Пролог

Ирландия, Голуэй, 2015 год.Боль. Всё, что я чувствую сейчас — боль. Она везде. Проникла внутрь, точно коварный хищник. Течёт в венах. Смешивается с моей кровью. Я больше ничего не чувствую кроме неё. Уже более года она со мной. Она и есть я.

За оконным стеклом, как и всегда, лил дождь. Иную погоду в Ирландии редко встретишь. А, уж тем более, там, где я живу — в Голуэй. Этот город считается одним из самых дождливых. Небо щедро поливало ирландские улицы, точно очищая их от чего-то. От чего-то неизведанного... Подлого...

Хоть мне недавно исполнилось двадцать шесть, и в сказки я не верила с детства... Но сейчас будто нутром ощущала, как некто таинственный ступает по влажному сизому асфальту.

Я сидела на шатком деревянном стуле, держа за морщинистую руку дорогого для себя человека. Маму. Умирающую маму. Она усыхала на моих глазах.

Я безмолвно глядела на то, как она умиротворённо спит. Из моих глаз давно не катились слёзы. Может, я всё выплакала за прошедший год, ставший для меня настоящим адом. А, может, у меня не такая уж сентиментальная душа.

В детстве часто слышала, как ровесники, и не только, шепчутся обо мне. Называют странной, чёрствой, излишне хладнокровной...Но меня это вовсе не обижало. На глупых людей бессмысленно таить обиду. Меня слегка раздражало всего-навсего то, что им хватало присутствие духа лишь на перешёптывания. Никто из сплетников никогда не осмеливался сказать мне это в лицо.

Мизинец мамы пошевелился и это вывело меня из воспоминаний прошлого. Я подумала, что мама проснулась, но её веки продолжали оставаться сомкнуты.

Я совершила тихий глубокий вдох. Ноздри атаковал больничный смрад. В палате стояли горькие запахи медикаментов и устаревших бинтов.

Внутри ушных раковин зазудело от писка лечебной аппаратуры.

Я кинула собственный взор на капельницу, дабы проверить, сколько препарата ещё осталось. Вены матери были исколоты. Иглы, воткнутые в её кожу и прозрачные трубки напоминали ленточных червей.

Лицо мамы выглядело таким исхудалым и бледным... Под её некогда сияющими глазами, наполненными жизнью, залегли мешки насыщенного синего цвета. Губы обсохли и практически слились с бесцветностью кожи лица. Лоб покрылся испариной, и на него упало несколько жидких и редких русых прядей волос.

Мама отказалась напрочь брить голову, несмотря на понимание, что волос она всё равно лишится из-за химиотерапии.

Рак убивал маму. И, лечение, казалось, тоже.

Я ладонью прикоснулась к похолодевшей коже самого родного мне человека.

Легко, почти невесомо очертила ярко выпирающую скулу. — Я бы всё отдала, мама. Всё. Лишь бы не становиться свидетелем твоих страданий, — хрипло прошептала я, боясь что мой голос станет причиной пробуждения мамы.

Я не хотела... Не хотела, чтобы она просыпалась именно сейчас. Ведь тогда мне снова придётся наблюдать за тем, как недуг терзает её. Слышать, насколько сильно надломился её голос. Видеть, как её глаза постепенно гаснут... Как в них тает жизнь, точно снег на палящем солнце.

Я поднялась и подошла к окну. Отодвинув белую хлопковую штору, я взглянула на улицу. Начала отслеживать каждое мерное движение сухих ветвей с пожелтевшими на них листьями; течение плотных свинцовых облаков, жадно загораживающих тусклому осеннему солнцу вид на Голуэй; снующих людей, бурно обсуждающих что-то друг с другом или по телефону; езду жёлто-зелёных скорых* с голубыми мигалками...

*В Ирландии машины скорой помощи жёлто-зелёного цвета.

Затем я поймала собственное отражение в оконном стекле.Невольно присмотрелась к себе...

Осунувшееся вследствие усталости, недосыпа и стресса лицо, с острыми и грубыми чертами; безжизненные голубые глаза, в которых давно поселилась лишь пустота; мерклые губы; прямые длинные белоснежные волосы... Я выглядела словно кукла. Я умирала вместе с матерью. Во мне уже давно отсутствовало всё живое. Я просто... существовала...

Послышался стук в палату, а затем дверь открылась.

— Простите, мисс Маккейн...

Я медленно повернула голову. В дверном проёме показалась голова молодой медсестры. Я глядела на неё бездушным взглядом, не говоря ни слова. Девушка замялась, но быстро собралась. — Я принесла лилии... Как Вы и просили... Мистер Хиггинс разрешил их поставить возле Вашей матери.

Медсестра полноценно вошла в палату, сжимая в тонких пальцах пышный букет белоснежных лилий. Мамины любимые цветы.

Я ухмыльнулась. — Так уж нужно разрешение, чтобы поставить цветы около родного человека? — я сделала несколько шагов, будто наступая в сторону медсестры. Словно она в данный момент являлась моей жертвой. — Чтобы хоть как-то обогатить эту блеклую палату?

Девушка, казалось, задрожала. А её зрачки резко расширились. — Я... Простите, мисс Маккейн... Я здесь не причём... Это правила бо...

Медсестра попыталась оправдаться, но меня это лишь взбесило. Жалкие попытки казаться участливым. На деле же всем глубоко плевать на чужую боль. И сотрудникам в медицинской сфере в том числе.

— Довольно. Оставьте цветы и уходите.

Может, мой голос прозвучал грубо. Но мне плевать.

Девушка спешно оставила лилии на больничной койке у ног мамы, и покинула палату.

Я набрала в стеклянную вазу, принесённую заранее, воду и опустила в неё облиственные стебли лилий. Пространство палаты мгновенно увязло в сладких цветочных ароматах с нотками свежести. Мама любила белые лилии не только за их величественную, эстетичную красоту, но и за благоухание. Оно у них было не таким приторным, как у других представителей семейства лилейных.

Я просидела у мамы практически до самого вечера. А после направилась в кабинет её лечащего врача.

Мистер Хиггинс... Он меня раздражал. Было в нём нечто неискреннее. Его улыбка всегда казалась мне лукавой и уродской. А с тошнотной идеальностью зализанные назад седые пряди отдавали чем-то грязным и болезненным. Будто мужчина страдал обсессивно-компульсивным расстройством.

Мама всё время в шутку мне говорила, что я слишком строга и предвзята к людям. Что нужно быть лояльней и дружелюбней. Я с детства холодна к окружающему миру. Я росла без подруг. Никогда не испытывала трепета от взаимодествия с парнями. У меня не было первого поцелуя. И, знаете, меня это совершенно не беспокоило. И не беспокоит сейчас.

Возможно, я действительно создаю впечатление бездушного и чёрствого человека. Но мне плевать.

Облокотившись локтём о подлокотник скрипучего и до жути неудобного кресла, я подбородком навалилась на сухую ладонь, ожидая, когда мистер Хиггинс, наконец, соизволит заговорить со мной.

Мужчина с дотошной внимательностью изучал анализы моей мамы. Сняв квадратные очки для зрения с уже потёртыми стёклами, он заговорил:— Что ж... На прошлой неделе показатели были...

Я сразу поняла к чему всё идёт. Выражение лица, поза, мимика, голос... То, с чего начал собственную речь мистер Хиггинс.  Он оттягивает время. А мне это не нужно.

— Мистер Хиггинс. Ни к чему это формальности. Ни Вам. Ни мне. Говорите, как есть.

Я пристально вгляделась в глаза лечащего врача. Ему сделалось неуютно от моего взора. — Что же, мисс Маккейн... Раз Вы настаиваете, буду предельно краток. — Да. Пожалуйста, — сухо проговорила я. Мужчина бегло осмотрел меня. Скрестив перед собой руки в замок, он продолжил:— Исходя из анализов, Вашей маме осталось не больше двух недель.

Снова боль. Ощущение, словно точёный кинжал воткнули прямиком в сердце. Мама — это всё, что у меня есть. Она единственный человек, кому я могу доверять. С кем могу поговорить, провести время, разделить радость и горе...

Я вышла из больницы подавленной и озлобленной. Мне не хотелось возвращаться домой. Я не желала быть в помещении, в котором всё ещё чувствовался родной запах мамы. Видеть вещи, хранившие на себе тепло её рук... Сидеть за кухонным столом, за которым мы ежедневно ужинали и болтали обо всём...

Рак безжалостен. И я завидовала тем, кому не пришлось с ним столкнуться. Кому не грозит похоронить собственного родителя.

Я сновала по вечерним улицам, точно труп. Мои ноги делались вялыми от усталости, но я до последнего оттягивала момент возвращения домой. Окружающие кидали на меня мимолётные взоры и дальше спешили по своим делам. Я для них — быстротечное виденье. Ещё учитывая, как я была одета... Облегающие неприметные джинсы и кардиган на молнии, являющийся на несколько размеров больше нужного. И всё чёрное. Любимый цвет.

Я накинула капюшон, пряча лицо от чужих глаз. Скрестив руки на груди, опустила голову и поплелась в вольном направлении.

Вокруг становилось всё меньше людей. Небо превращалось в чёрный холст и на нём постепенно вырисовывались яркие звёзды вместе с луной. Я не заметила, как дошла до кафедрального собора. Людей около него не было. Ни единой души.

Я поёжилась. Сделалось как-то дискомфортно. Меня нельзя назвать пугливой, но в этот самый момент я точно ощутила опасность. Она словно располагалась прямо за моей спиной, щекоча затылок своим могильным дыханием, пробирающим до мурашек.

В стороне, в самой глубине узкой неосвещённой улочки около собора я услышала мелодичное звучание пианино и хрипы...

Банальное человеческое любопытство, или же глупость взяли вверх и я направилась в сторону подозрительного шума.

Звонкий клавишный звук пианино и непонятные, подозрительные хрипы становились громче по мере того, как я приближалась к источнику шума...

Моё тело будто переставало слушаться меня. Делалось ватным. Конечности немели, точно норовя окаменеть. Картинка перед глазами смазывалась, а во рту образовалась невыносимая жажда. Мне хотелось убежать. Кинуться отсюда подальше, но я... Я не могла. Нечто манило меня. Оно и пугало и успокаивало одновременно, словно сам Кернунн* напевал мне умиротворённую песню о прекрасной загробной жизни. Ты страшишься, но всё равно желаешь туда попасть.

*Кернунн — бог в кельтской мифологии, обитающий в лесах и подземном мире. Кернунн встречает новоприбывших у входа в подземное царство и поселяет их в вечной обители. Также он способен успокоить душу умершего, спев ему песню о прекрасной загробной жизни.

Ещё пара шагов... Шум преобразовался. Звучал как-то инородно. Теперь мои ушные раковины улавливали человеческие всхлипы и звуки рвущегося мяса.

И тут я увидела неизвестного с ярко сияющими голубыми глазами. Из-за темноты мне было не под силу разглядеть его. Он стоял, а под ним... Лежало растерзанное людское тело. Из брюха мёртвого вывалились его внутренние органы. По асфальту распластались длинные кишки, похожие на гигантские глисты. И кровь. Уйма крови. У меня создавалось ощущение, будто мои стопы тонут в вязкой алой жидкости. В нос ударил запах металла. Сделалось тошно. Хотелось блевать.

Незнакомец, возвышающийся над трупом, грубо схватил бездыханного человека, больше походившего на тряпичную куклу, за затылок, оттянув его назад. Приблизившись к мертвяку, он начал глубоко вдыхать, словно высасывая из своей жертвы что-то...

Я заметила голубовато-пепельную струйку, похожую на сигаретный дым, исходящую из рта усопшего...

Что это?.. Мне кажется? Я схожу с ума? Или это... реальность?..

— Какого хрена?.. — прошептала я. Мне казалось я сделала это негромко, но незнакомец развернулся, сверля меня своими сияющими голубыми глазницами. В темноте я сумела разглядеть его хищный оскал.

Но я не попятилась назад. Наоборот, мне были любопытны его последующие действия. Я не боялась умереть. Зачем мне жить, если рядом не будет мамы?

— О, Бриар... Милая Бриар... Я ждал тебя, — его голос имел приятный тембр. Он завораживал.

Я нахмурилась. Наверное, любой бы другой человек кинулся прочь отсюда. Но я лишь сделала шаг вперёд. Речь неизвестного раззадорила меня, будто я являлась быком и мне помахали пред глазами красной тряпкой. — Откуда ты знаешь моё имя?

Он улыбнулся шире. — Я всё знаю. Милая потерянная девочка... Мне известно, чего ты так отчаянно желаешь. — Просвети, — я была непоколебима. Самодовольным наглецам никогда не стоит давать то, чего они жаждут. Кто бы в данный момент не стоял передо мной, я не покажу ему собственный страх. Не дам ему меня сломить.

Хах... Да там, наверное, и ломать уже нечего. Я давно разрушена.

— Ты хочешь, чтобы твоя мамуля выжила. Чтобы она больше не испытывала боли. Не тонула в агонии...

Я опешила. У меня не нашлось слов. Но незнакомец и не думал замолкать. — Что, если я скажу, что мне под силу её вылечить? Но вот... Ты навсегда останешься моей должницей. Как тебе такая сделка... Бриар?