48. les gémissements de mon passé

— Девочка моя, открой глазки пошире, пожалуйста, — просила женщина в белом халате. — Я быстро посмотрю их, ты даже не заметишь. — Я не буду! — Ну, пожалуйста, Анна, — продолжала умолять она, пытаясь контролировать мной. Я была настроена решительно делать так, как мне хотелось. — Нет. Казалось бы, отчетливо слышно, что говорили мы только вдвоем. Однако задний фон также наполнялся различными звуками, искажая запись. Я не узнавала свой голос, но дальше пыталась вслушиваться. — Дорогая, если ты не дашь тёте посмотреть твои глазки, мы с папой будем вынуждены наказать тебя, — звучал голос моей мамы. — Давай же, расслабь глазки. Тётя быстро посветит маленьким фонариком. — Она так нежно говорила вещи, которые расстраивали меня, что мне нечем было ответить. Я была полна обиды и злости, ощущая то, что меня заставляют. Я кричала от чувства того, что здесь я одинока. Это были важные для меня эмоции. Самое важное для человека ощущение — это ощущение безопастности, которого у меня больше не оставалось. Будто весь мир вокруг меня, но рядом никого. Я опустошена, но во мне десяток разных личностей, отстаивающих своё. Эти мольбы свободы ничего не значили ни для моей мамы, ни для отца, ни для врачей. Первые капельки слез отразились на тоне голоса, открывая собственную душу для продолжительного диалога. Я всегда отдавала предпочтение такому трюку, вызывающему жалось, но сейчас не помогало ничего. Даже собственных сил не хватало, чтобы не дать им прикасаться ко мне. Сейчас я испытываю нечто похожее с той моей личностью, голос которой успел запечатлеться на аудиозаписи. Я нахожусь в обессиленном состоянии, дальше продолжая противостоять внешним влияниям. На тот раз им удалось осмотреть меня даже без моего согласия, но моё желание было последним, что их только могло волновать. Пять человек в комнате, и четыре из них на противоположной для меня стороне. Это сторона насилия. Я теряла грань своего личного пространства. Позже запись идёт некоторыми отрывками. Детектив внимательно наблюдает за моей реакцией, в ожидании услышать от меня хоть какие-либо слова. Я сохраняла тишину, желая дождаться того, как я перестану с ненавистью умолять их не трогать меня. Хотя, наверное, ненависти не существует, пока ты продолжаешь просить других о чем-то. Ненависть — это чувство вольного человека, желающего отделить самого себя от иной части общества. Если я ещё была в праве умолять их, значит, во мне ещё оставалась надежда понимания. К сожалению, такого не случилось, а в моей душе произошла трещина веры в других людей. Мир не так прекрасен, каким его вправе рисовать моё воображение. Даже мои слёзы не сыграли никакой роли. Нужно быть до безумия бесчувственным, чтобы не придать значение детским слезам. Мой голосок очень тонок и нежен. Я тогда была, скорее всего, ещё очень маленькая. — Нам нужно с вами поговорить, — послышался голос врача далеко от диктофона. — Наверное, Анне стоит выйти ненадолго. — Да, она погуляет пока, — сказал мой папа, согласившись с женщиной в халате. — Анна! Иди пока прогуляйся на улицу. От меня были слышны лишь всхлипы обиженной девочки. Я ничего не ответила, будто уже успела разочароваться в целом мире. Боль ребёнка для взрослых кажется мелкой проблемой перед теми теми трудностями, которые вот-вот должны коснуться детской души. Хлопнув дверью, я скрылась в бесшумном пространстве, наверное, желая убежать куда-то далеко. — Мне нужно объявить вам нехорошие новости, — подготовила врач моих родителей. Мама сразу же поспешила просить врача не тянуть время и сказать все так, как оно есть. — Тест на зрачки не ошибается с отношением в более девяносто восьми процентов. У Анна психическое заболевание, требующее обязательного лечения. Её поведение объясняется именно этой проблемой. Не волнуйтесь, все ещё можно исправить. Я слышала, как плачет мама, всхлипывая все больше и больше. Папа успокаивал её, а я мысленно рисовала картины предположительной ситуации. Добавляя цвета каждой мелочи, я понимала, что все это словно нереально. Врачи нашли некое заболевание, но я так же не верила сказанному. — Что за заболевание? Оно не повлияет на её будущее? — Миссис Рейн, успокойтесь. Это шизофрения, — строго, но с сожалением произнесла она. — Все будет в порядке. — Моя дочь - шизофреник! — кричала мама, все сильнее наполняясь слезами. Мне было так больно слышать эти слова, что казалось, будто уже в тот момент они готовы были от меня отказаться. На руках у них маленький ребёнок с добрыми глазами и открытой душой, но он не такой, как все. Это воплощение странности и удивительности. Вечерами обычные детки играют с игрушками, отстраняясь от дневной суеты, но только не эта девочка. Она с лёгкостью может забросить под кровать забытые игрушки и создать рядом с собой такого идеала, который ей нужен. Это может быть бесполое существо, которое разговаривает только с этой малышкой, позволяя ей соприкасаться с ним, разглядывать и говорить. Её воображение необычное. Она умеет гораздо больше, чем простые ребята. В нескольких штрихах акварельных красок она не увидит солнышко, уютный дом и свою семью, зато она придумает самой себе свою вселенную, свой огромный мир, открывающийся только для таких созданий, как она сама. Даже с большим количеством разных персонажей, созданных её маленькой головой, она не будет чувствовать себя в безопастности. Практически каждую ночь малышка приходит назад к своей маме и постоянно признаётся в том, что она боится. Просто боится, что её мысли и фантазию кто-нибудь украдёт. Она не будет спать, есть, пить. Все будет ради того широкого и разнообразного мира, поселившегося в её сознании. Ей не будет нужен никто. Маленькой девочке будет гораздо проще и легче закрыться на ключик где-нибудь в тёмном помещении и делиться новыми сказками со своими друзьями. Обычные люди будут считать, что она сумасшедшая, избегая её, но, снова посмотрев в невинные глаза, ты понимаешь, что в этом крошечном человечке нет ничего, кроме доброты и нежности. Она просто другая. Ей нужен свой мир. Но мои родители могли воспринимать только худшую сторону моей болезни. Наверное, именно по этой причине мама перестала читать мне сказки, а папа желать доброй ночи каждый вечер, но я и с этим справилась. Огромное количество процедур и препаратов дали свои результаты. Жаль, они тоже не были вечными. Спустя несколько месяцев все снова вернулось, я стала взрослее и больше не желала давать контроль над собой людям в халатах и лекарственным веществам. Я перестала общаться с родителями так, как это было раньше. Теперь меня понимали только друзья, которые все ещё жили в моей голове, и те, кто имел хотя что-то общее со мной. Я сохраняла общение именно с теми, кто мог снова вернуть меня в мой мир, отделяя хотя бы на мгновение от этой мрачной вселенной. Родители до безумия волновались, что я свяжусь с каким-нибудь не тем человеком, который мне был нужен, но я и это знала лучше. Благодаря таким наставлениям и постоянным арестам, я начала все чаще сбегать из дома. Родители установили решетки на окнах, чтобы единственным выходом для меня оставалась дверь. Я ненавижу двери с тех пор. Для меня это всегда словно какая-то стена, разделяющая меня от текущего момента. За любой дверью я видела новую жизнь и всегда считала её своим собственным препятствием. Так часто слова «все будет хорошо» или «все будет в порядке» я ещё не слышала никогда. Наверное, именно по этой причине я напрочь перестала им верить. Теперь для меня это кажется лишь попыткой на спокойствие, на внутренний баланс, но никак не на веру в лучшее будущее. Меня не понимали, но лишь сейчас я вспомнила, почему это было. Я привыкла думать, что никому не нужна. Школьные педагоги спокойно относились к моим пропускам, медсестра с именем «Таисса Колд», возможно, запомнила меня как самую необычную личность нашего учреждения. Теперь понятно, почему после смерти родителей для меня все было в новизну. Скорее всего, я внушила самой себе, что хочу, наконец-то, начать все сначала, взять что-то новое и иначе относиться ко всему окружающему. Все знали, кто я такая, но никто не говорил. Джордан. Кеймрон. Эшли. Я не знаю, почему для меня они стали настолько чужими людьми, ведь Джордан вообще не был знакомым для меня человеком, дружба с Кеймроном потеряла свой смысл, и я забыла о том, как сильно ценила её, а Эшли... У меня до сих пор не получается вспомнить, дружили ли мы так искренне, как все это выглядит со стороны. Но мне все равно. Я сама изменилась и больше не желаю пытаться отстраниться от здешней вселенной в бутылках алкоголя. Вместе с ней мы сделали так много ошибок, но мне не стыдно за собственное прошлое. То, что я делала, было лишь моей дорогой взросления, ощущения этого мира. Жаль только то, что родители этого не понимали. Но и они изменились. Эти наркотики, подсудное дело. Стоило ли все это того, к чему они пришли? Конечно же, нет. Но уже нет шанса изменить своё прошлое. Теперь я понимаю практически все, что должна была. Благодаря этой записи я вернулась в тот день, когда впервые моя жизнь изменилась. Я просто сама не знала этого. Мне так больно, что родители не рассказали мне всей правды, а просто хотели оградить меня от всего того, что приносило мне удовольствие и сближало с людьми. Сейчас мне больно, что нет шанса возвратиться. Нет шанса поставить крест на всём, что в данный момент привело меня сюда. Детектив видит, насколько мне тяжело, но я прошу не выключать запись. Слезы наполняют глаза так быстро и много, слыша то, как мама умоляла снова сделать из меня нормального ребёнка. Ей было очень трудно понять, что заболевание явилось в моем организме и о нормальной жизни обычного ребёнка неизбежно временно придётся забыть. В те годы я не осознавала, почему мне запрещали практически все, но теперь я не держу на них зла. Все, что совершили они, ушло вместе с ними, и уже никогда не должно вернуться. — Анна, вам принести воды? — спросила меня Элис, сжалившись надо мной. Только ей казалось, что мне не стоило показывать эту запись, но детектив понимал, насколько это было важно. — Да, пожалуйста, — ответила я, прикрыв лицо руками. Мне приходилось снова и снова напоминать себе, что жизнь продолжается, но в душе уже не впервые случился сплошной хаос, который невозможно остановить парочкой понимающих меня людей. Она быстро ушла за стаканом, и мы остались с детективом одни в кабинете. — Вы знали! Вы знали и молчали! Но почему сейчас? — сквозь стиснувшиеся зубы злилась я. — Почему только сегодня вы показали мне эту чёртову запись? — Успокойтесь, Мисс Рейн. Я просто до последнего не верил, что вы действительно потеряли память так глобально. — А как вы убедились в том, что я не врала? — Помните, совсем недавно вы лежали в больнице? — задал вопрос он, когда я перестала кричать. — Так вот, вас просто проверяли. Тот случай, когда вы выпали из такси подтвердил психическое заболевание. Врачи в больнице проводили анализы и позже выслали нам заключение. Я была поражена. В его глазах я видела такое спокойствие и равнодушие перед девушкой, уже ощутившей то, как сильно сломалась её жизнь. Мне было так противно понимать всю степень обмана в этом мире, что я едва могла сдерживать себя, чтобы не наброситься на этого человека и не заставить его ощутить такую же боль, которую ощутила я. — Вы так легко смогли скрыть это от меня? — с бесконечной обидой в голосе хотела знать я. — Мы знаем о вас все, Мисс Рейн. Я встала, оперевшись руками о стол детектива. В тот момент я опять чувствовала контроль над собой, смешавшийся с давлением. Я готова была закричать так громко, как это только было возможно. Он не должен был так говорить. Теперь всю свою жизнь я представляла под прицелом наблюдения. Мне срочно требовалось место, где можно было остаться наедине с собой, срочно нужны были люди, с которыми я могла поделиться всем, что меня волновало. Но не было ничего. Мир, к которому я уже успела привыкнуть, разрушился окончательно. Со всей силы ударив по столу, я пожелала испытать облегчение, но ничего не выходило. Негатив, находившийся внутри меня, оказался сильнее, чем моё состояние. Я сказала то, что заставляла меня сказать моя душа: — Вы никогда не будете знать обо мне все. Я могу делать то, что мне хочется, и так, как я считаю нужным. Вы ещё почувствуете то, что испытала я. Вы будете страдать не меньше, чем каждая кость внутри моего тела. Вы поймёте, что такое боль. Вы пожалеете. Я вышла из кабинета, и передо мной стояла Элис. От неожиданности она испугалась и выронила стакан воды из рук. Треск разбивающегося стекла не оставил меня в одиночестве. Воспоминания снова нахлынули на меня. Голова ужасно заболела, и я упала на колени от сильной боли. Я больше не сдерживала свою ярость. Руки, сжатые в кулаки, говорили о невыносимости, о той не перестающей силы разрушения собственного сознания.