Глава 25

На завтрак Майкл так и не пришел. Для Медисон это было одновременно облегчением и мукой ожидания. Она сидела как на иголках, каждый шорох и скрип заставляли её сердце подскакивать. Она боялась повернуть голову в сторону двери и увидеть, как та отворится, и войдёт он — холодный, молчаливый, с равнодушным взглядом.

Отец Майкла сидел напротив, погружённый в телефонные разговоры. Он говорил резким, не терпящим возражений тоном. Иногда его голос вырывался из тишины короткими репликами с едва уловимым раздражением.

Грегори бросил на Медисон быстрый взгляд и спросил:

— Как спалось? — затем вновь вернулся к разговору по телефону, будто ответ его совершенно не интересовал.

Медисон с усилием улыбнулась и пригубила чай. Она ощущала его взгляд всем телом, и ей казалось, что в нем мелькало осуждение.

Таллула суетилась вокруг, ставила приборы, поправляла салфетки, и всё это с вежливой и насквозь фальшивой улыбкой. Ее забота была лишь долгом, а не искренним состраданием. Каждый её жест казался контролируемым, словно она играла роль в спектакле, где Медисон была приглашенной гостьей.

Девушка опустила голову. Её единственным желанием было остаться одной. Руки дрожали, и мысли все время возвращались к кошмарному событию. Она все больше чувствовала себя пленницей в этом доме.

Время тянулось, и каждый новый звук становился эхом её тревоги. Медисон несколько раз взглянула на часы, но не решалась подняться и уйти. Она не знала, что делать, когда завтрак закончится.

Её пальцы нервно играли с краем скатерти, а мысли кружились в хаотичном водовороте.

И вот, наконец, прозвучал лёгкий скрип — Грегори поднялся из-за стола. Он задержал взгляд на Медисон, медленно сжал чашку в руке и тихо произнёс:

— Майкл... не появится? — обратился он к ней.

Медисон с трудом сглотнула комок страха, заполнявший горло.

— Ты не знаешь? — догадался он.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл Майкл, угрюмый и мрачный. В руках он сжимал смятый пакет из «Бредс Бейкери». Его стальной взгляд ни на секунду не задержался на Медисон.

Воздух в обеденном зале стал напряженным, и Медисон почувствовала, как вокруг неё сгущается тьма.

— Извините, застрял в пробке, — буркнул он и бросил пакет на стол.

Грегори посмотрел на сына, не ответив на приветствие, затем перевел взгляд на Медисон, которая вся сжалась и покрылась мурашками, и снова вернулся к Майклу.

— Меня ждет совет директоров, — произнёс он, обращаясь к сыну. — А ты, Майкл, подготовься к благотворительному ужину. Сегодня в семь вечера в отеле Риверсайд Лодж. Я отправлю за тобой Уэйна.

Майкл мельком посмотрел на отца, в его глазах мелькнула тень раздражения. Грегори расплылся во властной улыбке. Майкл кивнул, а его плечи едва заметно опустились.

Медисон наблюдала за ними, затаив дыхание. Только сейчас с её глаз спала пелена, и она увидела этих двоих без масок. Отец Майкла был его взрослой копией — тот же взгляд, тот же цинизм и высокомерие. Но что-то в них было разным. Майкл казался сжатой пружиной, готовой выстрелить в любой момент. В нем чувствовалась едва сдерживаемая агрессия. Отец же был холоден как лед, его опасность скрывалась глубже, словно яд, который убивает медленно и незаметно.

Грегори стряхнул невидимую пылинку с лацкана. Подойдя к двери, он остановился и обернулся, его взгляд с хищной точностью нашел лицо Медисон.

— Думаю, Медисон лучше остаться сегодня дома, — в его голосе слышалась непреклонная уверенность.

Медисон почувствовала, как его оценивающий взор скользит по её лицу. В его глазах мелькнуло едва заметное выражение — что-то близкое к разочарованию. Будто он увидел в ней нечто, что его не устраивало.

— Может, попросим Таллулу поухаживать за ней? — обратился он к сыну. — Пусть она пригласит массажистку и маникюрщицу, устроит для Медисон расслабляющий вечер. Была бы твоя мать здесь, точно так бы и поступила. Они удивительно похожи, эти хрупкие создания.

Последние слова прозвучали как диагноз неизлечимой болезни. Медисон почувствовала, как что-то неприятное шевельнулось в груди. Она не до конца понимала, что именно имел в виду Грегори. Только одно было определенным — сравнение с миссис Киллиан было скорее предостережением, чем похвалой.

Медисон увидела, как челюсть Майкла напряглась, как потемнел взгляд. Он стоял неподвижно, но она чувствовала, что в нем закипает гнев.

— Нам пора, — сказал он жестко, в его голосе появились знакомые нотки, от которых у неё в последнее время сжималось сердце. Медисон кивнула и поднялась, будто кукла на ниточках.

Зимний день был мрачным и давящим, небо затянуло плотной пеленой, и мир казался выцветшим, словно старая фотография. Холод пронизывал до костей, а голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба. Машина Майкла уже ждала. Он открыл перед ней дверь, как настоящий джентльмен.

Медисон устроилась на пассажирском сидении. Раны под одеждой напоминали о себе при каждом повороте. Она смотрела в окно, стараясь не двигаться, но её взгляд невольно возвращался к его рукам на руле, к лицу, которое стало спокойным, почти доброжелательным.

Больше всего пугало то, как быстро ему удалось запрятать гнев обратно внутрь и надеть маску невозмутимости. Медисон наконец увидела, как он перевоплощается из готового на насилие хищника в обходительного джентльмена. Теперь она понимала, как ему удавалось так долго скрывать от неё свою природу.

Двадцать минут спустя машина остановилась у элегантного здания, больше похожего на дорогой отель, чем на больницу: мраморные полы, живые орхидеи в хрустальных вазах, персонал в безупречных белых халатах, который обращался к пациентам исключительно на «вы». Даже воздух здесь был другим, свежим, с легким ароматом лаванды из фирменных диффузоров.

Они прошли мимо стойки администратора, Майкла здесь явно знали. Лифт бесшумно поднял их на четвертый этаж.

Майкл толкнул дверь палаты.

— Мама? — его голос казался Медисон чужим, в нем появилась нежность, которую она никогда не слышала. — Как ты себя чувствуешь?

Женщина в кровати повернула к ним красивое бледное лицо, обрамленное темными тусклыми волосами, которые когда-то, должно быть, блестели как шелк. Даже в больничной рубашке она выглядела прекрасно. В тонких чертах её лица читалось благородство, изящная шея говорила о врождённой грации, а элегантные руки были созданы для того, чтобы держать только самые изысканные предметы. Но что-то в ней было надломлено, словно внутренний свет погас, оставив лишь прекрасную, но пустую оболочку.

Мелисса медленно подняла глаза на Медисон, и на несколько секунд воцарилась тишина. Ее взгляд был рассеянным, но на миг он озарился любопытством.

— Ты... — голос у нее был тихий и сиплый. — Ты такая красивая и такая молодая. Слишком молодая.

Медисон неловко переступила с ноги на ногу, не зная, что ответить. Майкл придвинул к кровати стул и жестом предложил ей сесть.

— Мама, это Медисон. Я рассказывал тебе о ней, — его голос оставался мягким.

— Медисон, — повторила Мелисса, словно пробуя имя на вкус.

Она протянула руку, и Медисон, помедлив, взяла ее. Пальцы у женщины были ледяными и сухими.

— Я когда-то тоже была красивой.

Майкл еле заметно вздрогнул, но промолчал.

— Вы и сейчас очень красивы, миссис Киллиан, — тихо сказала Медисон.

Мелисса улыбнулась, но улыбка эта была полна горькой иронии.

— Знаешь, дорогая, — она не отпускала руку Медисон, — когда я была в твоем возрасте, мне тоже говорили комплименты. Грегори часто говорил... — голос ее начал дрожать, — он говорил, что я самая красивая девушка в мире, что он будет беречь меня, как хрупкую вазу.

Медисон почувствовала, как сердце начало биться быстрее. Она украдкой взглянула на Майкла. Его лицо напряглось и застыло.

Неожиданно для всех в дверь постучали. Майкл поднялся и открыл. На пороге стоял седой мужчина в безупречном белом халате с очками в золотой оправе на носу.

— Мистер Киллиан, извините за беспокойство, — произнес он вежливо, но настойчиво. — Мне необходимо с вами поговорить. Ваш отец так и не зашел ко мне, хотя мы об этом договаривались.

Майкл нахмурился, его взгляд метнулся от доктора к Медисон, затем к матери.

— Я могу зайти чуть позже? — спросил он холодно.

— Боюсь, дело не терпит отлагательств. Это касается корректировки терапии. Я бы предпочел обсудить это в моем кабинете.

Майкл еще раз окинул взглядом Медисон, и в его глазах мелькнуло что-то подозрительное. Он медлил, словно не хотел оставлять их наедине.

— Я быстро, — наконец сказал он, но голос его звучал напряженно. — Медисон, посиди с мамой. Я сейчас вернусь.

— Не беспокойся, дорогой. Мы с Медисон поговорим как девочка с девочкой, — улыбнулась миссис Киллиан.

Он задержал на ней взгляд и улыбнулся в ответ, а затем нехотя вышел следом за доктором.

— Знаешь, что происходит с хрупкими вазами? — спросила Мелисса, стоило двери за Майклом захлопнуться. — Их ставят на высокую полку, чтобы никто не мог дотронуться, а потом... потом они начинают покрываться трещинами изнутри. Маленькими, почти незаметными, пока не разлетятся вдребезги.

Рука Мелиссы сжала пальцы Медисон сильнее. Её взгляд вдруг сфокусировался, и глаза смотрели будто прямо в душу.

— У тебя синяки, — вдруг произнесла Мелисса, опустив голову, и Медисон замерла. — На запястье. Я вижу, вот они под рукавом.

Медисон инстинктивно попыталась высвободить руку, но Мелисса крепко держала ее.

— Это... это ничего, — пробормотала Медисон.

— Ничего, — эхом повторила Мелисса. — Да, я тоже так говорила врачам, друзьям, отражению в зеркале. Это ничего, это я неуклюжая.

Мелисса продолжала смотреть на Медисон, и в ее глазах появилась пугающая ясность.

— Они одинаковые, — прошептала она. — Отец и сын. Я думала, Майкл будет другим. Молилась о том, чтобы он пошел в меня, но они одинаковые. Только Майкл...хуже. В нем живет гнев, неуправляемая ярость. Он не умеет ждать. Когда злится, теряет контроль. Я узнала, как только он впервые пустил кровь. Я не хотела верить и избавилась от маленького кошачьего тельца, которое он зарыл в саду...

Голос женщины сорвался, и она закрыла глаза, словно пытаясь спрятаться от воспоминаний.

— Я виновата во всем, ведь это именно я дала ему понять, что все можно, что не будет наказания...

Глаза Мелисы наполнились слезами. Она моргнула, капли покатились по бледным щекам.

Медисон растерянно смотрела на нее, не веря своим ушам.

— У нас есть минут десять, не больше, — прошептала Мелисса. — Я не могу позволить Майклу сгубить и тебя! Я себе этого не прощу!

— Но Майкл... — начала Медисон.

— Ты знаешь о проклятии семьи Киллиан? — перебила Мелисса, не отрывая взгляда от Медисон. — Все говорят, что мужчины Киллиан — прирождённые убийцы. Это не проклятие, Медисон, — её голос стал ещё тише, почти неразличим. — Это... диагноз, — она тяжело вздохнула. — Люди ищут мистику, когда не могут найти логическое объяснение.

У Медисон пересохло в горле. Грудь сжалась, как будто в неё вбили кол. Сердце вдруг забилось так громко, что она едва слышала слова Мелиссы.

— Это передаётся от отца к сыну, каждое поколение.

— Что вы имеете в виду? — прошептала Медисон.

— Грегори и Майкл другие, они не такие как мы. Их мозг мыслит иначе, — Мелисса будто задумалась.

— Это... болезнь? — украдкой спросила Медисон.

— Да, это наследственное заболевание. Очень редкое отклонение в префронтальной коре мозга. Это нельзя вылечить. Это что-то вроде цвета глаз, только ты не замечаешь его, пока не станет слишком поздно.

— Как вы об этом узнали?

— После того, как я увидела, что он натворил с беззащитным созданием, — продолжала Мелисса, сжимая руку Медисон сильнее, — я повезла его в Англию к лучшим специалистам. Грегори не должен был знать, поэтому я записала его на курсы математики в Кембридж и этим объяснила необходимость поездки. Врачи поставили диагноз — «генерализованное диссоциально-аффективное расстройство» и объяснили, что это очень редкое малоизученное заболевание. В восьмидесяти процентах случаев передается от отца к сыну.

Она замолчала, глядя в потолок.

— Это вызывает неконтролируемую агрессию. Эти люди не умеют чувствовать. Иногда у них наблюдается патологически повышенное либидо, которое выражается через доминирование и принуждение.

Медисон почувствовала, как кровь отливает от лица. Руки стали ватными. Она не сразу поняла, что задержала дыхание. Эти слова не просто объясняли его поведение — они совпадали с каждым обрывком её воспоминаний. Всё вставало на свои места.

— Это можно остановить?

Мелисса покачала головой с горькой усмешкой женщины, которая задавала себе этот вопрос тысячи раз.

— Нет, дорогая. Болезнь сидит глубоко в генах, в голове и в мыслях Майкла. Он не изменится.

Медисон почувствовала, как реальность обрушивается на нее, словно цунами. Мир вдруг перевернулся, и все привычные очертания исказились до неузнаваемости. В голове зазвенело, а перед глазами замелькали моменты, когда Майкл терял человеческий облик, когда в его взгляде поселялась пустота, когда он смотрел на нее как хищник на добычу.

Это не было временным помрачением рассудка. Это не был стресс, который пройдет с утренним кофе и извинениями. Это была его неизлечимая суть, обреченная на эскалацию. Медисон обхватила себя руками, словно пытаясь удержать душу от того, чтобы она не рассыпалась на осколки.

— Я верила, что если буду достаточно хорошей, если не буду его раздражать... Но он сделал мне больно, он ... — сказала Медисон, собственный голос казался ей чужим.

— Я знаю, милая, — в голосе Мелиссы звучала материнская нежность, — ты можешь быть воплощением совершенства, а он все равно найдет повод.

— Боже... — произнесла Медиссон, пытаясь сдержать наступающие слезы.

— Я хочу еще кое-что рассказать, дорогая. Это поможет тебе ни о чем не желать, когда ты разорвешь эту связь.

Мелисса сделала паузу, всматриваясь в белое лицо Медисон.

— Майкл убил твоих друзей, вместе с Крисом, а потом убил и его.

Дыхание Медисон стало поверхностным и учащенным. Во рту появился привкус желчи. Тело задрожало против ее воли, словно она замерзала. К горлу подкатывала тошнота.

— Это стало для меня последней каплей. Я больше не в силах терпеть его рядом. Его присутствие, его прикосновения стали невыносимыми, - женщина прикусила губу, будто не хотела сказать лишнего, - Да, он мой сын, но я утратила способность любить его, и уж тем более не смогу больше простить. Как и его отец, он теперь мертв для меня.

Медисон смотрела на нее широко открытыми глазами. А перед внутренним взором проносились события той ужасной ночи: лица ее подруг и друзей, бешенные глаза Криса.

— Я не знаю, как всё было. Не видела. Но я чувствую, Медисон, как мать, как женщина, которая жила с этим всю жизнь. Он... такой же. Такой, как Грегори. Такой, как Крис. И даже хуже. Мой муж не убийца в привычном понимании, он разрушает иначе. Методично, холодно, каждым словом и молчанием. Он не пролил ни капли крови, но вытравил из меня все живое. Теперь я для него всего лишь сломанная вещь, от которой он устал, но избавиться не может. В семье Киллиан разводов не было, репутация превыше всего, а сплетни губительны для человека его положения. К тому же он не уверен, что я унесу семейные секреты в могилу. И есть еще Майкл — слабый, по его мнению, но все же сын. Грегори дорожит этой связью, потому как знает: стоит мне исчезнуть, и Майкл отвернется от него навсегда.

Медисон села. Осторожно, как старуха, у которой болят кости. Слезы застыли в ее глазах, она еле сдерживала их.

— Он говорил, что сделал это, чтобы спасти меня, — хрипло произнесла она, — что Крис сошёл с ума, что я в опасности.

Она замолчала, потом добавила:

— Я никогда даже на секунду не подумала, что он лжет.

Мелисса прикрыла глаза.

— Они это умеют... говорить то, что мы хотим услышать, даже когда их руки по локоть в крови.

Медисон провела ладонью по лицу. Она хотела закричать и вырвать из себя всё, что когда-либо чувствовала к нему.

— Я думала, что ему плохо, потому что он не может простить себе смерть Криса...

Мелисса не ответила. В палате воцарилась тишина и понимание, которое не нуждалось в словах.

Медисон помолчала какое-то время, потому как не могла собрать мысли воедино, но потом в ее голове сформировался вопрос.

— Значит, и Крис тоже...? — сказала она, вопросительно посмотрев на Мелиссу.

— Да. Я знаю, что он и Майкл вместе скрывали что-то. Они были подозрительно дружны, хотя интеллект Криса был намного ниже уровня Майкла и, казалось бы, что этим двоим делать вместе... Майкл собрал в себе все: ярость, которую не может контролировать и интеллект отца, который помогает ему манипулировать людьми.

— Так почему же его отец считает его слабым?

— Потому что он считает меня слабой. Он думает, что Майкл любит меня, привязан ко мне и похож на меня, хотя я сама не чувствую родства с собственным сыном. Он даже не подозревает, что творит его наследник. А я молчу, потому что знаю — стоит Грегори узнать правду и одобрить сына, как Майкл получит нечто большее, чем просто благословение. Он получит власть, связи, неприкосновенность. И тогда то, что он делает втайне, станет лишь прелюдией к тому ужасу, который он сможет творить открыто и безнаказанно.

— И он никак не отреагировал на то, что произошло в доме Ньюмандов? Он не догадывается?

— Догадывается, и это очень опасно.

В коридоре послышались приближающиеся шаги.

— У тебя ещё есть время, — прошептала Мелисса, не отрывая взгляда. — Пока ты не беременна. Пока ты не связана с ним кровью.

Она сделала паузу. Веки её чуть дрогнули. Говорить было тяжело, но молчать ещё хуже.

— Он не отпустит, Медисон. Никогда. Не по своей воле. А если ты родишь... — голос сорвался. — Всё кончено. Ты станешь его вещью. Он будет ломать тебя по частям.

Она повернула голову и добавила уже тише, почти не дыша:

— Он будет смотреть, как ты страдаешь, кричишь и корчишься от боли, и думать, что это красиво, а если попробуешь уйти, когда будет уже поздно, он убьёт тебя, не моргнув глазом. Майклу плевать на слухи и репутацию.

Медисон оцепенела, ее зрачки расширились от ужаса.

— Ты будешь носить под сердцем ещё одного Киллиана, а после смотреть, как он растет, как меняется, становится чужим. Однажды он посмотрит на тебя так же, как его отец. С тем же холодом и ненавистью, а потом в секунду его лицо изменится, он улыбнется и поцелует тебя, нежно, подобно любящему сыну, но по твоей коже пойдут мурашки от осознания того, что все это не настоящее, что твой сын на самом деле чудовище, лишенное человечности.

— Я... — начала было Медисон, но язык словно прилип к небу.

Мелисса слегка наклонила голову.

— Он ведь уже показал тебе свое истинное лицо...неужели ты думаешь, что не будет хуже?

В её глазах мелькнула почти смертельная усталость.

— Думаешь, Майкл любит меня? Думаешь, мой сын действительно так трепетно ко мне относится, как показывает это окружающим? Нет. Он держит меня взаперти так же, как его отец, и контролирует каждый мой шаг...

Медисон не ответила. Губы предательски дрожали, и этого оказалось достаточно. Мелисса кивнула.

— Уезжай, пока не стала мной. Если ты забеременеешь, он никогда...поверь мне, никогда тебя не отпустит, только если сам не решит избавиться.

— Он... забрал телефон... у меня нет наличных. У меня ничего нет, — прошептала Медисон, и голос ее дрожал от отчаяния.

Мелисса на секунду закрыла глаза, словно вспоминая что-то болезненное.

— Отрезает все пути к отступлению. — Она быстро оглянулась на дверь, затем потянулась к прикроватной тумбочке. — У меня есть небольшая заначка. Грегори не знает.

Она открыла ящик и достала маленький кошелек, спрятанный под стопкой салфеток.

— Здесь не много, но хватит на билет и еду на первое время, — она сунула кошелек в руки Медисон.

— Я поеду домой, но как же вы? Я не могу бросить вас здесь... — начала Медисон.

— Домой нельзя, детка! — жестко оборвала ее Мелисса, — Он найдет тебя, и твои родители помочь не смогут! А что до меня, то я давно и безнадежно пропала. У меня не осталось сил выживать...

Из коридора послышались далекие голоса.

Медисон и Мелиса нервно оглянулись.

— И еще, Таллула слышит больше, чем говорит. Она не сделала мне ничего плохого, но я... чувствую, я почти уверена...

Мелисса вдруг замолчала, ее глаза устремились на дверь.

— Будь осторожна, Медисон. Она из тех, кто выживает, как может.

Медисон кивнула и спрятала кошелек во внутреннем кармане своего пиджака, а Мелисса вдруг взяла обе руки Медисон в свои и заговорила уже совершенно другим тоном, высоким и светским.

— Дорогая, ты так прекрасна! Я так рада, что Майкл выбрал именно тебя!

Дверь открылась, и в палату вошел Майкл. Его взгляд тут же нашел Медисон, и она почувствовала, что он изучает ее лицо, пытаясь прочесть, о чем они говорили.

— И я очень рада, что вы приняли меня, спасибо вам, миссис Киллиан!

Они обнялись и обе расплакались от осознания того, что каждая из них балансировала на краю пропасти.