Глава 14. Кассандра

— Она безнадёжна, — хлёстко произносит мисс Мартинс, скрестив руки на груди. Её взгляд, холодный и проницательный, скользит по ледовой глади, останавливаясь на Бекки. Девочка напряжённо вытягивает руки в стороны, отчаянно стараясь удержать равновесие.— Она всего лишь ребенок. — В ее возрасте ты уже исполняла каскады с двойными прыжками, а она едва удерживает баланс. Стискиваю зубы, отгоняя непрошеные воспоминания. Перед глазами быстро вспыхивает картина: яркий свет прожекторов, лёд, который был мне домом, звонкие аплодисменты и чувство полёта в каждом прыжке.Тренер резко поворачивается ко мне:— Не хочешь вернуться? Я бы заняла тебе место. — Неужели ваши ученики не справляются? — хмыкаю я, медленно отводя от нее взгляд.— Они не целеустремлённы, — коротко отвечает мисс Мартинс. — Никто из них не обладает качествами, которыми владела ты. Нам не хватает тебя, Элеанор, — после едва заметной паузы, она продолжает: — Знаешь, после твоего ухода...— Забавно, — прерываю ее, растягивая губы в усмешке, — вы инициируете это как мой уход, хотя сами вышвырнули меня тогда. Лёд под коньками Бекки тихо поскрипывает, когда она, усталая, но упорная, покидает каток. Я смотрю ей вслед, затем медленно направляюсь к раздевалке, но, сделав несколько шагов, бросаю через плечо:— Я Кассандра.

Зайдя в раздевалку, я следую за Бекки, чтобы помочь собрать вещи. В воздухе стоит слабый металлический запах, смешанный с ароматом влажных перчаток и пудры, которой кто-то посыпал ноги перед тренировкой. Девочки переговариваются, завязывая шнурки и поправляя куртки, но одна за другой выходят, оставляя нас в пустом, чуть остывшем помещении.Бекки вдруг пинает коньки, так что они с глухим стуком бьются о пол, и садится скрещивая руки.— Что случилось? — спрашиваю я, переводя взгляд с коньков на нее.— Не хочу больше заниматься! — резко бросает Бекки. Её губы дрожат, но голос твёрд. — Никогда! — снова пинает она свои белоснежные коньки. — Почему?— Мисс Мартинс говорит, что у меня ничего не получается! А девочки постарше смеются и обзываются! — А тебе ли не всё равно на них?Бекки смотрит на меня недоуменно, хмуря брови. Сажусь перед ней на корточки, заглядываю прямо в глаза.— Послушай, люди всегда будут говорить что-то за твоей спиной. Высмеивать. Унижать. Презирать. Таков мир, — выдыхаю, чувствуя, как холодный воздух слегка пощипывает кожу. — Но это ещё не значит, что ты плохой человек. Это значит, что их слова говорят больше о них, чем о тебе. Пусть говорят всё, что вздумается. Позволь им это. Ты не обязана соответствовать чьим-то ожиданиям. И бросать занятия тоже.Девочка молчит, упрямо кусая губу.— Спорт — это не просто развлечение или хобби, спорт — это борьба, преодоление себя и своих границ. Спорт — это упорные тренировки, боль в мышцах, падения и подъёмы. Спорт — это соперничество. Ты будешь падать много раз, ошибаться и разочаровываться, но в день когда колени будут ныть от старых травм, а дыхание — сбиваться от усталости, ты встанешь и пойдешь дальше, потому что всё это было не зря. Потому что ты не сдалась. Иди вперед, и ни на кого не оглядывайся. Я поговорю с девочками. В раздевалке повисает тишина. Бекки сидит неподвижно, её глаза чуть опущены, а плечи напряжены, как будто она борется с чем-то внутри. Я уже начинаю жалеть о сказанном, как вдруг она резко подаётся вперёд, обхватывает меня за шею и прижимается всем своим дрожащим телом.Я замираю на мгновение, распахивая глаза. Затем медленно, осторожно кладу руки ей на спину, боясь спугнуть, и постепенно крепче сжимаю их, замыкая вокруг неё мягкий, надёжный круг. Её дыхание тёплое, чуть сбившееся, но плавно становится ровнее. За дверью глухо доносятся чьи-то шаги, но здесь, в этом тихом, укутанном льдом пространстве, есть только мы.

***

На опустевшем катке, четко выделялись следы лезвий, прорезающие лёд в хаотичном порядке. Гулкие шаги последних фигуристов давно растворились, оставив после себя только вязкую, почти осязаемую тишину. Она повисла над катком тяжёлым туманом, давящим на грудь, не давая вздохнуть.Элеанор сидела на бортике, тяжело дыша, и раздражённо пинала коньки, заставляя лезвия коротко звякать о металлическую решётку. В голове гудели голоса — повторяющиеся, колкие, липнущие к сознанию, как ледяные иглы.«Слышала, на твое вчерашнее выступление никто не пришел? Бедняжка..»«Может уже просто бросишь, Прескотт? Не позорься.»«Даже твоя мать на них не приходит.»Сердце болезненно сжалось. В памяти вспыхнула сегодняшняя тренировка, на которой мисс Мартинс ледяным тоном требовала продолжать, даже несмотря на то, что Элеанор уже не могла стоять на ногах.Она резко выдохнула, поднялась и вышла на лёд. Попыталась выполнить элемент, но колено с глухим стуком ударилось о твёрдую поверхность. Боль полоснула по ноге, но Элеанор не поднялась. Осталась сидеть, опустив голову. Глаза жгло.— Они не стоят твоих слёз, — раздался тихий голос.Вздрогнув, Элеанор подняла голову. На бортике, чуть поодаль, сидела она. Светловолосая, лёгкая, будто сотканная из льда и воздуха. В тёмных глазах отражалось тепло, но за ним сквозила усталость.— Поверь мне. Не стоят.— Откуда ты знаешь? — произнесла  Элеанор, отворачиваясь. — Может, они правы, и я это заслуживаю. Никто даже не приходит на мои выступления...Лед под ней был холодным, а тишина обволакивала, пока за окнами темнело все сильнее.— Думаешь, я не проходила через это? Хочешь секрет? Я до сих пор через это прохожу.Элеанор недоверчиво посмотрела на неё.Лив Сандерс — восемнадцатилетняя фигуристка, яркая, талантливая, кажущаяся почти недосягаемой, являлась  воплощением мечты сотен девочек, включая Элеанор. Та всегда с восхищением следила за её выступлениями, затаив дыхание наблюдала за каждым движением на льду, яро поддерживала и верила в каждую победу.Как звезда, сверкающая на катке, могла подвергаться такому?— Но знаешь, пока они говорили и бросали мне в лицо свои усмешки, я  научилась не обращать на это внимание. Поняла, что важна только я и то, что я люблю. Если фигурное катание и игра на пианино делает тебя счастливой — не позволяй чужим словам отнять у тебя это. Они будут смеяться, шептаться за спиной, снова и снова. Но пока ты выходишь на лёд, пока продолжаешь  играть, пока делаешь хотя бы шаг вперёд — они проигрывают. Потому что ты здесь, а они — нет. Не отдавай им то, что принадлежит тебе.Лив улыбнулась.— На твои выступления приходят. Есть те кому нравится не только фигуристка, но и пианистка Элеанор. Мне, например. Они классные, — подмигнула девушка.В последующие дни Элеанор всё чаще ловила себя на мысли, что с Лив что-то не так.Она стала... слишком радостной, слишком воодушевлённой — её смех звенел громче обычного, улыбка не гасла даже в моменты, когда она оставалась одна. Казалось, девушка старалась заглушить что-то внутри себя.Когда Лив сжимала кулаки, ногти впивались в кожу так сильно, что оставляли на ладонях тонкие красные царапины. Иногда, когда она поправляла волосы или натягивала рукава, на запястьях мелькали тёмные следы, словно от грубых прикосновений.А ещё были взгляды. Скользкие, насмешливые, преследующие её в раздевалке и за пределами катка. Старшие фигуристы переглядывались, кто-то шептался, кто-то бросал короткие язвительные фразы, и Лив их слышала — Элеанор видела, как на долю секунды менялось её выражение. Но она лишь улыбалась и проходила мимо, будто ничего и не было.Через неделю девушку нашли повешанной.

***

Выходим с Бекки на улицу. Остатки зимы цепляются за город, как засохший лепесток за нещадную ветвь: потемневший снег оседает на тротуарах, голые деревья дрожат под порывами ветра. В воздухе чувствуется сырость приближающейся весны. — Пойдём в воскресенье на каток? — вдруг спрашивает девочка. — Ну пожалуйста!— Посмотрим.До автомобиля всего несколько шагов. Я ускоряю шаг, молясь о скором прибытии домой и надеюсь, что Блэк не подполил Клэр квартиру. Стоявший, недалеко от дерева мужчина, вдруг направляется в нашу сторону, и прежде чем я успеваю среагировать, перегораживает дорогу. В руке у него микрофон, рядом оператор с камерой. — Элеанор Прескотт? — голос уверенный, хлёсткий, с оттенком ожидания. — Публика давно вас не видела! Как вы прокомментируете слухи о вашем возможном возвращении? Правдивы ли они?Я замираю. Воздух вокруг будто сжимается, звук города глохнет, оставляя только пронзительный шум ветра. В голове пустота, слова застревают на языке.— Где вы были всё это время? Почему так внезапно исчезли?«Чёрт.»Я моргаю, приходя в себя. Рука Бекки в моей ладони кажется единственным якорем в этом вихре. Сжимаю её крепче и, не говоря ни слова, устремляюсь вперёд.Настырный репортёр не сдаётся. Он почти идёт рядом, микрофон тянется ближе, голос цепляется за меня, как эхо в пустом коридоре.— Что насчёт инцидента шестилетней давности? Вы по-прежнему считаете, что с вами тогда обошлись несправедливо? Элеанор? Эл...Слова растворяются на ветру. Мы с Бекки торопливо забираемся в машину, захлопываем за собой двери, отсекая внешний мир. В салоне на мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием.Водитель бросает на меня короткий, подозрительный взгляд, но ничего не говорит. Лишь молча заводит двигатель, и машина мягко трогается с места.Город за окнами начинает размазываться в нечеткие силуэты, фонари рассыпают блики на мокром асфальте. Дорога уносит нас прочь, но тревога не отступает. Она остаётся внутри, холодной тенью оседает в груди, накатывает глухой волной, заставляя сжаться в сиденье.