41. douleur physique

   Проезжая улицы, я наслаждалась сполна тишиной города. Ночь закончилась, а день ещё не успел начаться. В восемь утра даже ребят, шагающих в школу, пока нет. Их лица появятся позже. Тогда, когда солнце будет светить ярче, и стрелки на часах укажут время на час больше.    Я вижу дом Эшли недалеко от перекрёстка и оповещаю водителя о приближении к запрошенному мной месту. Глядя на её дом, меня трясёт. Водитель такси не понимает причину моего поведения, а у меня уже не получается промолвить и слова. Указывая пальцами на область дыхательных путей, он понимает, что мне плохо. Я поворачиваю голову в его сторону, что сделать мне едва удаётся, и мне начинает казаться, словно он не замечает ухудшения моего состояния.    «Разве он не видит, что я себя так чувствую?», — спрашиваю себя, глубоко погружаясь в мысли. От осознания того, что я на грани потери сознания, я дотягиваюсь свободной рукой до дверцы. Мне хочется найти ручку, чтобы нажать на неё и выйти из машины, но перехваченное дыхание не позволяет даже повернуться назад. Я все ещё вижу этого водителя, в душе моля незнакомца остановиться. Он не слышит мои крики, от которых я почти готова оглохнуть. Мне кажется, что я слегка издаю стоны, но он также продолжает водить, не слыша меня.    Я бью от боли и страха чёртову дверь. Кислород в машине будто перестал существовать, и мне приходится уверять себя, что я уже не выберусь отсюда, закрою глаза, бесконечно глядя на этого человека, что заставил меня умереть. Он может дышать, а я — нет, хотя от сплошных слез мне почти ничего не видно. Я слышу себя. Впервые ясно слышу то, как обращаюсь к силам внутри меня, и чувствую, как сильно хочу быть услышанной. Голос, что находится под кожей, словно импульсами передаваемый по венам, пытается быть громче моего. Я фальшиво принимаю его за свой. Кто-то просит меня успокоиться, но я не могу сказать, что это возможно. Дотянувшись до ручки и ощутив прохладу остывшего металла, я понимаю, что это мой шанс. Резко надавив, я открываю дверь и позволяю себе выпасть из машины. Ноги жутко гудят, но я могу думать только о том, как не умереть от асфиксии. Мне не хочется больше видеть этого водителя, и я благодарю саму себя за то, насколько я сильная. Сильная, чтобы бороться за жизнь и всегда оставаться храброй. Это то, что мне точно передалось от родителей. Когда секунды перерастают в минуты, я начинаю осознавать, что время длится достаточно долго, когда задыхаешься. Будто новая жизнь сейчас накрыла тебя с головой. Та, в которой ты вечно молчишь, но исписываешь невыносимую боль. Или рядом прошла та, которую уже успел прожить. Словно снова повторилось все, что когда-либо было.    Я помню боль и от падения. Это легкая боль. Я бы даже сказала, что отсутствие синяков вообще доказывает то, что я едва ничего не почувствовала по сравнению с тем, что было у меня внутри. Было и прошло.   Упав на землю посреди улицы, я вдохнула в лёгкие дозы кислорода и могла расслабить мышцы лица и шеи. Больше меня ничего не тревожит.    Я ожидала увидеть то, как водитель захлопнет дверь и уедет, но этого не случилось. Снова открыв глаза, я осознала, насколько изменчива реальность. Вокруг меня множество разных людей, просящих встать, а я не хочу создавать большое столпотворение рядом с домом Эшли. Мне не хочется, чтобы она видела меня, лежащей на земле в центре круга обеспокоенных зрителей.    Поздно. Она уже здесь.   — Что с тобой случилось? — спрашивала она, ожидая немедленного ответа.    — Когда это началось? — хотела знать уже врач, державшая в руках папку с какими-то данными и ручку.    — Пятнадцать минут назад. Она задыхалась и просила саму себя успокоиться. Я думал, что это такой молодежный розыгрыш — разговаривать с самой собой, но понял, что это не шутки, когда она начала синеть.    «Пятнадцать минут? Все казалось гораздо быстрее.»    Лишь приезд скорой помощи был действительно мгновенным. Я даже не успела понять, когда именно мне смогли помочь.    «Могу ли я благодарить их за то, что я больше не испытываю мучений? Что, если дело не в них?»   Водитель такси рассказывает о случае детально, упоминая подробности. Даже взгляд мой пугал его, как говорил мужчина. Странно то, что я помнила другое. Я не помнила такого страха в его взгляде, какого он видел в моих. В нем не было сочувствия, желания помочь и требуемых намерений. Мужчина даже не пытался сделать что-то или понять, что происходит. Давя на газ, он ехал вперёд и затормозил лишь тогда, когда я открыла дверь. Однако я оказалась на несколько метров ближе, чем думала. Я все ещё лежу рядом с машиной на светофоре. Прямо на том месте, где я впервые ощутила давящее без предела удушье. Прямо там, где сказала самой себе, что останусь здесь навсегда. Я ничего не понимаю.   — Эшли, почему ты здесь? — шептала я, неуверенно глядя в глаза этой девушки. Она жевала жвачку и стояла, оперевшись на левую ногу. Согнув руки в локтях, Эшли положила ладони на обе стороны талии. Я узнавала эту позу. Поза самозащиты. Поглядывая мельком куда-то сзади меня, она едва находила слова, чтобы хоть что-то ответить мне. Речь была прерывистой и несвязной:   — Ну, как же. Ты выпала из такси рядом с моим домом. Я увидела скорую из окна. Они сказали, что водитель уверял их: ты была под кайфом. Зачем ты вляпалась в это дерьмо? Сколько мне раз говорить, что ты не в себе?!   Эшли почти не смотрела в мои глаза, лишь все громче высказывала то, что думала, испытывая злость в мою сторону. Я была шокирована её заявлениями. Она ведь знала, что я не употребляю. Почему тогда захотела выставить меня таким образом перед всей толпой? Даже если бы я ответила положительно, что не являлось бы правдой, разговор этот касался бы только нас двоих, а сейчас мы словно в клетке: вроде бы здесь лишь я и она, но нас видит и слышит каждый.    — Как ты можешь так говорить? Ты ведь знаешь!..   Указав на меня пальцем, она ещё громче сказала свои новые слова, будто становясь стенкой напротив меня, что не даёт мне шанс выйти из этой ситуации спокойно:    — Вы видите, как она ведёт себя? Она последняя идиотка, скитавшаяся от ломки по утрам в неизвестном направлении. Думаете, она ехала ко мне? Ей просто нужна была доза, которой у меня и быть не могло! Деньги, украшения, любые ценности! Она едва не дала себе шанс навеки предать лучшую подругу. Это подло даже для тебя, Анна.   — Только что ты предала меня, — тихо прошептала я, глядя в её глаза, пока мои наполнялись слезами. Я не верила, что это все происходит по-настоящему. Я упала лицом в грязь перед целой толпой. Унизительно и гнусно показать себя — все, что теперь могла сделать эта девушка.   Меня взяли за руки и подняли. Я продолжала смотреть на её лицо, но она убирала его в сторону, чтобы не дать мне возненавидеть её ещё больше, не увидев в них вины. Я не знала, к кому испытывала большее отвращение: к ней или к самой себе. Мне пришлось так много времени потратить на наше общение, позже  сказать себе, что все равно у меня нет ближе приятелей, чем она, однажды поверить в то, что я слишком плохо воспринимала нашу дружбу, а потом разочароваться. Так сильно и быстро, чтобы почувствовать, как легко плюнули тебе в лицо перед всеми, кем только возможно.   Кеймрон тоже слышал это, но не заступился. Опустив глаза, он пытался воспринять информацию и сделать что-нибудь. К сожалению, ничего не получилось. Похоже, права была я, когда считала его только знакомым, обычным человеком, чьё имя было мне известно. Больше я не могу высказать слова своей правдивости. Меня ещё и обвинили в намерениях воровать. Да ради чего? Сказала бы я себе, что это того стоит даже при сильном желании? Ответ ясен без слов.   Хотя, наверное, я представляю, каково это оказаться сейчас на месте очевидцев. Факты на лицо. Испуганный таксист, который тоже мог всем врать, задыхающаяся девушка, прогуливающая школу и ещё одна девчонка, признающаяся, что знает пострадавшую. Она лихо придумывает историю о том, как ей пришлось стать жертвой местной наркоманки, ворующей у неё несметное количество денег со счетов её родителей. И никто не будет проверять, являются ли её слова правдой. Всем уже, казалось бы, все равно.   Теперь Кеймрон был на моем месте. Сейчас он смотрел на то, как раскрывается одна сторона меня. Фальшивая метка использованной денежной купюры.    — Я задыхалась не от ломки! Я не наркоманка! Выслушайте! — доносился мой расстроенный протяжный голос среди сирены. Люди в белых халатах вокруг обсуждали анализы и мою дальнейшую реабилитацию. Я чувствовала контроль над собой, некое давление, заставляющее снова возвращать эту тяжесть в груди. Мне так хочется закричать, чтобы перестать слышать раздражающие звуки здесь и там и просто остановить хаос. Хаос в себе, хаос в каждом из нас. Тот взгляд Кеймрона, когда меня несли в машину скорой помощи, был угнетающим, раздавленным, вознесенным. Он так странно смотрел на меня, а потом снова на неё, что я хотела расшифровать это презрение. Он был сильно противен мне, так что я понимала факт неких замышлений против меня.    Одно утро. Потеря друзей. Впустую ещё одна потраченная попытка найти себя. Мне нужно как можно раньше понять, что же я, все-таки, делаю не так. Хотя, кажется, и так очень поздно. Время после преступления все дальше идёт, стирая за собой улики. Не хочу признаваться самой себе в этом, но стоит, наверное, предположить, что пора уже опускать руки. Слишком большие надежды возлагала я на себя.