, на телевидении смонтировали.— Плевать на «потом»! Ты мне его сейчас изолируй и на всеобщее обозрение выстави! Иначе он живым и без твоих тренажеров не останется. Честно.Школа экстремального вожденияНа другом конце провода было глухое молчание. Голос у меня дрогнул.— Ирка, я серьезно. Я ж тебя никогда не просила, но сейчас…Я бегло перечислила все, что свалилось на наши головы за последние двое суток.— Ну хорошо… В финал я его выведу. Объясню начальству, что это лучший вариант. Только у нас же там, понимаешь, зрительский отбор.— Перфильева! Не надо мне лапшу на уши вешать! Где вы ваш зрительский отбор видали и в каких тапочках, я и без тебя представляю.— Ладно… Эх, Жукова, на что меня толкаешь! Как мне с генпродюсером объясняться прикажешь?— Уж ты-то объяснишься. К взаимному удовольствию, — пробурчала я и бросила трубку. Теперь оставалась задачка посложнее — убедить Димку.Димка, как ни странно, сдался после первого же аргумента. Обозвав подобные шоу отстоем, он почему-то вдруг внял идее, что в прямом эфире он сможет раскрутить компьютерную фирму, которую они взялись создавать с Толичем.— Помелькаешь на экране, обеспечишь себя заказами, хотя бы на лето…Димка пошел собирать бумажки, которые перечисляла Ирка, — справка из психдиспансера, из наркодиспансера, справка от участкового, — сожалея только о том, что не пообщался с Аратой подольше. «Он что надо! Жаль, не потусовались. Еще бы и приемчикам у него подучился!» Пришлось пообещать задержать Арату в наших пенатах до Димкиного возвращения «с орбиты». «На занятия в Токио ему только осенью».Джой периодически докладывал по сотовому об этапах прохождения дистанции: «Радуйся, ЖЖ, я не псих! Справка есть!» — и лишь на пятом звонке припомнил, что не сдал еще ни одного экзамена.— Осенью сдашь! От хвостов еще никто не умирал… Умирали, как правило, от другого.Через три часа мы встретились у семнадцатого подъезда телецентра в Останкино. Я должна была забрать Димкин мотороллерчик. Сын показал мне, где у этого зверя газ, где тормоз, дал наказ не забывать отмахивать рукой повороты и пошел к большой стеклянной двери. На полпути повернулся.— Мать, а ты мне ведь мозги пудришь! Спрятать меня решила?Двух секунд глаза в глаза хватило, чтобы понять — никакая ложь, даже самая святая, во спасение не прокатит. Сейчас он развернется и уедет в другую сторону от телецентра.— Выхода другого нет, Джойка. Мне еще внуков увидеть хочется.— Для этого нужны как минимум две составляющие — внуки и бабушка. Меня спрячешь, а сама?— В этот космос только до тридцати лет берут… Дим, я справлюсь. Обещаю. Меня ж они напрямую не трогали (про «Гелснтваген» Димка, к счастью, не знает). И потом, я теперь под охраной персонального самурая.— Нам только международного конфликта не хватало.— Дж! Ты же понимаешь, что шантажировать меня можно только тобой. Если ты будешь изолирован, у них руки окажутся связаны. А я залягу в берлогу. Обещаю.Сын притянул меня к себе и потрепал по голове — я не доставала ему даже до плеча. Проходившим мимо могло показаться, что претендент прощается с девушкой. Это если смотреть со спины и на меня не оборачиваться. Дабы не портить впечатления о потенциальном герое шоу и не оставлять сыну пути к отступлению, я поскорее натянула шлем на голову. Джой согнулся в три погибели и чмокнул меня в щеку.— Ма, я знаю, что тебя не следовало бы просить об этом. Но… Если я пройду, напиши отцу, чтоб он меня смотрел, на сайте будут прямые трансляции из этого космоса.— Напишу, — скрепя сердце, согласилась я. Общаться с Никитой, даже в электронном виде, в мои планы не входило.— Привет медведям!— Каким медведям? — не поняла я.— Тем, что в берлоге, в которую ты обещала залечь, — ответил Димка, даже не подозревая, как легко попал в точку. Сутками позже я действительно оказалась у медведей.

8Наследник(Григорий Александрович, январь 1985-го)

Снег все шел и шел. И странно-уродливых высоток Нового Арбата уже было не разглядеть в этой смеси тьмы и ветра.В его палате, больше похожей на номер в хорошем отеле, свет горел почти весь день — что поделать, зима. Угораздило же начальству в приказном порядке отправить его на профилактическое обследование именно сейчас. Странная поспешность, выдающая желание хотя бы на какое-то время от него избавиться.На экране телевизора еле держащийся на ногах Константин Устинович принимал с доставкой на дом удостоверение депутата какого-то совета. Перепуганный ответственностью, впервые допущенный в Кремль райкомовец трясущимися руками вручал генсеку красную книжицу и букет. Из-за плохих настроек на экране рябило, удостоверение и букет превращались в расплывающееся ядовито-красное пятно, засовываемое в не менее трясущиеся руки генсека.«Сам взять уже не может, — подумал Григорий Александрович, закуривая „Мальборо“ и, как обычно при каждом прикуривании, какой-то двадцатой по счету мыслью отмечая, что он один из немногих в этой стране, кто может курить „Мальборо“. Несколько блоков, привезенных в декабре из Нью-Йорка, куда он летал на ассамблею ООН, закончились. Хорошо, вчера его водитель со столь подходящей к азиатской внешности фамилией Китаев привез блок из министерского пайка.В Нью-Йорке пришлось идти с шефом в «Сакс» — выбирать шляпы. Излюбленные главой МИДа, шляпы эти стали притчей во языцех их ведомства. Из любого зарубежного визита министр привозил шляпу себе и своим близким. А кто у министра «близкий»? Генсек, особо приближенные члены Политбюро. Иногда — в качестве особого поощрения — шляпу получал кто-то из замов.Григорию Александровичу шляпа от шефа была подарена два с половиной года назад на пятидесятилетие. Вскоре после этого появилось и решение о назначении его заместителем министра. Свою шляпу он надевал исключительно на мидовские мероприятия, на которых шеф мог увидеть свой подарок на его голове. Жена называла изделие «отрыжкой пятидесятых» и, натыкаясь на нее в шкафу, презрительно морщилась.В отличие от него, генсеки с подарками соратника на головах регулярно появлялись на Мавзолее во время первомайских демонстраций — на ноябрьские стояли в чинных каракулевых «пирожках», которые дарил кто-то другой.Генсек на экране благодарил всех «в личном и в общественном плане». Хорошо, что он сейчас не на переговорах и фразу генсека не надо переводить, а потом разъяснять, что имелось в виду. Да-а, вид генсека говорит о том, что вскоре придется снова высчитывать, кого назначат новым председателем комиссии по организации похорон, а следовательно, и новым преемником.— Ну, как мы сегодня? — спросила заглянувшая медицинская дама. И, заметив включенный телевизор, добавила: — Мастерством наших декораторов наслаждаетесь?— Почему декораторов? — не понял Григорий.— Это не Кремль. Снимали в ЦКБ, — картинно перейдя на шепот, сказала Лилия, наклоняясь к самому уху. — Он давно уже там. Пэтээску пригнали, палату под рабочий кабинет задекорировали. Нужного стола не нашлось, забрали отсюда, с Грановского. Здесь в кабинете главврача стол достойный. Только тс-с-с! — И, снова перейдя на оптимистический тон, громко переспросила: — Как мы себя чувствуем?— Не хуже, чем вчера, Лилия Геннадьевна, а вчера было не хуже, чем позавчера, — чуть раздраженно ответил Григорий Александрович. — Никак не могу понять, зачем понадобилось меня укладывать в больницу именно сейчас, до коллегии меньше двух недель осталось.— Без замминистра коллегию не проведут, не волнуйтесь. Через неделю будете как огурчик. — Лиля улыбнулась строго и кокетливо одновременно. «Неужто заигрывает?!» — неприязненно поморщившись, подумал Григорий Александрович.— А когда профилактику проводить, начальству виднее. Вы же нужны им в боевой форме, а форму время от времени необходимо приводить в порядок. Это я вам как профессиональный тренер говорю.— И в чем тренируете?— Преимущественно в любви, — во взгляде Лили чувствовался вызов, который от затянувшейся паузы становился неприличным. Пациент поддерживать игривый тон не собирался, пришлось и ей отыгрывать назад. — Большой теннис. Не играете?— Почему же, очень даже играю, когда время есть. Во время отпуска в Крыму. Ко мне в Тессели Юлик Семенов со своей дачи в Мухолатке приезжает, стучим потихоньку.— Вот и чудненько. Вместе постучим. Подтянем вас до нужной формы. А пока Владимир Платонович назначил небольшую нагрузочку в тренажерном зале — хочет посмотреть работу сердца в динамике, и тогда распишем комплекс лечебной гимнастики. Будете меня слушаться?— А что мне остается…Лиля оглядела палату и, еще раз вздохнув, — высокопоставленный больной никак не хотел поддерживать разговор, — пошла к двери. И Григорий Александрович, какой уж раз за эти три дня, мучительно пытался вспомнить, кого эта женщина напоминает. Что-то случайное. Но эти черты — крупные, почти мужские брови, близко посаженные глаза и странная улыбка, которая изнутри подсвечивает не слишком добрый взгляд. Где-то все это уже встречалось…На вид ей лет тридцать — тридцать пять. Обычная для подобных заведений дама, хотя чуть менее фасонная, чем здесь принято держать. Накачанные, не слишком предназначенные для короткого халата ноги — сразу видно, что бывшая спортсменка. Дама как дама, не поймешь, из «четверки» она или из смежного ведомства, для здравоохранения к тебе приставлена или совсем для другого. Впрочем, за годы работы в высших сферах к подобному совмещению можно было привыкнуть. Он насмотрелся на это в посольствах, в которых работал и которые позднее курировал…Новости закончились, в телевизоре пошла знакомая музыка и титры фильма «Укрощение огня». Стартующая ракета взмывала в небо, изрыгая потоки огня через свои сопла. Он рефлекторно зажмурился.У него были собственные отношения с огнем. Отторжение и притяжение. Страх и наслаждение.Он родился в лето лесных пожаров. На много десятков километров вокруг лесостанции, где жили отец и мать, все горело. Они оказались в кольце огня, и кольцо это день ото дня сужалось. Проехать на подводе было невозможно. Самолет, только на третий день прилетевший за обгоревшим отцом, взял на борт и беременную мать. До срока оставалось еще два месяца.Схватки оказались стремительными, и фельдшер санитарной бригады едва успел принять семимесячный плод. Ребенок был почти красного цвета — цвета пожара — и молчал. Ни крика, ни вздоха. Перепуганный молоденький фельдшер с цыплячьей шеей — ему бы довезти живыми лесничих, а тут еще эти преждевременные роды — смотрел на недышащего ребенка и залитую кровью роженицу и считал секунды. Одна, две, четыре… И в панике, сам не помня, что правильно, а что нет, спасает он или губит младенца, стал делать дыхание изо рта в рот. Через четыре минуты ребенок задышал. Его, с еще не разрезанной пуповиной, взяла мать, согревая не пеленками, которым в самолете взяться было неоткуда, а теплом своего тела.Много десятилетий спустя врачи-неонатологи докажут, что эти первые неразрывные с матерью мгновения земного пребывания в жизни человека главные. А тогда неразрезанная пуповина и за ней последовавшее нарушало все каноны советского акушерства и педиатрии. Молоденький фельдшер панически боялся докладной. А мать прижимала эти два килограмма, обвивала всем своим существом и наполняла его жизнью сразу через два протока — через грудь и неразрезанную пуповину.Лет пять назад, побывав с представительной делегацией в знаменитой лондонской гинекологической клинике, славящейся спасением самых безнадежных младенцев, он понял, что его самого спасла неопытность фельдшера. Приди он в свет по всем правилам советских родильных учреждений 1932 года, с немедленным купанием младенца, изоляцией его в отдельной палате, он мог не прожить и дня. Но, со всех сторон защищенный от этого горящего неба материнской любовью, он смог выжить. И жить. Только невольно вздрагивал каждый раз при виде открытого огня. Жена попробовала соорудить на даче камин — престижно, все так делают, и он перестал приезжать на дачу…Мама вольно или невольно учила его любить весь мир, каким бы жестоким он ни выглядел. Жестокость есть результат недолюбленности. Когда его, четырехлетнего, подрал подобранный отцом волчонок, промывая спиртом раны и вытирая с его щек слезы, мама приговаривала:— Ничего, сыночка, до свадьбы заживет. А волчонок, он не виноват, его пожалеть надо. Без мамы рано остался, оттого и озлобился.Мать, конечно, знала, что зол волчонок не от бесприютности, а по природе своей. Но это вечное материнское — пожалей обидевшего, помоги предавшему, сумей разглядеть хорошее в плохом — вошло в подсознание и спасало не единожды. В интернате нахальный Свирька, рослый увалень, заставлявший пятиклассников отнимать еду у первоклашек, обрекал мальчишек в их первую школьную осень жить впроголодь. Гриша вместо слез и злости внимательно разглядывал, пытаясь понять, почему Свирька такой. Может, он, как тот волчонок, рано без матери остался или от своей стаи отбился, а к другой прибиться не смог. Вот и насаждает здесь законы стаи, мечтая провозгласить себя вожаком. По ночам, когда живот пучило от голода, Гриша все же мысленно жалел Свирьку. Он сам на каникулы поедет домой, и мать напечет ему пирогов, а у Свирьки, может, этот отнятый у малышей кусок хлеба и вся радость. Жалко Свирьку.В один из дней, не дожидаясь налета старших мальчишек, Гришка взял свою порцию и сам понес Свирьке:— На, поешь!— Чё, спужался, малой? — Свирька глядел нагловато, но растерянно.— Нет, тебе нужнее, ты же быстрее сейчас растешь. Мама говорила, что растущему организму требуется усиленное питание.— Ишь, грамотный нашелся, я те…Свирька выбил из рук протянутую миску с Гришкиной порцией. Вязкими комками каша падала на пол. Директриса, которой кто-то из Свирькиных прихвостней немедленно доложил, что первоклашка едой разбрасывается, наказала, построила класс и вывела Гришку перед линейкой, распекая за такое отношение к еде и требуя объяснить причины и назвать соучастников.— Голода вы не знали! Страна вас бесплатно кормит, учит. Только в советской стране стало возможным… А вы нарушаете принципы социалистического общежития!Гришка молчал. Директриса заявила, что лишает его ужина и завтрака на всю неделю и надеется, что, когда придет время принимать Гришку в пионеры, этот проступок ему припомнится. Гришка молчал и жалел теперь уже директрису — ну что у нее есть в жизни? Ни мужа, ни детей. Живет в комнатушке здесь же, при интернате. Некуда ей отсюда податься.Ночью, не в силах заснуть от голода, ворочался с боку на бок и услышал, как в их спальню младшеклассников кто-то крадется. Узнав силуэт долговязого Свирьки, Гришка прикрыл веки поплотнее и замер — сейчас бить будет. Но пацан, пошелестев около Гришкиной тумбочки, исчез. А Гришка, переждав минуту-другую, нащупал два куска хлеба и кусок рафинада и, почти не разжевывая, проглотив хлеб и затолкав в рот сахар, со счастливой улыбкой заснул. А утром нашел в тумбочке еще и порцию остывшей каши. И директриса приходила?Детство его делилось на две неравные зоны — лесничество, где круглый год жили отец и мать и куда ему был открыт путь на каникулы, и интернат в райцентре, где приходилось жить весь учебный год. Родители хотели большую семью, но после тех родов в воздухе мама не могла иметь детей, а отец после пожара год от года слеп, что несколько позднее не пустило его на фронт и окончательно заточило в лесничестве.Интернат был противоположностью дому и лесной вольнице. Чтобы выжить, надо было жить чем-то другим, выходящим за пределы этих грязно-синих коридоров, спален и классов. «Другим» стали книги. Забиваясь после уроков в школьную библиотеку, он убегал в другой мир, почти столь же прекрасный, как и его лес, и возвращался в реальность только к отбою. Даже в качестве пионерского поручения он попросил для себя работу в библиотеке, подклеивание порванных книг, заполнение формуляров, проведение диспутов.Однажды, вскоре после войны, на его долю выпало почти книжное приключение. Пришла телеграмма, что тяжело больна бабушка, жившая недалеко от порта Ванино. И они с мамой собрались в дальний путь.О бабушке Гриша дотоле не слыхивал. Пока ждали поезда, мама тихим шепотом рассказывала, что бабушка потомственная дворянка. «Из рода Абамелеков, одной из ее прапрародственниц посвящал стихи Пушкин!» В семнадцать лет бабушка повстречала дедушку, блистательного молодого военного инженера, и убежала с ним из дома. Вслед за ним семья скиталась из Крыма в Одессу, потом в Ванино, где дедушка работал в порту. На вопрос, где дедушка теперь, мама не ответила, только слезы потекли по лицу. Не ответила мама и на вопрос, почему не рассказывала о бабушке прежде.Бабушку они не застали. Даже на похороны не поспели. «Лагерь так просто не дается», — сказал старший мамин брат, седой, ссохшийся, на вид глубокий старик, больше похожий на маминого отца, хоть и бывший всего пятью годами старше ее. И Гришка ничего не понял — какой лагерь, почему не дается? И почему, выпив, плачущий дядька благословлял «богом забытое лесничество, которое спасло хотя бы вас».Дом дядьки, в котором они прожили две недели, стоял невдалеке от узкого залива. Хочешь купайся, хочешь заячью капусту на скалах рви, хочешь крабов и чилимов лови, мать или тетка дома сварят — вкуснотища! Это тебе не интернатская похлебка или каша. Ловить чилимов и крабов научил Гришку дядька и, рассказывая о премудростях крабьей ловли, мимоходом заметил:— Фрегат «Паллада» здесь затоплен, не слыхал?У Гришки, в эту зиму за две ночи прочитавшего морские дневники Гончарова, перехватило дыхание. Как — здесь затоплен? Прямо здесь?!— Да, здесь, в Постовой бухте, только в ту пору была она Константиновской. Они ж в кругосветку собирались, но, пока к японцам плавали, Крымская война началась. С одной стороны англичане и французы, с другой — североамериканцы, союзники англичан. «Паллада» тогда экспедицию Путятина высадила, и Гончаров возвращался в Петербург по суше через Якутск и Иркутск. Две зимы фрегат простоял здесь, в бухте, скованный льдами, и в конце января 1856 года было приказано затопить его, чтобы не достался врагу. Корму взорвали, и фрегат лег на грунт.Никогда еще тайна любимой книги не оказывалась так близко. И, вглядываясь в мелкую рябь залива, Гришка думал, что где-то далеко есть страны, в которых живут такие же мальчишки, как он, Гришка, которые так же, между прочим, открывают для себя милую сердцу Д'Артаньяна Гасконь или Патагонию, куда привел корабль с детьми капитана Гранта Паганель. А мир не так уж велик, если везде найдется место, где великое кажется близким, далекое доступным. Надо только добраться до этих мест.По возвращении домой ему повезло еще раз. После вольности жизни у залива с затопленным на его дне знаменитым фрегатом интернат казался еще невыносимее. Но Гришка открыл для себя небольшой добротный дом старой постройки в нескольких улицах от интерната — районную библиотеку. Просиживая здесь все время после уроков, он заметил часто приходящего старичка в старомодном пенсне. Библиотекарши звали его Николаем Андреевичем и почтительно кланялись при встрече.Одна из сотрудниц, пышногрудая Марина, как-то после ухода старика рассказала, что прежде и старый деревянный дом с резными окнами и непохожим на остальные дома фасадом, и старые книги в переплетах с золотым тиснением — все это принадлежало старику, который был правнуком одного из сосланных в эти края декабристов. В начале 20-х только принадлежность предка к первому по классификации вождя этапу революционно-освободительного движения спасла старика от расстрела. Но дом экспроприировали, переселив бывшего владельца в тесную каморку на окраине, куда не поместилась бы и малая часть его огромной библиотеки. Старик передал книги городу, попросив открыть в бывшем его доме публичную библиотеку. А сам лишь изредка заходил поглядеть на отсвет прежней жизни.С виду старый дом не выглядел большим. Дом как дом. И только когда Гришка заметил, что рояль скромно пристроился в уголке комнаты, он смог мысленно подсчитать, во сколько раз эта комната больше той, в которой он спал еще с тридцатью мальчишками. За столом, где ныне занимались посетители читального зала, некогда по праздникам рассаживались гости. Позднее старик рассказал, что в день Илюшиных крестин за этим раздвинутым столом легко уместились семьдесят восемь человек.В углу за столом притаился буфет. Посуду в нем давно сменили книги, но несколько бокалов на тонких ножках так и остались за стеклянной дверкой. На бокалах был витой вензель «А» и римская цифра «один». Бокалы были жалованы одному из предков старика от имени императора Александра Первого, и каждый из сосудов вмещал три литра вина.Теперь они стояли в уголке безразмерного буфета, храня свои тайны. И можно было только фантазировать, кто и когда пил из них — предок-декабрист поил друзей на тайных встречах Южного общества, разбавляя пьянящие идеи Пестелевой «Конституции» живительной влагой вина, или адмирал Колчак, забирая с собой из этого дома Ильюшеньку, делал несколько глотков «на счастье»…Мальчишкой Гришка не мог до конца оценить степень собственного везения. Пометив все книги штампом «Первая народная библиотека Ленинского района», наротдел образования почти забыл о ее существовании, лишь периодически присылая новые работы товарища Сталина и массовые издания книг советских литераторов.Для книг новых классиков освобождали наспех сколоченные полки и старые дубовые шкафы в главном зале, некогда служившем в семье старика гостиной. А вытесненные новой литературой старые книги сносили в кладовые — бывшие спаленки и комнаты прислуги. Кому в пылу революционной борьбы могли потребоваться выписанные некогда из Вены «Толкования сновидений» доктора Фрейда или изданные в 1849 году в Мадриде записки Антонио Пигафетты о кругосветном путешествии Магеллана.В этих пыльных кладовых можно было строку за строкой глотать «Подорожник», никому не признаваясь, что читал стихи той, которой посвящено постановление ЦК, громко зачитанное директрисой в школе, и воображать себя маленьким лордом Фонтлероем, по старой английской книге постигая иную манеру поведения и иной образ мысли.Потом, лет тридцать спустя, когда после одного из больших и не слишком напыщенных приемов в советском посольстве в Париже друзья увезли его в гости к Марине Влади, он сказал Высоцкому, что его песня про «нужные книжки ты в детстве читал» — это как раз про него, про Гришку.Вошедший в доверие всех библиотекарш тощий мальчишка из интерната скоро был допущен в святая святых — в кладовые. С полудня до вечера он продолжал глотать книгу за книгой, еще и прихватывая пару книжек с собою в интернат на воскресенье. По найденному здесь же самоучителю юноша разбирал особенности английских идиоматических выражений (Диккенс в библиотеке оказался только на английском). Не понимая многое из того, что написал великий романист, мальчишка рылся в словарях, когда на плечо легла тяжелая рука…— Редко кто доходит до таких книг ныне. Все больше «Как закалялась сталь» штудируют. У юноши революция отобрала здоровье и глаза, а он, слепой, продолжает воспевать свою палачицу — чудны дела твои, Господи!Насчет романа Островского Гриша благоразумно смолчал, сам только что получил в школе «отлично» по сочинению на тему «Образ Павла Корчагина», но разговор о Диккенсе охотно поддержал. Поговорить о туманном Альбионе с тем, кто там был, казалось немыслимым. Гришка расспрашивал старика, который ездил в Лондон в начале 10-х годов, и все не верил, что можно было так просто купить билет сначала на поезд по Европе, потом на паром от Кале до Дувра (путь мушкетеров, следовавших за подвесками королевы!) и приплыть в Британию. Советскому мальчишке сие казалось невозможным.Николай Андреевич стал учить Гришу языкам, рассказывать об истории, естествознании, обо всем, чему его самого учила бабушка, урожденная княгиня Лопухина. Рассказал и о том, что в этом самом доме останавливался на ночлег возвращавшийся из путешествия на фрегате «Паллада» Гончаров. Отец старика, сам тогда еще бывший юнцом, хорошо запомнил его сетования по поводу разыгравшегося в пути геморроя. Гришка был несказанно удивлен — как так, фрегат «Паллада», экспедиция адмирала Путятина, и вдруг геморрой! Но для старика история и литературная классика не были чем-то далеким и книжным.— И что такое этот ваш Гончаров! Его вальяжный Обломов мне никогда не нравился. Ma tante Александрин, кузина моего отца, сказывала, что видела, как Гончарова портретировали в фотографии Левицкого для группового снимка редколлегии «Современника». И очень Иван Александрович ей тогда не приглянулся. Как бишь она его прозвала? «Рояль в чехле». Говорила, доха на нем была, в точности как чехол на рояле. Так она задолго до Чехова образ человека в футляре углядела.Но, даруя юноше невиданную для советского образования широту мышления, старик советовал не выказывать ее публично.— Власть не любит умных. Давит, как клопов. А тебе, Григорий, в Москву необходимо ехать, учиться надо. Но пока молод, надо учиться, сколько позволят. Дальше твоего леса все равно не сошлют…Добравшись до верхних полок старых шкафов, на одном из них Гришка нашел пробитый пулей навылет глобус. Когда дом старика экспроприировали, пуля попала в Испанию и вылетела из земных недр в районе Филиппинских островов. Гришка часами мог рассматривать таинственные загадочные названия на глобусе, отыскивая в энциклопедиях и других книгах подробности о загадочных странах. Ему казалось, что он может с закрытыми глазами пройти от Трафальгарской площади с колонной адмирала Нельсона до Вестминстера и найти общий язык с аборигенами, встретившимися Миклухо-Маклаю в его странствиях.Помимо невиданного для тех лет и тех мест образования, старик оставил Грише два наследства. Первым из них оказались адрес его троюродной сестры в Москве на Китай-городе и письмо к Анне Михайловне: «Она на первое время приютит и поможет».Вторым наследством была тайна. В дальней комнатенке, где в былые времена жила кормилица Илыошсньки нянька Еремеевна, старик, перекрестившись, подвел Гришу к тяжеленному дубовому шкафу. И, вынув с десяток томов занявшего всю верхнюю полку словаря Брокгауза и Ефрона, резким движением надавив на планку-подпорку, отодвинул заднюю стенку. В углублении оказался маленький тайничок: «Коли помру, считай это моим тебе завещанием. Только осторожен будь…» И так же быстро закрыл тайник и водворил на место тома.Старик умер незадолго до того, как Григорий на «отлично» окончил десятилетку.— Из бывших! — недобро хмыкнул кладбищенский сторож, забрасывая могилу. — Последний, поди, из бывших-то…После экзаменов, съездив в родное лесничество попрощаться с отцом и матерью, Гришка засобирался в Москву. Учиться. Отец на подводе вывез его до дороги и — нежданная удача — усадил на попутку. Развалюшка-полуторка ехала в райцентр. В кузове на соломе сидели три бабы.— Полезай, красавчик!— Гляди, Марусь, какого нам кавалера Бог послал! Как делить на троих-то будем?— Да ну тебя, Клавдия! Постыдилась бы! Сорок лет скоро, а все беспутство на уме!— И какое ж это беспутство. Само оно путство! Тольки попутить не с кем. Мужики поперевелнсь. Хромой председатель да одноглазый Венька на всех и швец, и жнец, и на п…е игрец!Клавдия громко расхохоталась.— Вот и ждем, пока у незабратых на фронт сопляков женилка вырастет.Она бесстыдно посмотрела мальчику в глаза.— Или уже выросла?!И, видя, что яркий румянец стыда заливает его лицо, захохотала пуще, оглаживая свои груди.— Ты с какого года, герой? — спросила другая тетка с раскосыми глазами.— Тридцать второго.— Хоть вас, касатиков, жизнь пожалела! Из тех, кто до двадцать шестого, у нас в деревне ни одного не осталось… А ты с лесничества будешь?Гришка сконфуженно кивнул. Шутки громогласной Клавдии повергли его в шок. Нельзя сказать, что к своим семнадцати годам он ничего не знал об отношении полов. Как-никак, рос среди зверей, и сей процесс казался вполне нормальным и обыденным. Но в школе, когда он в первом классе попытался что-то сказать про то, как жеребец покрыл кобылу, молоденькая учительница густо покраснела и ответила, что это не тема для обсуждения советским школьникам. Стыдно!Так мир еще раз разделился надвое. В книгах, зарывшись в которые он вел свое истинное существование, шла жизнь, полная здоровой чувственности и возвышенной любви. В ночных грезах он вместе с Жюльеном Сорелем по веревочной лестнице лез в окно Матильды де ля Моль, и вместе с ее предком тем же путем проникал в спальню Маргариты Валуа. В книгах Фрейда он разбирал природу собственной гиперсексуальности, но от этого не становилось легче уживаться с ней. Одноклассники, проделав дырку в стене в девичью уборную и разглядывая возникающие из плена рейтуз ляжки девчонок, дрочили на переменках в туалете, но его самого прелести худосочных ровесниц почти не волновали. Куда там пахнущим сеном и навозом деревенским Джульеттам до веронского прообраза. Зимними ночами в спертом воздухе мальчиковой спальни стоял стойкий пряный запах спермы, проливавшейся во сне на все тридцать коек, не исключая и его собственную.Из рассказов пацанов, живущих не в лесном отшельничестве, как он, а в деревнях, он знал, что большинство девочек выходит замуж в первый же год после школы. Напуганные тяготами безмужицкого хозяйства, они боятся, что, если промедлят, женихов не достанется — измаявшиеся без мужиков бабы не обращают внимания, что подрастающие мальчишки годятся им в сыновья.Клавдия и Маруся сошли в Выселках. И, выбираясь из кузова грузовика, подмигивали ехавшей до райцентра подруге:— Все счастье одной Нюрке привалило!Растянувшаяся на соломе Нюрка за всю дорогу до Выселок не проронила ни слова. Гришке она показалась старой. Потом, украдкой присмотревшись, он заметил, что женщина не так стара, как измучена.Нюра Поликарпова была солдатской вдовой, весной сорок второго оставшейся с тремя голодными детьми и еще одним не родившимся, и было Нюре всего-то тридцать два года от роду, только последние восемь лет ее безмужней жизни год за три шел. На загорелом лице еще почти не было морщин, а крепкие груди настырно выпирали из-под цветастой кофты. Но глаза были матовые, как погашенные фонари.Летняя жара размаривала. На Нюркиной груди выступали капельки пота, скатывающиеся в ложбинку выреза, и Гриша не мог заставить себя не следить за этими капельками и мысленно продолжал их путь.Летний дождь начался внезапно и бурно. Гриша растерянно посмотрел на новый, справленный родителями костюм, надетый в дорогу, для того чтобы не помялся в узелке — даже самого захудалого чемоданчика, в который можно было бы уложить костюм, в их доме не нашлось.— А ну раздевайся! — скомандовала сообразившая, чем вызвана растерянность мальчика, Нюрка. — Костюм спрячем, а трусы намокнут, так можно снять потом — под штанами видно не будет.Повинуясь командам попутчицы, Гриша машинально стягивал и отдавал ей пиджак, рубашку, брюки, которые она, аккуратно складывая, прятала под куском брезента. Оставшись в одних длинных трусах, мальчик с ужасом заметил, как вздымается черный сатин. Скрючившись, он попытался скрыть столь внезапное проявление собственного мужского естества. Никакой дождь не осаживал напора плоти.— Ну, чё стушевался, герой. Так и надо! Дело-то молодое. Худо, кабы не стояло. Давай, иди лучше сюда, в соломе не так мокро.Величественным, как у молодой императрицы, движением руки она призвала Гришку в углубление в соломе, где сидела. Сама Нюрка оставалась в юбке и блузке. Стремительно намокавшая ткань прорисовывала темные соски, мягкие складки на животе, впадинку пупка и почти рубенсовскую линию бедер.Дрожа не столько от дождя, сколько от перевозбуждения, Гриша сел рядом с женщиной. И вмиг захмелел от острого запаха ее тела, смешавшегося с запахом намокшей соломы. В небе шли свои скачки, летевшие наперегонки с их грузовиком облака подстегивали своих небесных лошадей по бокам — давай, давай!Почти теряя сознание от столь неожиданной близости женского тела, Григорий прикрыл глаза. И почувствовал, как теплая рука коснулась его застывших пальцев и властно потянула его руку. Под пальцами оказалось что-то упругое и удивительно теплое. Не открывая глаз и боясь пошевелиться, мальчик ощутил ладонью, что его рука лежит на Нюриной груди.Он нагнул голову туда, где только что была его ладонь, лбом и носом отодвинув край намокшей кофты, прикоснулся губами к соску. Казалось, что он, изжаждавшийся, стоит перед колодцем, подносит к губам ледяное ведро и втягивает в себя эту невидимую миру субстанцию. И он уже не понимал, облил ли он себя влагой из привидевшегося ведра, взмок ли от неиспытанного доселе напряжения или это дождь покрыл мельчайшими капельками каждую из его пор.Женщина подвинулась к нему ближе, так что его разбухавший член упирался ей в бедро. Одной рукой она гладила его по голове, как это в детстве, лаская, делала мама, а другой направила его бездельничающую руку куда-то вниз, в теплую восхитительную вязкость.Мир рухнул, исчез. Не было ни этой, сотни раз изъезженной и исхоженной дороги в райцентр, ни тряского разбитого грузовичка, ни ливня, ни облаков. Не было ни женщины, ни его самого. Не было мира. Ни в одной из своих ночных поллюций не испытывал он наслаждения, подобного этому. Космос и Вечность, Небо и Бездна сливались в Гришке Карасине, семнадцати лет от роду, познающем свою первую, такую фантастически прекрасную жизнь.Все оборвалось так же внезапно, как и началось. Мерно трясшийся по ухабам грузовик, будто подвыпивший интернатовский дворник, вдруг завилял из стороны в сторону и резко встал как вкопанный. Одноглазый дворник Панкрат в таких случаях падал замертво лицом в громадную лужу на улице Коминтерна, не пересыхавшую даже в жару.— Еба на! Ось полетела!Резко оттолкнув мальчишку и заправив грудь обратно в блузку, Нюрка вскочила на ноги и, натягивая трусы, свесилась за борт.— Чё случилось, Тимофеич?— Ось, ебеныть, полетела. Говорил же председателю — новая ось нужна! А он все — после посевной, б.., да после уборочной! П….ц всему делу венец! Доездились! Вылазьте и дуйте в райцентр, в МТС! Пусть тягу высылают!Гришка лежал на грязной соломе со спущенными до колен трусами и опавшим членом, снизу смотрел на синие вздувшиеся вены на ногах вмиг ставшей такой некрасивой Нюрки и чувствовал, как по щекам катятся слезы. Космос прервался.— У тебя кроме костюма чё попроще есть, а то штаны по грязи замажешь? — спросила Нюра и скомандовала дальше: — В райцентр тебе идти. У меня ноги хворые, вишь какие. Не дойтить.

Библиотекарши собрались провожать любимчика в дорогу. После проводов Гриша попросил на ночь остаться в библиотеке, объяснив, что к экзаменам много чего выучить надо, а времени до отъезда не осталось.Замкнув на тяжелый засов дверь, погасив свет, чтоб с улицы не было видно, что в библиотеке кто-то ночует, он сидел в методкабинете — бывшей хозяйской спальне — и, растирая глаза руками, пытался представить себе, как здесь все было. Николай Андреевич в этой спальне с молодой женой. Не всегда же он был стариком, в старомодном сюртуке, каким знал его Гриша. Здесь Николай Андреевич, наверное, познавал тот Космос, к которому сегодня ему, Гришке Карасину, позволили чуть прикоснуться, но не пустили дальше.Подумав о старике, Гриша вспомнил про тайник в комнате няньки. С огарком свечи пробрался он в бывшую комнату Еремеевны. В тайнике за Брокгаузом и Ефроном лежал сверток в батистовом платке. Фотографии маленького Ильюшеньки на деревянной лошадке у рождественской елки. На том же фоне все семейство — сам Николай Андреевич, еще совсем не старый, но с чуть седоватыми бакенбардами, в кителе инженера связи, его супруга, с уложенной вокруг головы косой и удивительно печальными глазами, Ильюшенька у нее на коленях — и витой вензель в углу «Фотографическая мастерская братьев Бриль, 1896 год». Другой снимок: Илья, выросший и возмужавший, в военной форме, и дата — 1915 год. Полустершаяся записка: «Прости, Господом молю, прости меня! Но после гибели нашего мальчика мне незачем более жить».Здесь же, рядом с фотографией и запиской, лежали дивной красоты кольцо, серьги с подвесками, колье с неведомыми сельскому мальчику голубыми камнями. Наследство аббата Фариа.Кольцо пришлось продать на станции — иначе до Москвы было не добраться. В железнодорожной сутолоке у мальчика вытащили все с таким трудом скопленные матерью деньги, и только стариковский платок, оставшийся в кармане на том боку, на каком он спал, позволил двигаться дальше. Толстая цыганка, к которой отвела служащая станции, лениво взглянула на протянутое ей кольцо, и по вспыхнувшему недоброму блеску в глазах Гриша понял, что отдает вещь даже не за сотую долю истинной ее цены.— Еще есть? — жадно спросила цыганка, которая только что вообще не собиралась ничего покупать. Теперь, почуяв невиданную добычу, она хотела забрать все, что можно.— Не-ет, — неумело соврал Гриша, — все, что осталось от бабки. Остальное в войну проели…— А это уцелело?— Мать берегла, чтоб мне в Москву учиться уехать, — краснел юноша. Цыганка пугала. Но, вспомнив мамино поучение — любого человека надо пожалеть, понять, почему он вырос таким злым и жадным, а не добрым и щедрым, Гриша мысленно представил себе эту противную бабищу в засаленных юбках, от которых несло потом и еще чем-то противным, маленькой девочкой. Подкинули девочку в табор (при всех цыганских причиндалах и приговорах внешне тетка на цыганку не больно-то походила) и вырастили, навязав чуждые ее крови обычаи и условности. Вместо этой противной, грозящей обмануть, обобрать тетки перед глазами была крохотная девочка в кружевных пеленках, в плетеной корзинке подброшенная к цыганской кибитке.Откуда эти романтические бредни взялись в голове, не понять. Но в самой атмосфере цыганского жилища вдруг что-то неуловимо изменилось— Не примут, — процедила цыганка неожиданно усталым и добрым тоном. И в ответ на его недоумевающий взгляд пояснила: — Бабка-то, по кольцу видать, из бывших. С такой анкетой куда тебе…Но деньги дала. Больше, чем Гришка мог рассчитывать. А служительница, которой Гриша сунул сотню (может, и пожалел бы давать так много, да цыганка все сотнями дала), почти бегом выводила его из барака, где жила станционная госпожа Гобсек.— А тетка эта на настоящую цыганку не больно-то похожа, — робко сказал Гриша, когда опасные темные барачные закоулки остались позади.— Поди ее пойми. Называют все цыганкой, девки гадать к ней ходят, а сколько себя помню, на одном месте живет, не кочует. Мать моя, покойница, царство ей небесное, говорила, бабы давным-давно на базаре чесали языками, что цыгане ее в детстве украли, а сама она была дочкой каких-то важных господ. Ну и времена были, прости Господи, страх один… — пролепетала железнодорожница, тихонько крестясь, будто нынешние времена казались ей раем.Спрятав Гришу до отхода поезда в каморке золовки, ночью она через дальние пути отвела парня на вокзал и усадила в вагон.— Ты, мальчик, осторожненько. Упаси тебя Бог еще где-то на станциях что-то менять.— Да нет же у меня больше ничего, — отнекивался Гриша, но тетка лишь ухмыльнулась и перекрестила непутевого мальчишку — свой такой погиб под Могилевом.Служительница принесла билет в спальный вагон. «Других билетов даже для своих, станционных, не было. Да и спокойнее тебе будет, шваль в спальном не ездит. А дорого, оно, конечно, дорого, но все лучше, чем опять с пустым карманом на соседней станции оказаться!»В одном купе с ним ехал Ильинский, сотрудник МИДа, возвращавшийся из Китая. Трех суток непрекращающихся разговоров с ним хватило Гришке, чтобы увериться, что единственное, чем он хочет заниматься, это дипломатия. В мыслях он уже видел себя Талейраном. И невозможно было понять, от чего перехватывает горло — от предощущений или от острого перца, которым Игорь Сергеевич обильно посыпал курицу: «Привычка от Мексики осталась. Там без перца чили угроза желудочных инфекций возрастает многократно».Игоря Сергеевича на вокзале встречали жена с дочерью. «Аллочка тоже в этом году окончила школу. Готовится поступать в университет». На сибирского школяра с постыдным узелком в руках в перешитом из отцовского шевиотовом костюме столичная барышня даже не взглянула.Ильинского встречали на автомобиле — роскошной сияющей «Победе» из мидовского гаража.— Довезем тебя до твоих знакомых, чтобы не потерялся ты в первый же день в столице. Куда тебе, говоришь?Гришка вытащил из-за пазухи письмо, написанное стариком еще года полтора назад, и прочел адрес.— Ничего себе! — присвистнул Игорь Сергеевич. — Родственники у сельского юноши, прямо напротив ЦК!Гриша хотел сказать, что это совсем не родственники, точнее, совсем не его родственники, но горло перехватило. Он почувствовал, что Аллочка впервые посмотрела на него изучающе, словно просчитывая что-то в уме.Вечной ручкой с золотым пером Игорь Сергеевич быстро написал в блокноте номер телефона: «Б 1-44-12».— Понадобится помощь, звони! Может, с Аллочкой погуляете, она Москву тебе покажет. Да? — обратился он к дочери, но не получив ответа, напутственно похлопал паренька по плечу: — Не тушуйся! Задатки у тебя великолепные. Главное, не скрывай их!«Победа» поехала дальше по направлению к Политехническому музею, а Гриша остался стоять на тротуаре, робко осматривая все вокруг.— Ты, хлопец, к кому будешь? — спросил дворник. — Туточки просто так без дел стоять не велено, вмиг заберут. Али не знаешь, что напротив!Дворник помог найти нужный подъезд и, посадив в лифт, на котором Гришка прежде никогда не ездил, пояснил:— Жми на последнюю кнопку и не пужайся. И дверь, пока доверху не дойдет, не дергай, застрянешь, а лифтер нонче спьяну еще не пробудился.Тяжелый железный лифт, подрагивая, миновал этаж за этажом. И мальчишке казалось, что он возносится в неведомое. Столь прекрасной и непривычной была жизнь в последние трое суток — спальный вагон, «Победа», эта огромная величественная площадь, лифт, везущий его куда-то вверх…— Он умер? — спросила открывшая ему дверь женщина, прочитав письмо. На вид ей было не так уж много лет, вряд ли она могла приходиться старику сестрой, пусть даже троюродной. — Так прервется весь род. Мама тоже умерла. Это письмо адресовано маме, но…— Простите, — пролепетал Гриша, поднимая со стоящего в углу комода свой постыдный узелок, — простите, я не знал. Я пойду…— Куда же ты пойдешь, и не думай! Николая Андреевича я не знала, не видела ни разу. Его ж прадед из декабристов был. А наша ветвь жила в Петербурге, это уже в 35-м мужа в Москву перевели, и нам с мамой и Петенькой пришлось переехать. Бабушка моя Александра после помилования участников восстания все звала своего кузена Андрея, отца Николая Андреевича, уезжать из Сибири, но… Знать бы, где от беды укрыться. У Николая Андреевича не стало Ильюшеньки, а у нас…Сын Татьяны Николаевны Петенька добровольцем ушел в ополчение осенью 1941-го и погиб здесь, под Москвой.— Такой же, как ты, был. Школу окончил, на исторический поступать собирался. Только-только учебниками обложился, а тут война…Войдя в комнату сына с незнакомым мальчиком, Татьяна Николаевна впервые за эти восемь лет почувствовала себя живой. Будто кто-то прервал жизнь тогда, летом сорок первого, а теперь вдруг позволил ей продолжиться стого же самого места, со вступительных экзаменов. И в жизни появился смысл — мальчик должен поступить в институт, должен выйти в люди. Приехавший сельский мальчик не был похож на Петеньку внешне и, конечно, не мог заменить ей сына, но он мог заполнить ту страшную пустоту, в которую превратилась ее жизнь.В первую ночь, которую Гриша провел в комнате Пети, где в полночь бой курантов доносился не из радиоприемника, а из открытого окна, в эту ночь она впервые за восемь лет была близка с мужем. Эта близость приносила ей радость боли и боль радости. И, как в былое светлое время, она снова в упоении шептала: «Тише! Тише! Мальчика разбудишь…» Жизнь продолжилась.Татьяна Николаевна и нежданно обретший прежнюю жену Павел Никитич не отпустили Гришу ни в какое общежитие. Напротив, уже через несколько дней прописали его временно, поднимая все связи и знакомства, чтобы сделать мальчику постоянную московскую прописку. Так первое наследство старика оказалось не менее весомо, чем наследство второе. Умолчав о проданном на станции кольце, Гриша счел благоразумным отдать остальные вещи из тайника своей нежданной приемной матери.Разглядывая сокровища, Павел Никитич вдруг сказал жене: «А ведь это колье и серьги, в которых твоя прапрабабка на портрете». Над огромным, похожим на отдельную комнату кожаным диваном с тяжелой дубовой спинкой и валиками по бокам висел портрет кисти кого-то из великих: перед столом с роскошными фруктами — арбузом, гранатом и виноградом — сидит девушка в платье с легкой накидкой, сквозь которую проглядывает колье, в ушах серьги, лежащие сейчас на ладони Татьяны Николаевны. На руке у девушки кольцо. То самое, что осталось у станционной цыганки.Ему оказалась впору вся Петенькина одежда, тщательно выстиранная, отглаженная и разложенная матерью по полочкам. И, надевая добротные рубашки, брюки, курточки, каких у интернатского мальчика никогда не водилось, Гриша чувствовал двоякое ощущение духоты и полета. Будто судьба отныне вменила ему проживать две жизни, свою собственную и Петенькину. Иногда по ночам ему становилось жутковато от взгляда своего двойника с фотографии над письменным столом. Словно он знал что-то такое и толкал Гришу туда — иди, ну, не будь нюней! Будь живым! Если бы я был жив… Но жить досталось тебе…Петенькин взгляд — открытый и чуть надменный одновременно — стал его диктатором. Петенька все глубже внедрялся в суть Гриши. И там, внутри, уже не был тем примерным мальчиком, каким представлялся по рассказам Татьяны Николаевны. Порой Гриша уже не мог понять, что из всего с ним случающегося было суждено в жизни Грише, а что Петеньке…Татьяна Николаевна, путаясь, сама того не замечая, часто звала его Петенькой, и через полгода его жизни в этом роскошном доме вдруг, страшно смущаясь, спросила, не мог бы он звать ее мамой. Старательно переучившись, он стал звать их мамой Таней и папой Пашей. Скороговоркой получалось Мамтань и Паппаш.Уроки Николая Андреевича не прошли даром, да и заинтересовавшийся юношей Ильинский подсобил. Григорий с легкостью поступил в Институт стран Азии и Африки и скоро стал лучшим студентом, умудряясь за один семестр слушать лекции сразу на нескольких факультетах и сдавать экзамены вперед.Последний раз он видел родителей летом перед последним курсом. Отец почти полностью ослеп, лесничество оказалось ему уже не под силу. Мать решила везти его к своему брату, в Совгавань, где мальчишкой Гришка замирал на берегу залива, на дне которого лежал затопленный фрегат «Паллада».Московские «родители» дали денег, чтобы мальчик мог съездить повидать отца и мать, помочь им с переездом. После Москвы, близости Кремля, организованных Ильинским встреч с Аллочкой и сумбурных вожделенных побегов за кулисы Большого театра к Зое лесничество и маленький райцентр с интернатом и некогда представлявшимся роскошным домом старика предстали теперь крошечными и ничтожными. Или это он смотрел на них Петенькиными глазами?Гришка уже отвык голодать. Ощущать легкий голод от завтрака до ужина ему, конечно, случалось и в своей нынешней сытой московской жизни. Но голодать до черных точек перед глазами, до острой рези в животе, так голодать ему не доводилось с интернатских времен. Татьяна Николаевна изо всех сил старалась, чтобы мальчик был накормлен-напоен, а в гостях у Ильинских домработница Феня, привечавшая худенького юношу, всегда норовила подсунуть ему что-нибудь повкуснее.Теперь же он вспомнил забытое чувство голода. Вспомнил и ужаснулся. Ужаснулся тому, что оставляет родителей в этом голоде, — слепой отец не мог уже ничего, и надежды, что даже при помощи дядьки мать сможет обеспечить нормальную жизнь им двоим, не было. Гришка понимал, что сыновний долг велит ему остаться и помочь. Но ужас перед серостью, нищетой этой жизни и страх потери большого пути, который должен был вывести его в другой мир, оказался сильнее. Поселившееся в Гришке его второе «я» легко убедило его «я» первое — наивное и искреннее, что, получив специальность, он сможет куда как лучше помогать родителям. А пока в Москве он пойдет по ночам разгружать вагоны и будет посылать в Совгавань переводы. Надо только поскорей уехать…И он уехал. Но до ночных разгрузок не дошел. В первый же вечер побежал в Большой — Зою ввели в «Лебединое»…В торжественно-парадной роскоши Большого честная бедность Совгавани казалась нереально далекой. А он сам, уже не интернатский зачуханный увалень, а будущий дипломат, день ото дня проявляющий в себе скрытый до поры до времени лоск и шик, в мечтах увозил Зою в далекий Шанхай, тот самый, где модный ныне Вертинский когда-то пел про лилового негра и притоны Сан-Франциско…Зоя манила. Тонкая, хрупкая, строгая. Не позволяющая ничего лишнего и дарующая так много. Их долгие, мучительно долгие поцелуи в ее парадном казались Гришке прелюдией к совершенству. Началом чего-то упоительного. В идеальных мечтах похожего на тот Космос, что едва не догнал его в раздолбанном грузовике на проселочной дороге из лесничества. Он знал — еще немного, и это случится. И это знание было важнее свершенности. Ведь ожидание счастья важнее самого счастья, считали штудируемые им теперь древние китайские философы. А пока после томительных расставаний в Зоином парадном по ночам он с упоением стыда мастурбировал под доносящийся из соседней комнаты ставший уже привычным шепот: «Тише! Тише! Мальчика разбудишь…»Едва дотерпев до антракта, Гришка нырнул в известную ему тайную дверцу и через выверенные две с половиной минуты плутания по закулисным катакомбам и лабиринтам рванул на себя знакомую дверцу гримерной. И замер.Развалившись в красно-золотом кресле, сидел тот, чей портрет Гришка нес на последней майской демонстрации, ликуя в душе, что ему дано воочию увидеть на трибуне Мавзолея оригинал. Теперь оригинал, прикрыв глаза и вцепившись толстенькими пальчиками в белокурые локоны девичьей головки, совсем не по-мавзолейному пыхтел и повизгивал. А над его расстегнутой ширинкой язычком орудовала Зоя…Чья-то рука схватила Гришку за шиворот и выволокла наружу. Запоздавший службист с выражением ошалелого ужаса в водянистых глазах приложил палец ко рту — молчи! Жить хочешь — молчи!На долгие годы не вид склонившейся над правительственной ширинкой Зои, а смесь ужаса и равнодушия в водянистых глазах службиста стала для Григория тяжелым, тщательно загоняемым в подсознание наваждением.— Как, Григорий Александрович? Пройдемся до тренажеров? — спросила возникшая на пороге Лилия Геннадьевна. — Владимир Платонович будет через несколько минут. Выясняет, когда ему стол вернут.В коридоре суетились рабочие, в выправке и чистеньких спецовках которых чувствовалась принадлежность к определенному ведомству.— Неужто со столом и опиравшегося должны вернуть? — пошутил Григорий Александрович. — Суета, как перед прибытием британской королевы.Лиля шутку не поддержала. Напротив, посмотрела как-то странно. Выражение презрения и ужаса в бесцветных водянистых глазах…Стоп!Конечно. Те же глаза и то же презрительно-перепуганное выражение, как у службиста за кулисами Большого.Просто совпадение. Или дочь? По годам вполне складывается. Но где-то он видел эти черты и потом. Только где? Что-то вертится в голове.— Британская не британская… — Лилия помялась. — Впрочем…— Что-то случилось?— Нет, то есть… Владимир Платонович, если сочтет нужным объяснить… Но вам лучше бы знать…Лилия Геннадьевна, решившись, перешла на шепот.— Азиатская диктаторша в Москве.Ими!Ну конечно, Ими! Ее дворец. Познакомивший их посол и посольский советник с выражением того же презрения и ужаса, да еще, может быть, восхищения перед заместителем министра, остающимся на ночь во вражьем стане…Как он тогда не вспомнил этот взгляд! Ведь у советника было лицо того давнего постаревшего службиста, вытащившего его за шкуру из гримерной и тем самым спасшего жизнь ему и себе. Как же была его фамилия? Ведь он тогда, по дороге во дворец Ими, еще подумал, что фамилия схожа с фамилией какого-то персонажа у Толстого. Курагин? Что-то близкое. Кураев. Да-да. Советник Кураев, он так и представился тогда в посольстве. На лацкане белого халата Лили значилась вычурная фирменная вышивка, на которую он прежде не обращал внимания: «Кураева Л.Г.».Осознать все сказанное Лилей и вдруг понятое им самим он не успел. Дверь распахнулась. Несколько незнакомых ребят с выправкой охранников из «девятки» одну за другой стали вносить огромные корзины алых роз.Следом, когда влажный аромат цветов уже заполнил его номенклатурную палату, на пороге в сиянии расшитого драгоценностями платья появилась Ими. С коробкой конфет в руках. На коробке красовалось ее собственное изображение.«Передачка для больного. Придется теперь Мельду еще и съесть», — подумал Григорий Александрович и понял, почему его столь скоропалительно упрятали в больницу. И почему такого посещения ему не простят.