Глава VII - Комната теней

Проснулась она от тишины. Ни шагов, ни голосов — только предрассветная пустота, которая казалась ненатуральной, искусственно сдержанной. Что-то изменилось в доме. Что-то... вытрезвляюще важное.

Две женщины в чёрном появились в дверях без стука, будто тени. Не произнеся ни слова, они указали ей следовать за ними. Лучия не спросила куда. Она знала: сегодня — день расчёта. Или её признают. Или сотрут.

Подвальные коридоры, о которых она не знала, тянулись серыми сводами, пахнущими пеплом, старым железом и свечным воском. В конце — массивная дверь, за которой не было времени. Только древняя власть.

Внутри воздух был густым. Каменные стены, тяжёлые кресла, в каждом — старик, лицо которого она не могла полностью разглядеть в полумраке. Только силуэты, блеск глаз, кольца на пальцах и золото цепей.

В центре зала стоял один стул. Для неё.Справа от него — Риккардо.

Он стоял прямо, руки за спиной, как на допросе. Его лицо — камень, но когда взгляд встретился с её, там вспыхнуло тепло. Краткий, как дыхание, но реальный знак: "Ты не одна."

— Лучия Моретти, — заговорил дон Бруно, глава совета. Его голос был глубоким, бархатным, но с отголоском приговора. — Ты привела кровь на землю переговоров. Против воли совета. Против чести семьи.

Она молчала. Её сердце било в груди так, что она слышала его в ушах. Но взгляд не отвела.

— И ты, Риккардо Кастелло, — продолжил другой старейшина, — нарушил прямой приказ. Выстрелил первым. Сорвал дипломатический протокол.

— Я спас её, — спокойно ответил Риккардо.

— Ты спас женщину — и подставил семью.— Я защитил честь женщины, которую один из вас послал в пасть шакалу. Я выбрал не потерять человека, который важен. Даже если это будет стоить мне всего.

— Ты подтверждаешь связь? — голос дона Бруно был ледяным.

— Да, — сказал Риккардо. — Я люблю её.

В этот момент в зале воцарилась не тишина — а тьма. Не звуковая, а психологическая. Пауза, в которую каждый сидящий в комнате понял: власть сместилась. Кто-то осмелился нарушить правила не страха, а сердца.

Лучия встала со стула и шагнула вперёд.

— Я не дитя, которого вы можете направлять. И не товар, чтобы продавать за мир. Я Моретти. И если вы сомневаетесь — дайте мне кровь. Я докажу, что стою имени.

— Ты дерзишь.— Я — ваша единственная возможность выжить в новой войне. Потому что теперь я не только кровь. Я — разум. Я вижу мир по-новому. И если вы не хотите быть погребены в старом...

Она замолчала. Её дыхание было тяжёлым. В груди — пульсация. Она говорила не только за себя. За них обоих.

— Что ты хочешь? — тихо спросил дон Бруно.

— Возможность быть собой. С ним. Без ваших игр. И без угроз.

— А если мы скажем: нет?

Риккардо шагнул вперёд. Его голос звучал, как выстрел:

— Тогда вы потеряете нас обоих. И откроете войну, которую уже не сможете контролировать.

⸻

Ответа не последовало. Им позволили уйти. Ни приговора. Ни оправдания. Только молчание. Они вышли из подвала, и только на третьем пролёте лестницы Лучия выдохнула.

Он коснулся её плеча. Она остановилась.

— Ты была безумной, — прошептал он. — И великолепной.

— А ты поставил семью под удар, чтобы защитить меня.— Я не смог бы смотреть, как они ломают тебя. Даже ради семьи. Особенно ради семьи.

Они поднялись в её комнату. Закрыли дверь.

Всё напряжение, всё, что держали в себе с момента выстрелов в Сиракузах, — прорвалось. Поцелуй был голодным, грубым, но не лишённым нежности. Он держал её за лицо, будто боялся, что она исчезнет. Она стягивала с него рубашку, как будто освобождалась от всего, что разделяло их.

Они занимались любовью не как влюблённые. Как выжившие. Медленно, глубоко, без слов. Он целовал её плечи, она царапала его спину, не думая, кто услышит. Это было не про страсть. Это было про принадлежность.

Про то, что из пепла семьи может родиться нечто более настоящее, чем долг.

Когда она заснула на его плече, Риккардо смотрел в потолок и знал: они не простили. Они наблюдают. Но теперь поздно.

Пламя зажглось.

И если его не задушить — оно сожжёт всё.