Глава III. Кружева искушения от Госпожи

Сколько не убегай, всегда вернешься в исходную точку, лучше загляни страху в глаза.

Свет от свечей переливается в маленьком камушке, одиноко лежащем на полу. Отстранившись от гвардейца, пытаюсь доползти до амулета. Кажется, если я его надену сейчас, все будет в порядке и вернется на прежние места. Хватаю свое иллюзионное спасение, трясущимися руками пытаюсь завязать на шее, позабыв о незастегнутом наряде и том, что буквально показала свой внутренний мир мгновение назад. Все ерунда по сравнению с амулетом... Поднявшись, Целестин отряхивает строгие черные брюки и медленно подходит, не выражая никаких эмоций.

– Больше нельзя терять время, – он протягивает руку, в глазах сопровождающего остается отвращение. – У меня свои причины сохранить твою... тайну.

Все же решаю принять его помощь, исход помощи от матери даже рассматривать не стану. Оперевшись на кисть гвардейца, пытаюсь встать. Темнота на секунду поглощает глаза, а голова кружится, но Целестин помогает удержать равновесие. Из-за разницы в росте сейчас я смотрю на его сухие губы и скулы, которые становятся острее под напором желваков. Подойдя сзади, гвардеец убирает мои волосы в сторону, ледяные руки касаются спины в процессе застегивания платья. Сотни мурашек, подобно ручью, растекаются вслед за прикосновениями.

– Никогда не лги мне, – говорит он хриплым голосом около уха. – Не забывай, от меня зависит твоя безопасность и жизнь.

Маленький, остывший от моего тепла, камушек в серебряной оправе вновь оказывается на моей шее. Откинув копну волос назад, я поворачиваюсь уже в своем привычном облике и смотрю в глаза Целестина. Смелости не хватает его обнять, впервые за шестнадцать циклов приступ прошел без помощи эликсиров и настоек, пусть и таким, достаточно мерзким способом.

– Спасибо, – мямлю, не зная, как обернуть ситуацию вспять.

– Твоя лучшая благодарность – не встревать в неприятности, – направляясь к двери, отвечает гвардеец. – И почистить зубы. Дважды.

Оставаясь на месте, все еще пытаюсь понять, что произошло. Похрамывая иду в ванную комнату, расчесываю волосы и прокручиваю произошедшее снова и снова. Засунув щётку с зубным порошком задумываюсь, что же это за выгода такая и связана ли она с клятвенной сферой? Расправив новый наряд и прихватив сумку, берусь за дверную ручку. Лишь одно движение отделяет меня от новой жизни. Кажется, что Госпожа Судьба меня поджидает снаружи, нельзя ведь заставлять ждать.

– Милая, какая ты красивая, – восхищается бабушка, заставшая меня на лестнице. – Это платье тебе очень идет.

«Дураку все к лицу», – произносится голос матери в голове.

– Бабуля, а ты случайно не знаешь, где матушка? – подойдя ближе, шепчу на ухо.

– Она работает, тебе не стоит ее беспокоить. – Ведана суетится из кухни в столовую, продолжая усердно накрывать на стол.

– Ба, для чего такой пир устраивать, у нас будут гости? – интересуюсь, искренне не понимая, для чего все эти пиршества. В нашей семье запрещено поднимать тему об Отборе, и я совсем не знаю, что же подстерегает на первом этапе.

– По правилам, к нам должен заглянуть твой покровитель с гвардейцем. Но все зависит от того, в какой этап ты пройдешь и сколько времени понадобится. Ты уж постарайся побыстрее, всё стынет.

Помогаю бабушке раскладывать еду в красивую посуду, впервые узнаю, что мне предстоит пройти:

– Всего будет три этапа: на первом отбираются сиделки и, как ты любишь называть, ужин. На втором этапе отбираются невесты для лордов, генералов и прочих высших чинов, а вот на третьем этапе отбираются невесты для принцев и наложницы для овдовевших Старейшин, чтобы те наверняка смогли продолжить свой род.

– А каких девушек не допустят на второй и третий этапы?

– Тех, кто просто не вышел мордашкой, отправят в таверны.

«На ужин» – проносится у меня в голове.

– Или в служанки. Те, кто еще что-то умеет, будут сиделками, а вот если и внешность хороша, и навыков много, пропускают на второй этап. С третьим этапом все сложнее, там важны магические силы, родословная, манеры.

Впервые бабушка рассказывает так много о Великом Отборе. Чувства смешанные, но любопытство пересиливает.

– А что лучше не делать на Отборе? Быть тихой и не показывать свои силы, матушка говорила, что еще?

– Я не поддерживаю решение твоей матери, – переходя на шепот, бабуля продолжает: – Покажи себя как можно лучше, вдруг тебе повезет больше, чем Ирие. – Договорив, она глубоко вздыхает, мне даже кажется, что во взгляде бабушки метнулась тень сожаления.

– В каком смысле больше?

– Ты должна знать одну вещь, твоя... – Ведану перебивает резкий звук, будто открывающийся шлюз. – Время, милая, все расставит на свои места. Да прибудут с тобой силы Дракона.

– Нам пора, уже почти рассвет и лучше прийти раньше, – безэмоционально произносит подошедший Целестин, чей вид максимально серьёзен, его рука лежит на мече в ножнах.

– Отлично, раз мы верхом, куда деть сумку? – поднимаю выше свою сокровищницу, обращаюсь к Сти.

– С чего ты решила, что мы поедем верхом? Это первое. А второе, на данном этапе это тебе явно не пригодится. Оставь ее дома. – Ответив, гвардеец рисует едва уловимой энергией с помощью рук в воздухе невероятные магические шары, которые сливаются в один большой.

Поцеловав бабушку в щеку, подбегаю к Целестину и от волнения беру его за руку. Я делаю глубокий вдох, практически одновременно входим в портал. Яркий синий цвет безжалостно режет глаза, проникает в легкие и выжигает воздух. Рассудок вновь мутнеет, словно под маской Госпожи Судьбы находится ее старшая сестра – Смерть. Руки стремительно немеют, ноги дрожат, а тело и вовсе не слушается. В ушах гудит шум, голоса становятся все громче, вытесняя здравые мысли.

– Пугало, смотри на меня, – из многоголосого шума пробирается только один очень знакомый, но я все не могу его узнать. Кажется, с каждым вдохом тело все больше наполняется лавой.

– Фелиция, взгляни мне в глаза! – кричит Целестин, рык которого я уже начала узнавать. Его голос становится все громче, и когда приоткрываю взгляд всего на секунду, мне кажется, что смотрю в синие глаза из кошмара. Но через мгновение иллюзия рассеивается, и перед мной лишь черный, хмурый взгляд гвардейца. Видимо, от гипоксии мерещится ерунда.

– Дай угадаю, до этого дня ты не перемещалась через порталы? – Глубокий и спокойный голос Сти проникает сквозь туман боли, окутывающий меня.

Я поднимаю взгляд и фокусируюсь на его лице, но всё, на что я способна, — это просто кивнуть, чувствуя, как каждая клеточка моего тела отзывается на это движение тупой пульсирующей болью.

– Хорошо, слушай и не отводи взгляд. Сделай глубокий вдох, – слова парня звучат как приказ, но в них слышатся ноты заботы.

Я пытаюсь, правда пытаюсь. Но стоит мне сделать вдох, как боль становится ещё сильнее, пронзая лёгкие, и из горла вырывается глухой сдавленный звук. Я округляю глаза и хватаюсь за грудь. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Знаю, – гвардеец слегка наклоняется, внимательно глядя мне в глаза. – Делай вдох через боль. Хорошо, теперь выдохни. Смотри мне в глаза, не засыпай и дыши.

Он сам делает глубокий вдох, затем медленный выдох, как бы подавая мне пример. Его грудь поднимается и опускается в такт моей, и, к моему удивлению, мне действительно становится легче. Боль не уходит полностью, но её острые края сглаживаются, уступая место ноющей, но терпимой пульсации.

Смотрю ему в глаза – они такие глубокие, как тёмное ночное небо, я почти не замечаю, как сокращается расстояние между нами. Секунда. Ещё одна. Его губы накрывают мои. Это так неожиданно. Тепло. Нежное прикосновение. Внутри меня что-то вспыхивает, словно тысяча фейерверков, и я поддаюсь этому искушению, закрывая глаза. Мир вокруг на мгновение перестаёт существовать, и есть только эти тепло, аромат, мягкость.

Но потом мой мозг словно просыпается. Это... что происходит? Я резко открываю глаза и отталкиваю гвардейца. Моё лицо заливает краска, кажется, оно горит. Я жадно хватаю ртом воздух, пытаясь осознать, что только что произошло. Мой первый поцелуй нагло сворован беспринципным хамом. Моему возмущению нет предела!

– Ты... ты... ты, что делаешь?! – мой голос дрожит от шока и негодования.

Целестин усмехается, его глаза блестят.

– Зато задышала. Пойдём, пугало, – он легко поднимается с пола, на котором мы до этого сидели.

Стоп. Что? Ледяного пола? Я оглядываюсь. Только сейчас я замечаю, что под нами не просто пол, а гладкая прозрачная поверхность, сквозь которую пробивается тусклый мерцающий свет. Воздух вокруг кристально чист и пронзительно холоден, он проникает под одежду. Иней покрывает всё тонким слоем, искрясь в тусклом свете. Сейчас я прямо посреди... чего-то? Мозг пытается обработать информацию, но всё, что он выдаёт, – это одно сплошное оглушительное: «Что это было?!».

Я продрогла до костей, но лихорадочный румянец от поцелуя до сих пор горит на щеках. Мне бы сейчас по-хорошему нужно закричать на него или пощечину вылепить. Но в горле стоит ком. В конце концов, это не самое худшее, что могло произойти. Могло быть и хуже. Гораздо хуже. Целестин протягивает мне руку, и машинально хватаюсь за нее, чтобы подняться. Тепло его ладони обжигает сквозь перчатку.

Обернувшись, обнаруживаю вокруг себя невероятную красоту. Мы стоим в центральном коридоре напротив огромной лестницы, состоящей из разветвленных входов. Массивные ступени из дорогой породы дерева, ожидают новых гостей. В воздухе витают приятные ароматы, небольшие разноцветные цветы обрамляют перила. Множество не потухших свечей играют огоньками, словно приветствуя нас, а хрустальная люстра переливается в лучах рассвета.

– Понимаю, подобной роскоши ты еще не видела, но нам нужно торопиться, – уходя вперед, произносит гвардеец.

– Вообще-то видела, и не раз! – хмыкнув, спешу за сопровождающим.

– Во снах? – улыбнувшись, Сти краем глаза следит за мной.

– Почему же? Я расписывала стены во многих поместьях, но откуда тебе знать? Ты же судишь поверхностно, не по себе ли? – Пытаясь не запутаться в платье, медленно перебираю ступени, шаг за шагом. – А чей это дворец?

– Старейшины Бальтазара. Если повезет, будешь его служанкой.

Даже немного обидно, от того, что меня так низко оценили.

Парень ведет меня дальше, и я стараюсь не отставать, пытаюсь отвлечься от неприятного холода и неловкости, вспоминая рассказы бабушки. Она много рассказывала о Риверсайде – городке, расположенном в Драконьей Гавани. Им управляет Бальтазар, маг Земли I ранга, Старейшина, чьи знания и мудрость позволяют городку жить в гармонии с природой. Бабушка часто говорила, что благодаря холмистому ландшафту дома там имеют самые причудливые формы, что Риверсайд славится своими кривыми переулками, укромными двориками, открытыми для каждого. Она всегда восхищалась их садом, великолепным садом, который окружает усадьбы самых уважаемых жителей Бладистана.

Риверсайд знаменит своими театральными постоялыми домами и дворами, где можно увидеть представления высокого уровня. Туда съезжаются известные актеры и творческие коллективы, чтобы порадовать жителей города и гостей своими выступлениями. Я всегда мечтала увидеть это своими глазами. Мечтала... И вот я здесь, на пути к этому городу, но совершенно не так и не с тем, как представляла...

– В качестве невесты для симпатичного лорда не рассматриваешь меня? – выпаливаю, стараясь придать голосу легкость и даже награждаю его невинной, как мне кажется, улыбкой. Но, судя по его взгляду, получается у меня не очень.

Гвардеец оглядывает меня с ног до головы, задерживаясь взглядом на моем лице.

– С такой мордашкой, как сейчас, точно нет. – В его голосе сквозит насмешка. – А вот если снимешь это, – он указывает на амулет на моей груди, – Еще возможно.

– Я не буду его снимать... – начинаю, но тут же грубо вмешивается Целестин.

– Прислушайся к совету бабушки. – сухо выпаливает парень, схватив меня за руку, рывком тянет вперед, ускоряя шаг.

– Эй, полегче! – протестую я, пытаясь вырвать руку. – Куда мы так спешим?

Но он меня не слушает, продолжая тащить за собой по коридору.

Нежные небесные оттенки смягчают стены, а тончайшие золотые узоры, сплетенные в причудливые арабески, создают иллюзию роскоши. Интересно, насколько она показная и те же соответствует реальности? Сыты ли жители Риверсайда? Счастливы ли они под правлением мага земли?

В центре залы ожидания расставлены несколько кресел, обитых мягким, некогда, ярким ворсом. Сейчас же он выцвел, потеряв свою сочность. На стенах висят картины, даже сквозь плотные мазки красок видно, что полотна давно выцвели. Высокие мраморные колонны, устремляющиеся к потолку, создают впечатление монументальности и величия. Но даже эта величественная обстановка не может заглушить воспоминания о недавнем, болезненном перемещении. Живот неприятно скручивает отголосками портальной магии.

– Фелиция, быть может, вы присядете? – В голосе Целестина звучит непривычная официальность, и он жестом указывает на место рядом с собой. В глазах читается раздражение.

– Да, прошу меня простить, картины любопытные просто, – отвечаю, стараясь вспомнить все те светские манеры, которые всегда давались мне с таким трудом.

Медленно подхожу к креслу, стараясь двигаться плавно и грациозно, как учила бабушка. Внутри же все сжалось в тугой комок волнения. Нужно казаться уверенной и произвести хорошее впечатление. Но как это сделать, когда все тело дрожит от холода и напряжения, а в голове крутится лишь одно: поцелуй?

– Приветствую с открытым сердцем, господа. Я вас подслушал ненароком. – Вышедший словно из стены мужчина в строгом фраке медленно подходит. – Что вас зацепило в этих картинах, юная госпожа?

– Пламенно приветствую, господин. – Поклонившись, вновь встаю. – На первый взгляд, картины мертвы, но вглядываясь в мазки, можно почувствовать энергию. Увядающие цветы не отпускают свои лепестки, они умирают с ними. Каждый мазок словно наполнен болью и чувством потери. А на этой картине зимняя ночная стужа, но без метели и вьюг, мороз пронизывает холст, и кажется, время застигло в мгновении. А картина посредине словно пуста эмоционально, дебошир так напился, что не владеет собственными ногами, но вглядевшись, можно заметить две госпожи – Печаль и Скорбь, поглаживающие постояльца трактира. Похоже, этот господин надеялся отыскать на дне склянки способ прогнать навязанных гостьей, но у него не вышло.

– Как же вы поняли, что тут всему вина печаль, а уж тем более скорбь? – внимательно слушает и поглаживает отросшую щетину, интересуется незнакомец.

– Всмотритесь, в его руке сжата грязная шелковая лента, такие вплетают детям или женам, на пальце есть кольцо и одет хорошо, а значит, наше Чёрное светило очистило душу его дочери, господин. – Поклонившись вновь, склоняю голову и рассматриваю кафель.

– Вы весьма проницательны, юная леди, на Отборе этот навык вам пригодится.

Подняв морщинистыми тёплыми руками мою голову, он проводит тыльной стороной по щеке и шепчет, но я не могу разобрать, как бы не всматривались в его губы. Мужчина разворачивается и так же тихо уходит. А продолжаю смотреть на стену, словно заворожённая узорами, когда слышу резкий голос за спиной.

– Тебя что, не учили не разговаривать с незнакомыми мужчинами? — Целестин, мрачнее тучи, подходит ко мне и начинает отчитывать, но я словно в трансе. – Фелиция, ты вообще понимаешь, кто это был?

– Понятия не имею, — отвечаю, не отрывая взгляда от стены и не оправившись от произошедшего.

– Надеюсь, мне не придётся объяснять, кто такие химеры? – в его голосе слышится угроза.

– Нет, но... я думала, они выглядят иначе... – бормочу я, всё ещё пытаясь осмыслить увиденное.

– Ты, как никто другой, должна знать об иллюзионной магии. Каждый житель Бладистана скрывает свой истинный облик, – не унимается Целестин. Звонкая пощёчина обжигает щёку, приводя меня в чувство. – Повторяю, ни слова без моего разрешения.

Я хватаюсь за щёку, чувствуя, как она горит.

– А что, мне нужно было промолчать? Это ведь невежливо, — огрызаюсь, исподлобья глядя на гвардейца.

– Разговор окончен. Я говорю – ты слушаешь. Всё ясно?

Я молча киваю, подчиняясь его приказу, и сажусь в кресло рядом с ним. Спорить бесполезно. Да и, честно говоря, после пощёчины и осознания того, с кем я только что разговаривала, желание препираться как-то поубавилось.

– Фелиция Латебат, следуйте за мной, – вышедшая женщина средних лет кричит в пустую залу.

– Отлично, теперь он знает, как тебя зовут, – недовольно буркнув, протягивает руку Целестин.

1. Мертвые картины – это те иллюстрации, которые не наделены магией, детали на полотне не движутся и не содержат души художника.