6

Сердце слева, а почти всегда сильнее правая рука. Поэтому сила справа, а жизнь слева. Не забыть бы.

Сзади нападать западло, я знаю.

Но людей кусать тем более западло. Нельзя так. И все равно я спереди напасть не смогу. Не втиснусь между Эдиком и Марат-абыем. Да и не решусь.

Я прыгнул как на волка. Затылок сломать не надеялся, конечно, но думал: сшибу его вбок, стащу с несчастного Эдика и дальше видно будет. Но влажный горб Маратовой спины был твердым и скользким, как вулканическое стекло. Пиджак под моим ударом не пал и дрогнул. Чуть дернулся, будто сумку с плеча сбрасывая. И я, перевернувшись, рухнул на пол.

Ой, как больно-то, ошалело подумал я, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Снизу все выглядело неправильно: свисавшая почти к моему носу рука была слишком большой и бело-синей, мозоли на костяшках – слишком кривыми и сиреневыми, а голова Эдика – слишком маленькой и слишком сильно, капюшоном, закинутой за плечи. А головы Марат-абыя вообще было не видать – казалось, что он не спрятал лицо в чужую подмышку, как ребенок к мамке, а грудь Эдику проломил и в легкие вгрызся, или что там под ребрами.

Там хлюпнуло. Марат-абый приподнялся, лицо у него было черным и текло черным, как губка. И я понял, что ни фига мне не казалось. Мой бывший дядька в самом деле полголовы уже пропихнул в дыру, прогрызенную в груди милиционера.

Он застыл, примериваясь, что ли, как поглубже нырнуть, и рука Эдика перед моим носом дернулась, раскидывая синеватые пальцы, как ветки на детском рисунке. Ты все равно уже помер, и Марат помер, сами разбирайтесь, отчаянно подумал я, но крикнул:

– Kit!

Как папа мне сто лет назад.

Сипло крикнул, сам себя сквозь гул в ушах не услышал. А Марат-абый услышал.

Он медленно повернулся, скособочившись, потому что не разжал вцепившихся в Эдика пальцев. Нашел мое лицо и моргнул. Правый глаз у него тут же склеила натекшая кровь, он разжмурился, но густые столбики между ресницами не разомкнулись. Марат-абыю это не мешало. Он разворачивался туловищем ко мне – все так же, как игрушка на шарнирах, а руки-ноги не сдвигал, хотя это уже невозможно было. Разворачивался и подбородок поднимал. Вернее, пасть. Сжатую. Пока.

Вскакивать было нельзя – как раз в пасть и воткнусь, башкой или шеей. Подмышкой. Я с силой оттолкнулся от скамьи над головой, чтобы выехать в проход – и чесать из вагона, а может, и из поезда. Но ворот зацепился за что-то вроде болта, торчащего из пола. Я шумно шарахнулся затылком, ладно не в болт, а рядом, и влетел головой-плечами под сиденье, из-под которого пытался выскочить. Изнанка лавки была из грязного рыжеватого крагиса. Сейчас и из меня рыжеватое хлынет, понял я, задыхаясь, додумался закинуть руку за голову и сняться наконец с дурацкого болта. Выполз из-под лавки и вскочил, кошмарно ожидая, что упрусь в залитую кровью пасть.

Но уперся в удмурта, который, дурак такой, придерживаясь за спинку, размеренно пинал Марат-абыя ногой в бок, визгливо приговаривая:

– Чё творишь, а? Чё творишь, баран, а?

Гулкие удары стряхивали тяжелые капли с лица твари, но не сдвигали ее саму – тварь, а не дядьку моего, который меня на корове катал и мед в сотах привозил, дошло до меня наконец. Тварь, сгорбившись над телом Эдика, рыскала взглядом по полу.

Я остро понял, что в бок тварь пинать бесполезно. Она не человек. И бить ее как дичь бесполезно. Она не дичь. Она убырлы. И еще она – физический предмет, который, стало быть, поддается законам физики.

Я ухватил холодные и очень твердые лодыжки над толсто изгаженными башмаками и дернул вверх.

А меня дернули вперед и вбок. Я улетел и грохнулся на скамейку через два ряда. Опять удачно, не поломавшись, не расквасив затылок – и сумев вскочить. Чтобы увидеть, как тварь в теле Марат-абыя длинным плавным движением отпадает от Эдика, разворачивается к удмурту и легко стукает его обеими руками по ключицам.

Гопник сложился как бумажный самолетик, с размаху сел мимо скамьи на пол, сильно тронув лавку головой, и киселем стек на пол. Его пухлый дружок, застывший парой метров дальше, медленно поднял руки к лицу и так же медленно опустил их. Еще дальше прыщавый сержант пытался одной рукой сжать и дубинку, и раненый локоть, поэтому по сторонам не смотрел. Он, наверное, даже тварь не видел, да и про Эдика еще не всосал. То есть я понимаю – больно и все такое. Нет, не понимаю. Да и фиг бы с ним.

Маньяка видно не было – валялся мордой в дверь.

Убырлы не смотрел ни на них, ни на меня. Он быстро присел, провел носом над головой и грудью дохлого, нет, нельзя его так называть, повел носом обратно, будто обнюхал, выставил одну руку, задержал ее на секунду перед лбом парня. Я вскочил, чтобы броситься на помощь, но вагон как раз тряхнуло, а ноги совсем не слушались. Меня кинуло на соседнюю лавку, еле устоял, но успел увидеть, как тварь легонько – на сей раз по правде легонько – ткнула пацана в лоб. Голова слабо качнулась. Еще раз. Голова качнулась и свесилась на грудь.

Тварь быстро оглянулась на меня – меж липкими веками блеснуло и погасло, – снова отвернулась, поднялась – и опять превратилась в глуповатого и неуклюжего зомбака.

Я забрался ногами на скамью и вцепился в сиденье, соображая, что делать. Но когда зомбак со второй попытки развернулся к распростертому Эдику и начал опускаться на него – не наклоняться, а опускаться, как рычаг на ввинченном в пол шарнире, – я крикнул:

– Kit, mäytäm!Уйди, сказал!

А пухлый гопник молча сорвался с места и с лету дал твари в челюсть. Хорошо дал, грамотно, вложившись всем телом, – ну и дистанцию порвал почти гениально. Недооценивал я пацана. Мне бы такого удара хватило.

Твари не хватило. Она неуклюже обернулась к толстому, который уже держал кровавый кулак на изготовку и почти даже на него не косился. Прыщавый сержант наконец что-то заметил и завозил рукой с дубинкой по животу и поясу.

– Kit, piçraq! –Уйди, нечистый! -крикнул я, чтобы отвлечь и тормознуть зомбака, и приготовился снова прыгать. Куда деваться-то. Следопыт, ежова печень.

Пухлый ударил еще – снова грамотно и быстро, с хэканьем. Башка зомбака дернулась, хэканье перешло в ох. Пухлый быстро отшагнул назад, качнувшись, и поднял к лицу кулак, окровавленный как-то по-другому.

Я прыгнул.

Зомбак шагнул, рукой я уже не доставал, пришлось изворачиваться на лету, чтобы достать ногами. Достал, в поясницу. Сильно. Сам на метр отлетел, задницу отшиб, но руками сыграть успел.

Человека бы срубил. Тварь чуть присела. Зато не дотянулась до пухлого, которого почти уже чиркнула по ключицам. Да тот уже и сам присел, с клекотом пряча обкусанный кулак под мышку.

Я вскочил, ожидая своей очереди, но тварь шагнула к пухлому, Тимур он, снова слишком быстро, я не успевал даже крикнуть.

Успел прыщавый милиционер – он, перегнувшись через Тимура, хлестнул тварь дубинкой по морде. С морды брызнуло на окна, я выдохнул, но сообразил, что это Эдика кровь.

Тварь опять чуть присела. Действует, решил я и бросился вперед, чтобы ногами.

Снова опоздал: тварь поперла, сминая и затаптывая стонущего Тимура и вбивая его в громко заматерившегося прыщавого милиционера, в дверь, а заодно и в тихого маньяка, сгорбившегося на полу. Но я умудрился упасть каблуками в сгиб колен.

Марат-абый подсекся бы и упал, а тварь снова присела и косо крутнулась выше пояса, как тряпичная игрушка. Рука мотнулась девчонкиной косой и зацепила мне плечо. Если бы голову – улетела бы голова. А так – сам лег, сразу, дурея. Правое плечо занемело, а левое, которым о лавку стукнулся, – ну сколько можно-то! – стало больным и горячим.

Тварь развернулась с наклоном – и на меня полетела черная пасть в багровой подсыхающей кромке. И в ней простынь, что ли, мелькнула. Застлал уже. Это было чарующе страшно.

Я, отталкиваясь чужими руками и ногами, проехал назад, сдирая джинсы и кожу с мясом.

Пасть схлопнулась, качнулась и улетела.

Я отпинался еще на метр, как таракан под дихлофосом, вскочил и понял, что пасть не сама по себе убралась, а потому что Тимур с сержантом тварь за ноги схватили – а милиционер еще и дубинкой по боку ей хлопал. Сосредоточенно так и безнадежно.

Я это понял, а увидеть почти не успел: тварь была опять страшно быстрой. Нагнулась, будто брюки оглаживая, Тимур с сержантом молча съехали к ботинкам и уткнулись лицами в железный пол.

Я застыл.

Тварь выпрямилась, снова кольнула меня блестками между век и пошла.

Не ко мне – к Эдику.

Я облегченно обмяк, возненавидел себя за это и заорал, горлом и воплем давя желание тихо уйти, пока цел:

– Kit monnan, xaywan täre!Пошел отсюда, зверь поганый!

Тварь опять склонялась над телом сержанта – тем же антигравитационным макаром.

Да что ж такое.

Я пошел к ней, вопя невразумительные ругательства на русском, татарском и еще каком-то. Настороженно шел, готовясь тут же врубить заднюю, когда отвлеку. Но не отвлекалась эта падла – и я орал громче, выискивая какое-нибудь орудие, чтобы на расстоянии держаться.

Не было орудия.

Да я его так – и отскочу.

Я уже понял, что кулаками тут без толку, поэтому пнул в колено. Ну как пнул – ткнул грязным носком и отступил, готовясь дунуть к дальней двери.

Тварь скрылась за спинкой сиденья.

Эдик, кажется, вздохнул. Или заклокотало у него под рукой. Там, где дыра вела прямо к сердцу.

Я всхлипнул и пнул с маху.

И тварь, черной струей выплеснувшись из-за спинки лавки, кинулась на меня, сшибла и, кажется, проткнула плечо.

Нет, не проткнула. Села на грудь, нетяжело, но задавив дыхалку, и куртку у ворота порвала – вместе с кофтой и футболкой. И почти уткнулась туда лицом, от которого тек запах, забивающий мне ноздри душными комками.

Я дернулся, попытался ударить рукой, ногой, убрать плечо или голову – без толку. Не действует это на тварь, которая может, сидя у меня на груди, доставать носом мою же подмышку. Она достала, не отвлекаясь на мои выпады, и повела головой снизу вверх.

Звонко грохнуло – и колода на моей груди толкнулась. Я задергался. Грохнуло еще раз и еще.

Тварь хлопнула меня по вискам, ударила головой об пол и соскочила.

Удар должен был меня выключить, но я остался включенным – хоть и в режиме ожидания. Пялился на неяркую лампу в потолке, слушал непонятные звуки: грохот с отзвоном, шмяканье, два твердых удара, которые передались по полу в затылок, – и отчаянный выкрик, оборванный громким хрустом.

Голос был совсем не похож на сержантовский, но больше кричать было некому. Разве что мне.

Я напрягся и сел, помогая себе руками. Бегло осмотрел себя – вроде все на месте – и разглядел наконец возню.

Возился, конечно, убырлы. Пиджак на спине был разодран и вспучен под лопатками. У ног убырлы щекой на пистолете и лицом ко мне лежал сержант. Лицо было синюшным, а прыщи черными, губы и сомкнутые веки неправильно ввалились, и весь он был какой-то неправильный. Голову сержанта прижимали к полу его собственные ботинки, и они не были снятыми. Тварь сломала сержанта в поясе как спичку.

И теперь возилась...

С маньяком она возилась. Вернее, с его ножом.

Дядя Валя тоже лежал в совсем неправильной позе, в которую я вглядываться не собирался, но выставленный вперед нож видел. Ясно: маньяк очнулся и принялся воевать с тварью. Но тварь не сержант, с нею сильно не повоюешь. И теперь маньяк был мертв, а тварь раскачивалась над ножом, зажатым неизвестно где и как, и обнюхивала его вкрадчиво и сладостно. Так собаки обнюхивают гнилой рыбий хребет, я видел.

Вот и пускай нюхает. Мне тут делать нечего и спасать некого. Мне в Казани надо спасать.

Сейчас потихоньку выйду из вагона, вызову машиниста по специальному устройству, которое в каждом вагоне есть, и пусть он запирает дверь и вызывает ОМОН. ОМОН – это не патрульные, они что-нибудь придумают. Тем более что полиция за полицию любит мстить, я ж кино смотрю, знаю.

Я попятился к двери, не отрывая взгляда от твари. Хотя мог громко топать и орать: тварь совсем увлеклась танцами вокруг ножа, который, кажется, готовилась вылизать. Дурдом, но что я, разбираться в этом буду?

Все, до двери три метра, дальше тамбур, а переход из тамбура я запру.

Еще секунда...

Дверь шумно распахнулась, и женский голос сказал мне в спину:

– Эй, поосторожней, сшибешь же сейчас.