Глава пятидесятая В ограде Теплых ароматов слагают новогодние загадки

– Итак, давайте установим очередность, кто за кем будет читать, а я запишу, – предложила Баочай.

Стали тянуть жребий. Первой выпало читать Ли Вань.

– Разрешите, я начну, – сказала тут Фэнцзе.

– Прекрасно! – зашумели все, и Баочай над словами «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса» дописала «Фэнцзе», а Ли Вань объявила тему стихов.

Фэнцзе долго думала, потом сказала, просияв:

– Но только, чур, не смеяться! Строка у меня может получиться неуклюжая, зато в ней ровно пять слов. За остальное не ручаюсь.

– Чем проще строка, тем лучше, – ответили ей. – Прочти, а потом можешь идти по своим делам.

– Я подумала, что если подует северный ветер, то непременно пойдет снег, – продолжала Фэнцзе. – Ночью завывания ветра мне не давали уснуть, и я сочинила такую строку: «Всю ночь напролет ветер северный был суров...» Если годится, можете записать.

Все переглянулись.

– Строка довольно простая, не законченная и может служить прекрасным началом для нашего стихотворения, поскольку открывает простор для мыслей. Итак, строка принята, пусть «Крестьянка из деревушки Благоухающего риса» продолжает.

Между тем Фэнцзе, тетка Ли и Пинъэр выпили по два кубка вина и удалились. Ли Вань записала первую строку:

Всю ночь напролет

Ветер северный был суров.

И продолжила:

Открыла окно —

Снег по ветру летит и летит.

Как чист он и бел!

И как жаль, что падает в грязь!

Сянлин подхватила:

Поистине жаль!

То не снег на земле, а нефрит!

Сухая трава

Ожила, весну возродив [36].

Таньчунь, не задумываясь, произнесла:

Нежданно камыш

Белоснежен стал и красив [37].

Хотя дорожает

Вино к началу зимы... [38]

Цветы камыша у речных берегов

Стали словно плывущий снег.

Ли Ци:

Год благодатен!

Наполним амбары мы. [39]

Навис дымок над городом запретным,

Цветов цветенья дни недалеки,

Снег завалил Чанъани переулки, —

Жаль, что на вина цены высоки!

Дрогнул тростник,

Пепла в трубках уже не видать... [40]

Ли Вэнь:

Ян вместо Инь [41]

Принимает Ковша рукоять [42].

Горы в снегу —

Трав исчез изумруд совсем...

Син Сюянь:

Нет и прибоя:

Берег обмерзший нем.

Ива под снегом

Ветви держит едва...

Сянъюнь:

В зарослях гибнет

Разорванная листва.

Тлеет мускат [43] —

Над курильницей густ аромат...

Баоцинь:

Соболя золотом

Блещет цветистым наряд.

В зеркале снег

Отражается возле окна...

Дайюй:

В холод влажна

Благовонного перца стена [44].

Ветра порывы

В минуту заката слышны...

Баоюй:

Медленно, тихо

Рождаются зимние сны.

О мэйхуа

Где свирель запоет, загрустит?.. [45]

Баочай:

Где сохранился

Свирели лазурный нефрит? [46]

Грусть Черепахи:

В снегах утонула земля! [47]

– Пойду погляжу, как подогревают вино! – вдруг заявила Ли Вань и поднялась.

Баочай велела Баоцинь продолжать, но тут с места вскочила Сянъюнь и быстро прочла:

В небе драконья

Взвихрена чешуя! [48]

Берег безлюдный...

Ладья повернула во мгле...

Следом за ней прочла Баоцинь:

Плеть у Бацяо

И песня верхом на осле! [49]

Три миллиона яшмовых драконов

Сошлись в бою. Когда же бой затих,

Все небо чешуя заполонила

И разлетелись клочья рваных лат!

Ватную шубу,

Радея за воина, шьет... [50]

Но разве могла Сянъюнь уступить?! Она была находчивее остальных и, гордо выпрямившись, произнесла:

Чтобы послать ее

Вышедшим в дальний поход.

Ямы, холмы —

Осторожнее будь, человек!.. [51]

Средь равнины песчаной

Жизнь в походе тревоги полна,

Терпит тяготы воин, —

В морозную ночь не до сна.

Я своими руками

Скроила одежду на вате,

Будет впору кому-то

И согреет кого-то она.

Мысль одна: чтобы тонкой

И прочной была моя нить,

Ваты больше в подкладку —

Надо больше ее утеплить.

Я скажу о себе:

Радость жизни уже за спиною,

Но осталась надежда,

Что стану по-новому жить!

Воин передал стихотворение своему начальнику, а тот переслал самому государю Сюань-цзуну. После расследования обнаружилось, что стихотворение сочинила одна из дворцовых наложниц. Сюань-цзун приказал ей покинуть дворец и выйти замуж за воина, к которому случайно попало это стихотворение. (Эпизод описан в книге «Танская поэзия и отражение в ней действительных фактов» – «Танши цзиши».)

Баочай захлопала в ладоши, выражая свое восхищение, и продолжала:

Ветку не тронь,

А не то вдруг обрушится снег!

В небе же снег

Так бесшумно и плавно плывет...

Настала очередь Дайюй, и она прочла:

Стройно, – как будто

Изысканных дев хоровод.

Тонок на вкус

Получается чай в снегопад...

Умолкла и тихонько толкнула в бок Баоюя. Поглощенный состязанием Баоцинь, Баочай и Дайюй с одной Сянъюнь, Баоюй обо всем забыл и машинально произнес:

Зря о сосне

Как о друге зимы говорят [52].

Плащ тростниковый. Ладья.

Рыбу удить пора...

Баоцинь продолжила:

В гуще лесной

Прекращается стук топора [53].

Горы в снегу, —

Как слоны, окружают меня...

Сянъюнь немедля прочла:

И расползаются,

Как за змеею змея.

Снежных цветов

Лепестки укрепил мороз...

И снова раздались одобрительные возгласы – находчивость Сянъюнь приводила всех в восхищение.

В игру вступила Таньчунь:

Инея им ли

Бояться каких-то угроз?

В холод такой

Воробей во дворе жив едва...

Как раз когда она кончила, Сянъюнь почувствовала жажду и только отпила несколько глотков чая, как ее опередила Сюянь.

Пусто в горах,

Только старая плачет сова.

Мечется снег

По ступеням – туда и сюда...

Не успела умолкнуть Сюянь, как Сянъюнь, поставив на стол чашку, прочла:

Словно плывет,

А кругом прудовая вода.

Снега сиянье —

Как будто рассвет над землей...

Дайюй подхватила:

Входит он в ночь,

Словно звезд светящихся рой.

Доблестный муж

И в мороз не опустит меча...

Сянъюнь улыбнулась и продолжала:

Пусть снегопад

Государя развеет печаль! [54]

Одинокая лодка.

Старик в тростниковом плаще.

Он рыбачит.

Вода холодна в снегопад.

Окоченевшего

Разве у дома найдут?.. [55]

Следующие строки прочла Баоцинь:

Путник в мороз

Рад, когда предлагают приют [56].

В ткацком станке [57]

Нить случайно мы можем порвать...

Снова в игру вступила Сянъюнь:

Слезы-жемчужины

В море легко потерять! [58]

Не дав ей окончить, Дайюй прочла:

Снег и печаль.

Затаенная дума грустна...

Но тут ее перебила Сянъюнь:

Мысль бедняка:

Где поесть бы да выпить вина?

На этот раз и Баоцинь не растерялась:

Долго для чая

Готовить из льда кипяток...

Сянъюнь не дала ей закончить, подумав, что так интересней играть:

И для вина

Нелегко разжигать огонек... [59]

Дайюй улыбнулась и перебила Сянъюнь:

Снежный сугроб

Сгреб метлой престарелый монах...

Баоцинь тут же продолжила:

И прослезился

При песне «О белых снегах» [60].

Захлебываясь от смеха, Сянъюнь что-то пробормотала.

– Что ты сказала? – спросили у нее.

Сянъюнь повторила:

В каменной башне

Журавль задремал без забот...

Дайюй, тоже едва сдерживая смех, прочла:

Кошка к теплу

Одеяла добротного льнет.

Смех заразителен, и Баоцинь с трудом прочла следующую строку:

Снег серебрится,

Как волны на белой луне...

Сянъюнь ответила парной фразой:

Дымка лазури

Блеснула на красной стене [61].

Ее примеру последовала Дайюй:

Снег с мэйхуа

Я глотаю [62]. Какой аромат!

Похвалив Дайюй за удачные строки, Баочай быстро произнесла:

Снег и бамбук,

Опьяненный, видеть я рад! [63]

Баоцинь продолжила:

Утку и селезня

Узы роднят и в мороз... [64]

И снова Сянъюнь:

А на заколке

Узор изумрудный замерз.

И опять Дайюй:

Даже в безветрие

Снег все кружит и кружит...

Баоцинь быстро произнесла:

И без дождя

Все умоет и все освежит!

Сянъюнь так и покатилась со смеху. Остальные сестры, забыв, что и они участники игры, с интересом следили за состязанием и смеялись.

Наконец Дайюй успокоилась и спросила Сянъюнь, толкнув ее в бок:

– И твои возможности истощились? Ну-ка покажи, на что ты еще способна!

Сянъюнь, будто не слыша, продолжала хохотать, прижимаясь к Баочай.

– Если у тебя хватит таланта придумать еще что-нибудь на оставшуюся рифму, я готова во всем тебе подчиняться, – сказала Баочай, отстраняя Сянъюнь.

– Да разве я сочиняла стихи! – вскричала Сянъюнь. – Я просто защищала себя!

– Пусть тогда Баочай продолжает! – засмеялись сестры.

– Да угомонитесь вы, – произнесла Таньчунь, протягивая Ли Вань записанные на листе строки. Она считала, что все возможности исчерпаны.

Тогда Ли Вэнь решила блеснуть и произнесла:

Нашего времени

Радость запомнится впредь...

Ли Ци прочла:

Яо и Шуня

В стихах мы хотели воспеть! [65]

– Хватит, хватит! – замахала руками Ли Вань. – Еще не все рифмы исчерпаны, но иероглифы в несвойственном им значении подставлять не годится!

Стали подсчитывать, у кого больше строк, – оказалось, у Сянъюнь.

– Это оленина ей помогла! – засмеялись сестры.

– Если каждую строчку оценивать по достоинству, то Баоюй снова окажется на последнем месте! – заметила Ли Вань.

– Не будьте ко мне так строги! – взмолился Баоюй. – Вы же знаете, что я не умею сочинять парные строки!

– Мы не собираемся больше тебя прощать! – заявила Ли Вань. – Вечно у тебя что-то не так: то рифма трудная, та ты ошибся, а теперь заявляешь, что не умеешь сочинять парные строки! Так не пойдет, мы непременно тебя оштрафуем! Только что я видела за оградой кумирни Бирюзовой решетки распустившиеся цветы красной сливы, и мне захотелось поставить в вазу хотя бы веточку. Но к Мяоюй я идти не желаю, уж очень она противная. Вот ты и сходи в наказание, попроси у нее цветов для меня.

– А что, это даже интересно! – заметили сестры.

Баоюй, очень довольный, уже собрался идти, но Сянъюнь и Дайюй его удержали:

– На дворе холодно, выпей на дорогу подогретого вина.

Сянъюнь подала чайник, Дайюй – большой кубок, который наполнила до краев.

– Смотри, если не принесешь цветов, мы тебя еще оштрафуем! – предупредила Сянъюнь. – Нечего зря пить вино!

Баоюй осушил кубок и, шагая по глубокому снегу, отправился в кумирню Бирюзовой решетки. Ли Вань приказала было служанкам сопровождать его, но Дайюй сказала:

– Пусть один идет, иначе Мяоюй не даст ему цветов.

– Пожалуй, ты права, – согласилась Ли Вань. Она приказала девочке-служанке принести вазу в виде красавицы с кувшином на плече, налить в нее воды и сказала:

– Вернется Баоюй, будем сочинять стихи о красной сливе.

– Я лучше сейчас сочиню! – вызвалась Сянъюнь.

– Хватит с тебя на сегодня! – с улыбкой заявила Баочай. – А то ведь ты сочиняешь-сочиняешь, а остальным скучно! Лучше заставим Баоюя в порядке наказания самостоятельно сочинить стихотворение, раз он уверяет, будто не умеет сочинять парные строки.

– Вот это правильно, – поддержала ее Дайюй. – Еще у меня есть такое предложение: пусть те, у кого меньше парных строк, сочинят по одному стихотворению о красной сливе.

– Совершенно верно, – согласилась Баочай. – У Баоцинь, Дайюй и Сянъюнь парных строк больше, чем у остальных, так что можно их оставить в покое, а вот наши гости Син Сюянь, Ли Вань и Ли Ци скрыли от нас свои таланты! Теперь пусть потрудятся.

– Ли Ци не умеет сочинять стихи, – промолвила Ли Вань, – и должна уступить свое место сестре Баоцинь.

Баочай ничего не оставалось как согласиться, но она в свою очередь предложила:

– Пусть каждая из них напишет уставное стихотворение по семь слов в строке на отдельную рифму. Сестре Син Сюянь я назначаю рифму «краснеть», сестре Ли Вэнь – рифму «слива», а сестре Баоцинь – рифму «цветы».

– А Баоюя, выходит, мы снова простили? Я не согласна! – решительно заявила Ли Вань.

– Пусть сочиняет, – сказала Сянъюнь. – Для него тоже найдется хорошая тема!

– Какая?

– Пусть напишет стихи под названием: «Навещаю Мяоюй и прошу у нее цветы красной сливы», – промолвила Сянъюнь. – Разве не забавно?

– Очень забавно! – согласились сестры.

В этот момент появился сияющий Баоюй, высоко подняв руку с веткой красной сливы. Служанки взяли у него цветы и поставили в вазу. Тут все побежали к столу полюбоваться цветами и насладиться их ароматом.

– Вы вот любуетесь цветами, а не знаете, с каким трудом я их раздобыл! – улыбнулся Баоюй.

Услышав это, Таньчунь поспешно поднесла ему кубок вина. Девочки-служанки сняли с юноши плащ и бамбуковую шляпу, стряхнули с них снег и подали ему переодеться. Сижэнь принесла куртку на лисьем меху. Ли Вань велела положить на блюдо крупный жареный батат, два блюда наполнить апельсинами и мандаринами и отдать Сижэнь.

Сянъюнь между тем объявила Баоюю тему для стихов и стала его торопить.

– Дорогие сестры! – взмолился юноша. – Только не ограничивайте рифму!

– Рифму можешь выбирать сам! – ответили ему. Все снова стали любоваться цветами.

Ветка, принесенная Баоюем, была небольшая, но очень пышная, с причудливыми ответвлениями и напоминала не то свернувшегося в клубок безрогого дракона, не то извивающегося дождевого червя. Цветы, яркие, словно румяна, не уступали ароматом орхидее.

К этому времени Син Сюянь, Ли Вэнь и Баоцинь уже успели сочинить стихи. Читали их в том порядке, в котором назначены были рифмы.

Воспеваю красную мэйхуа

Еще не стал благоуханным персик,

Еще не стал румяным абрикос,

Она ж, восточным ветрам улыбаясь,

Пробилась самой первой сквозь мороз [66].

Хотя душа зовет ее к Юйлину [67], —

Не отделить от мэйхуа весны:

Она, как первый луч, бледна, прозрачна —

Украсила в Лофу Шисюна сны [68].

Она – свеча. Богиня в алом платье.

Как фея Э, чуть зелена она.

Она – Святая в белом одеянье,

Что невзначай зарделась от вина [68].

Она непритязательна, обычна,

Среди цветов, наверно, проще всех.

А бледности ее не удивляйтесь:

Она цветет, когда и лед, и снег...

Син Сюянь

Не белой мэйхуа пою хвалу,

А красной, что живет своим законом.

Во всей красе и раньше всех цветов

Она встает пред взором опьяненным.

Хранит морозом обожженный лик

Остатки слез, как пятна крови, красных.

В цветке как будто созревает плод,

А остается пыль, – и все напрасно!

Таинственное зелье проглотив,

Свой облик изменила, – то ль не чудо? [70]

И персиком лазурным ей не быть,

Как прежде, возле Яшмового пруда [71].

Так пусть на юг и север от реки

Ни бабочки, ни пчелы или осы

За персик не считают мэйхуа,

К тому ж не будут путать с абрикосом!

Ли Вэнь

Листва скупа, и ветвь оголена.

Но так прекрасны нежные цветы!

Похоже, что невеста жениха

Прельщает платьем дивной красоты!

Нет во дворе безлюдном, у перил,

Той мэйхуа, что словно снег бела,

Но в быстрых реках, среди голых скал

Себя она лучом зари зажгла!

Она – свирели радужный мотив,

Что пробуждает тайную мечту,

Она – та темно-красная река,

Что в мир святой велела плыть плоту [72].

Нельзя, заметив скромность мэйхуа,

Засомневаться – хоть и невзначай —

Что, дескать, в прошлой жизни не могла

Расти в краю священном Яотай [73].

Баоцинь

Стихотворения всем понравились, особенно то, что написала Баоцинь. Даже Баоюй, на чей вкус трудно было угодить, признал, что у самой юной Баоцинь самый острый ум.

Дайюй и Сянъюнь налили в небольшой кубок вина и поднесли Баоцинь, поздравив ее с успехом.

– А по-моему, каждое стихотворение имеет свои достоинства, – с улыбкой заметила Баочай. – Обычно вы шуточками и колкостями изводили меня, а теперь над ней насмехаетесь!

– У тебя готово? – спросила между тем Ли Вань у Баоюя.

– Я сочинил, но пока слушал ваши стихи, забыл, что хотел записать! – ответил Баоюй. – Дайте подумать, я сейчас вспомню!

Сянъюнь взяла щипцы для угля, легонько стукнула ими по краю жаровни и сказала:

– Я буду ударами отмечать время. Если не уложишься, мы тебя опять оштрафуем!

– Говори, я буду записывать, – предложила Дайюй.

Сянъюнь ударила щипцами по жаровне и объявила:

– Одна минута!

– Готово, пиши! Пиши! – заторопился Баоюй и прочел:

Вина из жбана не налив,

Не жди, чтоб мысль пришла.

Дайюй записала, покачала головой и улыбнулась:

– Начало ничем не примечательно.

– Поторапливайся! – послышался строгий голос Сянъюнь. Баоюй продолжал:

Я за весной иду в Пэнлай [74] —

Там встречу месяц ла [75].

Дайюй и Сянъюнь закивали головой, заулыбались:

– Неплохо, кое-какой смысл в этих словах есть. Баоюй стал читать дальше:

Мне не нужно, чтобы Гуаньинь

Вдруг меня решила оросить.

Мэйхуа Обители Чан Э [76]

Я цветы хотел бы попросить.

– А это хуже! – покачала головой Дайюй, записывая строки.

Сянъюнь снова ударила по жаровне. Баоюй рассмеялся и, повернувшись к ней, прочел:

В грешном мире ломают и рвут мэйхуа —

Красно-белый весенний цветок.

Но коль дарят в храме святом мэйхуа, —

Это значит: расстанься со злом! [77]

А поэт, что не телом, а духом силен,

Разве вызвать сочувствие мог?

Я ушел, но буддийской обители мох

Ощущаю на платье своем! [78]

Дайюй кончила записывать, но только все собрались приступить к обсуждению, как с криком вбежали девочки-служанки:

– Старая госпожа идет!

Все бросились встречать матушку Цзя, восклицая наперебой:

– Видно, хорошее настроение у матушки Цзя, раз она нас решила проведать!

Матушка Цзя была в широком плаще и беличьей шапочке. Ее несли в небольшом паланкине, прикрытом черным зонтом, а за паланкином, с зонтиками в руках, следовали Юаньян и Хупо. Первой приблизилась к старой госпоже Ли Вань.

– Остановимся здесь, – приказала служанкам матушка Цзя и обратилась к Ли Вань: – Я приехала сюда тайком от твоей свекрови и Фэнцзе. Стоит ли заставлять их идти пешком по глубокому, снегу? Хорошо мне в паланкине...

Девушки взяли у старой госпожи плащ и помогли ей выйти из паланкина.

Едва переступив порог, матушка Цзя заметила цветы сливы, стоявшие в вазе.

– Какая прелесть! – воскликнула она. – Вы умеете веселиться, но и я вам не уступлю!

Ли Вань велела служанкам принести тюфяк из волчьих шкур и постелить на кане.

– Продолжайте веселиться, ешьте, пейте, шутите, – с улыбкой проговорила матушка Цзя, опускаясь на тюфяк. – Я просто решила навестить вас и тоже повеселиться, днем я теперь не сплю, уж очень длинными стали ночи.

Ли Вань подала матушке Цзя грелку для рук, а Таньчунь поднесла палочки для еды и кубок с подогретым вином. Матушка Цзя отпила глоток и спросила:

– Что у вас на том блюде?

– Маринованная перепелка, – ответили ей и тут же поднесли блюдо.

– Вот и отлично, – кивнула головой матушка Цзя. – Отломите мне ножку, отведаю!

– Слушаюсь! – почтительно ответила Ли Вань, не стала звать служанок и, сполоснув руки, сама выполнила приказание матушки Цзя.

– Вы на меня не обращайте внимания, – промолвила матушка Цзя, – беседуйте о чем угодно, смейтесь, шутите. Я охотно послушаю и хоть немного развлекусь. И ты садись, – добавила она, обращаясь к Ли Вань. – Чувствуйте себя непринужденно, а то я сейчас же уйду!

Все заняли свои места, только Ли Вань отодвинулась на самый край стола, чтобы не быть заметной.

– Чем занимаетесь? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Сочиняем стихи.

– Сочинили бы лучше несколько загадок к Новому году. Чтобы хорошенько повеселиться на праздник, – промолвила матушка Цзя и добавила:

– Здесь очень сыро, как бы не простудиться. Долго не сидите. А еще лучше пойти сейчас к Сичунь, у нее тепло, заодно посмотрим картину. Интересно, закончит она ее к Новому году?

– Где там! – воскликнули все. – Хоть бы к празднику Начала лета управилась!

– Ну и дела! – удивилась матушка Цзя. – Выходит, на эту картину ей потребуется времени больше, чем на устройство всего сада?

Матушка Цзя вышла из дома, села в паланкин и велела отнести ее в павильон Благоухающего лотоса. Все гурьбой последовали за ней.

К павильону можно было подойти с двух сторон – восточной и западной, и с той и с другой были ворота. Все направились к западным воротам, на них с обеих сторон – внешней и внутренней – были доски с надписями. «Здесь проникают за облака», – гласила надпись снаружи, а изнутри – «Здесь переступают через луну».

У входа в главное строение матушка Цзя оставила паланкин, ей навстречу тотчас вышла Сичунь. Внутренний коридор вел к спальным покоям, где над входом висела надпись: «Ограда Теплых ароматов». И в самом деле, как только служанки откинули дверную занавеску, повеяло теплом.

Матушка Цзя, едва опустившись на стул, спросила Сичунь:

– Как твоя картина?

– Я сейчас не рисую, – ответила Сичунь. – Похолодало, краски загустели, боюсь все испортить.

– К концу года картина должна быть готова, – промолвила матушка Цзя. – Так что не ленись, поторапливайся!

Тут за дверьми кто-то хихикнул, и на пороге появилась Фэнцзе в теплой куртке из овчины.

– Насилу нашла вас, бабушка! – с улыбкой проговорила она. – Вы так таинственно скрылись, ни слова никому не сказали!

– Я опасалась, как бы ты не замерзла, вот и не взяла тебя с собой! – ответила матушка Цзя, искренне радуясь появлению Фэнцзе. – Право же, ты бесовка! И как только ты разыскала меня? Думаешь, в этом заключается почтение к родителям?

– Не из-за одного только почтения я вас искала, – возразила Фэнцзе. – Пришла к вам, а дома вас нет, и никто из служанок не сказал мне, куда вы ушли. Я уж и не знала, что делать, как вдруг появляются две монашки! Я сразу догадалась, что они либо принесли новогоднее поздравление, либо явились просить денег на благовония под Новый год. А у вас и без того дел много. Вот вы и решили скрыться от них. Денег я монашкам дала и тут же их выпроводила, так что прятаться вам больше незачем. Кстати, я приготовила для вас замечательного фазана – поторопитесь, а то потеряет вкус!

Каждая фраза Фэнцзе вызывала взрыв хохота.

Не дав матушке Цзя опомниться, Фэнцзе распорядилась подать паланкин, и старая госпожа отправилась к восточным воротам.

По пути матушка Цзя то и дело выглядывала из паланкина, любуясь садом, словно посыпанным серебристой пудрой. Вдруг на склоне горки она заметила Баоцинь, а рядом с ней – служанку, державшую в руках вазу с веткой красной сливы, усеянной цветами.

– Вы только поглядите! – воскликнула матушка Цзя. – Оказывается, она нас здесь ждет да еще приготовила цветы сливы!

– Так вот она где! – воскликнули девушки. – А мы думаем, куда запропастилась сестрица Баоцинь!

– Присмотритесь хорошенько, – продолжала матушка Цзя. – Горка, снег, девушка в зимней одежде, цветы сливы! Что это вам напоминает?

– Картину Цю Шичжоу «Ослепительный снег»! – дружно ответили все. – Она висит у вас в комнате.

Матушка Цзя покачала головой.

– Вспомните, во что одета девушка на той картине! Да и не очень она красива!

В этот момент за спиной Баоцинь появился кто-то в темно-красном плаще.

– Что там за девочка? – поинтересовалась матушка Цзя.

– Там не девочка, там Баоюй, девочки все здесь, – ответили ей.

– Совсем слепая стала, – смутилась матушка Цзя.

Когда приблизились, оказалось, что это действительно Баоцинь и Баоюй. Обращаясь к Баочай и Дайюй, Баоюй сказал:

– Я только что из кумирни Бирюзовой решетки, выпросил у Мяоюй еще цветы сливы и велел служанкам отнести каждой из вас по веточке.

– Спасибо, – поблагодарили девушки.

В покоях матушки Цзя все поужинали и снова началось веселье, не смолкали шутки и смех.

Неожиданно появилась тетушка Сюэ.

– Ну и погода! – воскликнула она. – Снег валит и валит, весь день не могла навестить вас, почтенная госпожа. Как настроение?

– Настроение отменное, – ответила матушка Цзя. – Немного повеселилась с внучками!

– Вчера вечером с разрешения госпожи Ван я собиралась устроить в саду угощение и полюбоваться снегом, – сказала тетушка Сюэ. – Хотела пригласить вас, пришла, а вы спите. К тому же Баочай мне сказала, что вы в скверном расположении духа, и я не осмелилась вас тревожить. Знай я, что это не так, непременно пригласила бы вас!

– Сейчас ведь только десятый месяц, это был первый снег, – с улыбкой заметила матушка Цзя. – Еще успеем налюбоваться, а вы – потратиться на угощение!

– Заранее вам благодарна, – ответила тетушка Сюэ.

– А вы, тетушка, не забудете о своем обещании? – шутливо спросила Фэнцзе. – Уж лучше сегодня прикажите отвесить пятьдесят лянов серебра и отдайте их мне, а как только снова выпадет снег, я устрою для вас угощение! Так будет вернее. И вам хлопот меньше.

– Что ж, дайте ей пятьдесят лянов серебра! – обратилась к госпоже Ван матушка Цзя. – Мы с ней разделим их пополам, а когда выпадет снег, я притворюсь, будто у меня нет настроения, и тогда угощения не потребуется! Мы с Фэнцзе будем вам благодарны, а вы избавитесь от хлопот!

– Прекрасно! – захлопала Фэнцзе в ладоши. – Бабушка угадала мою мысль!

– Тьфу, бессовестная! – воскликнула матушка Цзя. – Что болтаешь? Ведь тетушка – наша гостья! Что за бесстыдство требовать, чтобы она тратилась, да еще просить деньги вперед?

– До чего же хитра наша бабушка! – заметила Фэнцзе. – Поняла, что тетушка не раскошелится, и решила разыграть благородство, все свалив на меня! Ладно, не нужны мне деньги тетушки Сюэ, на свои устрою угощение, приглашу бабушку и дам ей в придачу пятьдесят лянов серебра! Это мне в наказание за то, что вмешалась не в свое дело. Согласны?

В ответ раздался дружный взрыв смеха.

Матушка Цзя поманила рукой Баоцинь, заговорила о снеге, о том, какой прекрасной показалась ей Баоцинь, когда стояла на заснеженной горке, а рядом служанка держала вазу с цветами сливы, после чего принялась расспрашивать девочку о ее жизни дома.

Тетушка Сюэ сразу догадалась, что матушка Цзя имеет виды на девочку как на невесту. Это совпадало с желанием тетушки, но она знала, что девушка давно была просватана в семью Мэй, и не без умысла со вздохом произнесла:

– Бедная девочка! В позапрошлом году отец ее умер! Где только дочь с ним не побывала! Весь свет объездила. Отец был торговцем и, что ни год, вместе с семьей переезжал с места на место. Не совру, если скажу, что из каждых десяти почтовых станций и пристаней Поднебесной он побывал на пяти или шести! Но потом заболел и умер, так и не выдав дочь замуж, хотя за год до смерти просватал ее за господина Мэя – сына члена императорской академии Ханьлинь. Мать Баоцинь тяжело больна, скорее всего у нее чахотка.

– Не везет мне! – воскликнула Фэнцзе, перебив тетушку Сюэ. – А я-то надеялась быть свахой! До того досадно, что лучше не вспоминать!

Матушка Цзя не стала больше распространяться на эту тему – она поняла, кого Фэнцзе собиралась сватать.

Женщины поболтали еще немного и разошлись. Ночь прошла спокойно, ничего примечательного не случилось.

На следующий день снег прекратился и прояснилось. Матушка Цзя позвала Сичунь и сказала:

– Ты должна рисовать в любую погоду! Не закончишь к Новому году картину – не беда, но запечатлеть Баоцинь на фоне снега, как мы видели ее вчера, надо непременно!

Сичунь обещала, хотя не надеялась выполнить приказание матушки Цзя.

Сестры решили пойти посмотреть, как рисует Сичунь, и застали ее задумчивой и рассеянной,

– Пусть занимается своим делом, а мы поговорим, – предложила Ли Вань, сразу заметив, что Сичунь чем-то расстроена. – Вчера старая госпожа велела нам придумать загадки к Новому году, и мы с Ли Вэнь и Ли Ци занялись этим. Я придумала две загадки на отдельные фразы из «Четверокнижия», и они еще по две.

– Что ж, хорошо! – сказали сестры. – Вы их прочтите, а мы попытаемся отгадать.

– Ладно! – согласилась Ли Вань. – В таком случае ответьте, как сказано в «Четверокнижии» о том, что «Гуаньинь не имеет родословной»?

– «Остановилась, достигнув совершенства!» – не задумываясь, ответила Сянъюнь.

– Хорошенько подумайте над словом «родословная»! – улыбнулась Баочай. – И сразу догадаетесь!

– Да, да, подумайте еще! – промолвила Ли Вань.

– Я догадалась! – воскликнула Дайюй. – Вот как там сказано: «Хотя она и милосердна, деяния ее бесплодны!»

– Верно! – воскликнули девушки.

– «Весь пруд порос травой!» Как называется трава? – спросила Ли Вань.

– Конечно же, камыш! – быстро ответила Сянъюнь. – Что еще может быть?

– Нет! – возразила Ли Вань. – Вам ни за что не угадать! Лучше разгадайте загадку Ли Вань и назовите имя человека, жившего в древности. А цитата такая: «Вода, ударяясь о камень, струится холодным потоком »!

– Наверное, Шань Тао?[79] – сказала Таньчунь.

– Совершенно верно, – подтвердила Ли Вань и прочла следующую загадку: – Какое слово связано со словом «светлячок», которое придумала Ли Ци?

Все долго думали. Наконец Баоцинь сказала:

– Загадка непростая! По-моему, подразумевается цветок.

– Правильно! – ответила Ли Ци.

– Что общего между светлячком и цветком? – удивились девушки.

– Прекрасно сказано! – вдруг воскликнула Дайюй. – Разве светлячки появляются не из цветов?

– Верно! – согласились все.

– Верно-то верно, – проговорила Баочай. – Но вряд ли такие загадки понравятся старой госпоже. Надо придумать попроще, чтобы всем было интересно.

– Пожалуй, это будет лучше, – согласились остальные.

– Я уже придумала! – первой вскочила Сянъюнь. – Мою загадку можно даже петь на мотив «Алые губы», и она совсем простая! Проще быть не может.

И она прочла:

Когда ты на воле – вольготно живешь

В ущельях иль около рек.

А после забавой в мирской суете

Считает тебя человек.

Скажите: так жить, чтоб скитаться весь век, —

Где выгода? Что обретешь?

Нет громкого имени... Если и есть,

То в шуточной роли вельмож.

Чем кончится это, – сказать не хочу,

А то и отгадку поймешь!

Никто не мог разгадать, сколько ни думали. Одни говорили, что это даосский монах, другие – что буддийский, некоторые предположили, что это просто комик в театре.

– Вот и не угадали! – засмеялся Баоюй. – Это дрессированная обезьяна!

– Совершенно верно! – подтвердила Сянъюнь.

– Первые строки, допустим, годятся для такого объяснения. Ну а последние никак! – возразили девушки.

– Разве у дрессированных обезьян не отрубают хвост? – спросила Сянъюнь.

Услышав это, все рассмеялись.

– Странная у тебя загадка!

Тут в разговор вмешалась Ли Вань.

– Я слышала от тетушки Сюэ, что Баоцинь побывала в разных местах и многое повидала. Кому же, как не ей, придумывать загадки. Тем более что недавно она сочинила прекрасные стихи!

Баоцинь слушала, посмеивалась и кивала. Потом вдруг задумалась и опустила голову.

Тем временем Баочай тоже предложила загадку:

Сандаловое дерево, катальпу,

Гравер исчертит с четырех сторон,

Но сей гравер – не человек, не мастер,

Но кто, скажите, коль не мастер он?

Хоть ветер стих и ливень прекратился —

Ведь целый день шумели напролет!

Звон колокольцев пагоды буддийской

Когда до слуха нашего дойдет?

Пока ее разгадывали, Баоюй прочел свою:

От небесного мира до мира земли,

Как известно, рукой не достать.

А бамбук под названием «синий нефрит»

Призван тщательно их охранять.

Да к тому же луань и журавль начеку,

Смотрят зорко в любое мгновенье.

Только вздохом ответствуют им небеса,

Видя их неустанное бденье.

Только Баоюй умолк, как Дайюй стала читать свою загадку.

Не обуздать Луэр и не унять [80],

Какой бы крепкой ни была узда.

Он перепрыгнет рвы, громады стен,

Чему дивиться могут города.

Когда наездник отдает приказ, —

Являет грома мощь, ветров полет,

Как Черепахам трех священных гор [81],

Ему за службу – слава и почет!

Затем настала очередь Таньчунь, но Баоцинь ее перебила, сказав:

– Вы только что говорили, что я побывала во многих достопримечательных местах. Вот я и хочу посвятить им десять стихотворений. Послушайте и догадайтесь, о чем я там говорю.

– Согласны! – промолвили сестры. – Но, может быть, эти стихи записать?