26

Правило шестое:

Когда порой в соседский дом стучатся беды, не забывай: Господь велит помочь соседу.

– Белая фасоль, – повторила я, в третий раз проходя мимо кладовки.

Мерри постучала пальцем по подбородку, изучая наши скудеющие запасы.

– У нас ее больше всего, – добавила я, заходя на новый круг.

– Ее у всех больше всего, – возразила она, нахмурив брови. – Помнишь, что было на ярмарке в прошлом месяце? Я никогда в жизни не видела столько фасоли. Стручковая фасоль, желтая фасоль, мелкая фасоль, красная...

– Очень много фасоли, – перебила я.

Увы, она была права.

– Я больше не хочу видеть фасоль, – пробормотала Мерри, переставляя банки.

Я остановилась и посмотрела на нее.

– По крайней мере, мы не голодаем.

Мерри хмыкнула в ответ и достала предпоследнюю банку с луком.

– За это мы сможем выручить что-нибудь хорошее.

– Не сможем, если все остальные принесут фасоль, – возразила я.

Она скривила рот, нехотя соглашаясь, но так и не потянулась за фасолью.

– Мерри...

– Нет, ты права. – Мерри вздохнула, схватила банку фасоли и прошла мимо меня. – Ты всегда, всегда права. – Она произнесла это вполголоса, так тихо, что я с трудом расслышала.

– Что?

Мерри повернулась ко мне, выгнув брови. Ее лицо превратилось в маску спокойствия.

– Что?

– Что ты сейчас сказала?

Мерри склонила голову набок:

– Ничего. Просто сказала, что ты права насчет фасоли... Может, получится обменять ее на стручковую фасоль. Сейди так ее любит.

Я повнимательнее присмотрелась к ней. Мне уже не в первый раз казалось, что она огрызается себе под нос, но еще ни разу не удавалось отчетливо расслышать. Обычно я прекрасно ладила с Мерри – мы с ней никогда не цапались, как с Сэмом, и она никогда не вступала со мной в перебранки, как Сейди. Но теперь... Она как будто стала более раздражительной и скрытной. Эта зима изменила ее.

Как и меня. Мне пришлось взять на себя роль, к которой я была не готова. Я взвалила на себя обязанности, с которыми просто не могла справляться как следует. Теперь я чувствовала себя намного старше своих восемнадцати лет, а тяжесть новых тревог все увеличивалась, перегружая меня заботами и лишая сил. Кому захочется терпеть такого человека?

– Нам пора собираться, если хотим сторговаться на что-нибудь хорошее, – бросила Мерри через плечо, прежде чем оставить меня в коридоре наедине с моими мыслями.

* * *

В Доме Собрания было намного меньше народу, чем обычно. Дюжина семей – может, меньше – бродила по залу, скептически поглядывая на то, что принесли соседи, оценивая товары и пытаясь решить, какая сделка выгоднее. Под голодными глазами залегли темные тени. Одежда мешком висела на худых фигурах. Пояса были туго затянуты.

Старейшины назначили ярмарочные дни – по одному в месяц, – чтобы помочь городу пережить длинную, полную неизвестности зиму. Люди приносили то, чего у них было в избытке, чтобы обменять на что-нибудь или продать. Некоторые обещали отдать первый весенний урожай. Другие предлагали помочь на ферме или с ремонтом.

Поначалу ярмарки имели успех – все улыбались и были рады помочь, – но чем больше снега выпадало, тем беспокойнее становились лица присутствующих. Тревога повисла в воздухе, пропитав все вокруг тяжелым запахом, сильным и горьким. Каждый месяц все приносили одно и то же. Фасоль. Яйца. Ни муки, ни мяса, на которые мы так надеялись. Но мы все же пришли.

– Мама закрыла эту банку буквально в середине лета, – сказала Мерри, показывая нашу фасоль Коре Шефер. – Не хотите поменяться?

У той был самый желанный товар на сегодняшней ярмарке – большая банка вишневого варенья, – и все кружили возле нее, точно стервятники.

– Белой фасоли у меня и так полно, Мерри Даунинг.

Мы отступили в сторону, чтобы другие могли тоже попытать счастья, но Кора поймала Мерри за плечо, не давая нам уйти.

– По-моему, вы, девочки, сделали хорошее дело, пустив в дом дядю и кузена. Не позволяйте никому убедить вас в обратном.

Мерри, не знавшая о моем разговоре с Ребеккой и Саймоном, нахмурилась.

– О чем вы?

Глаза у Коры забегали по комнате.

– Некоторые считают, что мы должны разорвать отношения с ними. Что их нужно изгнать.

– «Некоторые»? – спросила Мерри. – В смысле, Эймос?

– И Леланд, – язвительно добавила я.

У Коры хватило совести покраснеть при упоминании имени мужа.

– В последнее время они все ведут себя неразумно. Все трое. Эта ситуация на них давит. Они ведь просто пытаются заботиться о городе как могут. Пытаются сохранить равновесие сил.

– Равновесие сил?

– Которое стремится нарушить Брайард, конечно. Вы разве не заметили, что его сегодня здесь нет? И что некоторые особо рьяные представители его паствы тоже отсутствуют?

Я окинула взглядом зал и не увидела Латетонов и Фаулеров. Саймона и Ребекки тоже не было.

– Может, им просто не на что меняться.

– А может, они сейчас сидят в церкви и строят планы по захвату города.

Ее глаза заблестели как стекло, и я заметила, что у нее дрожат руки.

– Кора, когда вы в последний раз ели?

Я сама начала иногда пропускать приемы пищи, экономя запасы. В такие дни у меня постоянно кружилась голова, появлялось ощущение странной невесомости и меня легко было сбить с толку. Может, обвинения Коры были порождением голода.

– Все в порядке. Я в порядке, – заверила меня она, но стоило ей опустить взгляд на вишневое варенье, и у нее в животе заурчало.

Хотя мне хотелось надеяться, что слова Коры – это просто бредовые домыслы, я не могла не задуматься о том, почему все главные сторонники сегодня отсутствуют.

– Пойдем, Эллери, – позвала Мерри, потянув меня за накидку, после того как жена Старейшины отмахнулась от меня.

– Благослови вас Господь, Кора Шефер, – сказала я на прощание.

– Чего это она? – прошептала Мерри, когда мы отошли подальше. – Говорит как сумасшедшая.

– По-моему, она просто...

– О, белая фасоль! – воскликнула Бонни Мэддин, когда мы проходили мимо. Она сидела на скамейке, кутаясь в плащ, который стал ей велик на два размера. Волосы, прежде кудрявые и блестящие, теперь были собраны в хилую косичку, а корни засалились. Она с надеждой улыбнулась нам, и я заметила, что у нее не хватает двух зубов. – Мама была бы ей рада!

Мерри прищурилась, пытаясь понять, с чем пришла Бонни.

– А что у тебя есть?

Меня удивила такая резкость. Мерри не видела подругу с прошлой ярмарки – почти месяц. Из-за сильных снегопадов отстроить сгоревшую школу не получилось, поэтому занятия приостановили, и детям Эмити-Фолз пришлось сидеть по домам.

Бонни молча достала две ленты. Они были чудесных цветов – голубого и фиолетового, – и мне очень захотелось провести пальцами по их атласным краям.

– И зачем они мне? – спросила Мерри. Ее тон был колючим и резким.

– Они будут красиво смотреться на шляпке, – предложила Бонни, протягивая их нам.

– Шляпками сыт не будешь, – бросила моя сестра, потом развернулась и отправилась искать кого-нибудь еще, с кем можно поменяться.

Бонни с трудом сдерживала слезы.

– Мама сказала, что, если я не принесу еды, она меня домой не пустит.

– Ленты очень красивые, – без особого энтузиазма заметила я. – Уверена, кто-нибудь захочет их взять.

Тяжелый взгляд ее заплаканных глаз остановился на мне.

– Эллери, пожалуйста.

– Я... Мне очень жаль, – пробормотала я и поспешила прочь.

– Марта Макклири принесла горох, – сообщила Мерри, когда я догнала ее.

Жена Старейшины только что вошла в Дом Собрания, стряхивая снежинки с плотной шали. Эймос ввалился в дверь вслед за ней, надрывно кашляя и прижимая платок к губам. Его смуглая кожа приобрела непривычно пепельный оттенок, а белесые глаза слезились. Я заметила на платке красные крапинки и покачала головой:

– На всякий случай лучше держаться подальше.

– Почему он не сидит дома? – удивилась Мерри. – Выглядит неважно – краше в гроб кладут. – Недобрые слова, но правдивые.

Маттиас подошел к ним и взял Марту под руку, окидывая Эймоса пристальным взглядом. Они заговорили так тихо, что расслышать было невозможно. Вскоре к ним подошел Леланд. На людях Старейшины всегда тянулись друг к другу, как дикие гуси, которые стремятся на юг по осени и возвращаются на север с началом весны.

– Картофель? – предложил Робер Шульц, подходя к нам с мешком в руках.

Мерри заглянула внутрь и поморщилась.

– Выглядит не слишком аппетитно, – согласился тот, – но гниль можно срезать. Там еще много съедобного. – В его голосе слышалось отчаяние.

Ферму Шульцев тоже настигла черная гниль, которая расползлась по Эмити-Фолз. Пострадал почти весь их урожай. При мысли о том, что у него дома пятеро детей – и ждут шестого, – мне захотелось просто отдать ему эту банку фасоли, но пришлось проглотить свое великодушие. Сочувствием семью не накормишь.

Эймоса снова скрутил приступ резкого, хриплого, лающего кашля. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие и они растекутся по стене, жидкие и совершенно разложившиеся. Марта постучала мужа по спине, словно надеясь выбить у него из груди упрямый кусок мокроты.

– Отстань, женщина. Оставь меня в покое, – проревел тот, пригрозив ей тростью.

– Эймос, мой старый друг, тебе нужен отдых, – сказал Маттиас. – Позволь мне отвести тебя домой. Леланд проводит Марту, когда она покончит с делами на ярмарке.

Старик отмахнулся, гневно сдвинув седые брови. Марта покачала головой и отошла от мужа.

– Уж и не знаю, что делать, – слишком громко пожаловалась она, обращаясь к Коре. – Каждый день ложусь спать с мыслью, что это будет его последняя ночь, но утром встает солнце, а он еще жив, и ему только хуже.

– Уверена, он скоро поправится, – ответила Кора. – Такие люди, как Эймос, отличаются упрямством. Обыкновенная простуда их не сломит.

– А от доктора никакого толку, – продолжала Марта, будто вовсе не слыша Кору. – Говорит, нет лекарств. – Она зарычала. – Он же врач. Есть у него лекарства. Просто он их для себя бережет.

Доктор Эмброуз на другом конце зала сжал зубы.

– Ты же знаешь, что это не так, Марта, – принялась увещевать ее Кора.

– Я знаю только, что все на свете отдала бы, лишь бы Эймос поправился. Все на свете, – повторила она.

– Ну же, – произнес Маттиас, подзывая доктора. – Должно же для него найтись какое-нибудь лекарство. У тебя в саквояже всегда что-нибудь припрятано.

Доктор Эмброуз покачал головой:

– Я же еще в конце лета сказал, что запасы заканчиваются. С чего вы взяли, что сейчас что-то изменилось?

– Он же Старейшина, – принялся уговаривать Леланд. – Это что-нибудь да значит.

– Да хоть сам Иисус Христос. У меня ничего нет!

– С собой, может, и нет, – согласился Маттиас, заметив, что все в зале смотрят на них. – Но дома-то наверняка найдется. Никто тебя не осудит за то, что ты припас что-нибудь на черный день.

– Это уже слишком, – раздраженно вздохнул доктор и повернулся к двери, но Леланд шагнул к нему, отрезая путь к отступлению.

– Просто дай ему лекарство.

– У меня есть еда. Есть деньги, – умоляла Марта, подойдя к доктору и вцепившись в его шерстяное пальто. – Пожалуйста.

– Отпустите меня, – ответил доктор Эмброуз, стараясь увернуться от нее.

Маттиас вышел вперед и скрестил руки на груди. Кузнец смотрелся внушительно, как стена.

– Так вы меня не выпустите? – растерянно спросил доктор.

– Ее требования вполне разумны. Как и наши. Просто дай лекарство.

– Я бы дал, если бы у меня хоть что-нибудь осталось. Что тут непонятного?

– Где ты его прячешь?

Доктор Эмброуз вскинул руки, защищаясь от Маттиаса, который начал наступать на него.

– Нигде. У меня ничего нет. Клянусь!

На улице раздался жуткий треск, как будто небо разверзлось, знаменуя начало Армагеддона. Мы все повернулись и с ужасом увидели, как одна из огромных сосен на границе Эмити-Фолз повалилась на землю. Из пня, оставшегося на ее месте, торчали острые щепки, словно пальцы, протянутые к небу.

Доктор воспользовался тем, что все отвлеклись, и поспешил скрыться. Выскочив на улицу, он побежал по дороге со всей прытью, на какую были способны его измученные артритом конечности. Ветер, завывая, ворвался внутрь через открытую дверь, и стены Дома Собрания вздрогнули.

– Буря совсем разыгралась, – заметил Кельвин Берман, выглядывая в окно. – По дороге сюда мы видели три упавших дерева. Пожалуй, лучше будет вернуться домой.

Вайолет, стоявшая рядом, кивнула.

– Может, лучше переждать здесь, – возразил Леланд, глядя на пень. – Судя по звукам, ненастье только усиливается. – Словно по команде, ветер сменил тон и завыл, точно баньши, над заледеневшими улицами. – У нас есть дрова... Хотя бы немного, – объявил он, проверяя поленницу возле печки. – И еда... С таким количеством фасоли голод нам не грозит.

В ответ должен был раздаться смех. Но никто даже не улыбнулся. Эймос закашлялся. Бонни шмыгнула носом. Я окинула взглядом зал, повнимательнее присматриваясь к людям и подмечая детали, которые прежде упускала. Лихорадочный блеск глаз. Бледность кожи. Дрожащие руки и натертые до красноты носы. Усталость и недуги. Казалось, все здесь на грани болезни. Я повернулась к Мерри:

– Я... я думаю, нам пора уходить.

– Нельзя идти в такую погоду, – сказала она, указывая на снег, который валил за окном.

– Нельзя здесь оставаться. Посмотри вокруг. Тут все больны. Больны и напуганы.

Я с ужасом представила, что стало бы с доктором Эмброузом, если бы на улице не упало дерево. Отчаяние изменило Эмити-Фолз, заставляя людей бороться за свою жизнь, а не за процветание всего сообщества. Я не задумываясь схватила банку с фасолью и спрятала под накидку, подальше от чужих глаз.

Эймос, задыхаясь, опустился на скамейку. Кашлянул один раз, другой, не потрудившись даже прикрыть рот платком. Я почти почувствовала, как на меня летят капельки слюны. Содрогаясь от отвращения, я стерла воображаемые брызги, но кожа все равно зачесалась. Я представила, как болезнь проникает в меня, точно колония муравьев, зарывающихся в землю. Я почесалась, оставляя красные полосы на тыльной стороне рук, но от этого раздражение только усилилось. Лопатки горели, жилки под коленями дергались. В волосах будто что-то ползало, но, сколько бы я ни проводила по ним руками, ничего не могла поймать. А Старейшина все задыхался и хрипел. Маттиас помрачнел. У него все было на лице написано.

– Кельвин прав. Нам всем пора по домам, пока погода не испортилась еще сильнее. И вообще... Думаю, нам лучше некоторое время посидеть дома. Пока опасность не минует.

– К чему ты клонишь? – спросила Кора.

Я поежилась, пытаясь прогнать тревожный холодок, бегущий вдоль позвоночника. Мерри схватила меня за руку, чтобы я не дергалась.

– Сейчас, когда у нас так мало запасов, думаю, мудрее будет сидеть по домам. Окопаться и затянуть пояса. Придет весна, и все это закончится. Но до тех пор нам нужно поберечься.

По залу побежали шепотки.

– До весны мы больше не будем собираться вместе, – решительно объявил Маттиас. Леланд разинул рот, а Эймос поднял руку, пытаясь возразить, но Маттиаса это не остановило. – А пока... благослови Господь всех присутствующих и весь город.