глава 17

Я осторожно двигаюсь через комнату, стараясь никому не помешать, мой пластиковый костюм шелестит в неподвижном воздухе, когда я маневрирую между разбитыми картинными рамами и лужами крови, направляясь к подвешенному трупу. Когда Эйвери приезжает и начинается экспертиза, мне не нужно уточнять. Мне не нужно спрашивать о том, что было сделано с жертвой. Мои глаза застывают именно на том, на что Куинн так не хочет смотреть. На том, от чего он так старается не отворачиваться. - Та графиня, - говорит он с отвращением в голосе. – Она славилась этим? - Да, - отвечаю я просто. - Это какой-то ад, - выдыхает он. И нет лучшего слова, чтобы описать то, что видят наши глаза. Ад. Это Ад. Я никогда не сталкивалась со случаем, когда убийца изувечивал гениталии жертвы. И я не хотела спрашивать Куинна, были ли подобные случаи в его карьере. Прошлый опыт не будет иметь никакого значения, невзирая ни на что. Почерк садиста, решившегося на такую экстремальную пытку, выдает в нем совсем другого человека, не того, чей профайл я уже составила для этого дела. Он подражатель. Пытки – его подпись. Но даже она, не его собственная. Вокруг, по-прежнему, царит тишина. Мы смотрим на самую избитую и израненную сокровенную часть потерпевшей. Помимо многочисленных порезов, покрывающих тело, на нем есть ожоги, что делает ее нижнюю часть практически не идентифицируемой как женскую. Прямо сейчас я благодарна за кровь, которая скрывает большинство ее травм. - Сюда, - кричит кто–то со стороны спальни.  Без слов Куинн и я направляемся в сторону хозяйской ванны, посмотреть, что привлекло внимание. - Не сливать воду из ванной, – инструктирует Куинн, – я хочу, чтобы сначала все изучили. Осмотритесь внимательно вокруг жертвы. Купание в крови. Поэтично. Вторая жертва, словно воплощение легенды о Батори. Вымышленные картины, которые изображали графиню в качестве создания ночи, осушающую женщин и купающуюся в их крови. Я потерялась в значениях, я была несколько озадачена тем, почему преступник, действующий обычно так быстро, в этот раз поступился своими стандартами подражания и вымысла… до тех пор, пока мои глаза не различили жестокость, замаскированную под этими красными украшениями. Один длинный зубчатый шрам пересекал ключицу жертвы. Он пожертвовал красотой убийства, чтобы оставить сообщение. Получатель – я. Воздух становится густым, мои легкие не позволяют мне вздохнуть. Ванная комната так мала… слишком много людей вокруг. Вся эта квартира, как могила, темная и сырая, вытянутая по форме. - Куда ты идешь? Но я не могу ответить Куинну прямо сейчас. Я разворачиваюсь и иду обратно, через всю квартиру, прямо в обмундировании, проталкиваюсь сквозь прессу и толпу во дворе и только там останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Никто не знает об этом. О том, что случилось со мной много лет назад. Это личное, это только мое. Он был внутри моего дома. Он смотрел на меня. Он знает секретные детали, которые я доверила своему дневнику. Единственное место, где я делилась своей историей. Поэмы. Что они значат для меня… боль. Ужас. Позор. Невыносимые стихи, которые рассказывал мне снова и снова мой похититель, заставляя меня прочувствовать каждую строфу. Создавая и формируя из меня совершенную и добродетельную женщину через свои ужасающие пытки. Я была дрянной девчонкой, которую он желал преобразить в нежную и безупречную красавицу. Я знаю каждую строфу наизусть. Я возвращаюсь к тому моменту, когда прочла первые слова его любимого стихотворения там, в доме жертвы, что вновь заставляют меня истекать кровью… все мои раны открыты. - Сэди… - Куинн тихо произносит мое имя, вырывая меня из липких лап паники. – Ты не можешь сейчас сорваться, - говорит он, сжимая мой локоть и уводя вниз по тропе подальше от дома. - Слишком много людей. И я уверен, среди них есть репортеры. Я с удивлением замечаю, что Куинн избавился от своего костюма, и решаю последовать его примеру. Я выскальзываю из пластикового скафандра, заставляя его струиться по моему телу, стягивая его трясущимися руками, пока тот не ложится бесформенной лужей у моих ног. Когда я скомкала пластик в плотный шар, Куинн, наконец, сказал. – Подожди.  Я запихиваю сжатый костюм подмышку и разворачиваюсь лицом к толпе. - Мы можем поймать Эйвери позже. Пошли поедим. Это будет долгая ночь. - Нет, Куинн. Он здесь. – Обведя Куинна взглядом, я округляю глаза и незаметно киваю в сторону собравшейся толпы. – Согласно его психологическому портрету, он хочет вмешаться в ход расследования. – И в мою жизнь. – Это его самый большой шедевр. Последняя сцена должна все объединить, связать все преступления вместе. Я сканирую взглядом толпу, задерживаясь на каждом отдельном лице. – Я уверена, что он не смог бы держаться в стороне. Периферическим зрением замечаю, что Куинн взял телефон и приложил его к уху. - Убедитесь, что вы сфотографировали толпу. Я хочу, чтобы у нас был снимок каждого зеваки. Я удивленно поднимаю бровь, когда он опускает телефон. – Может быть, ты хочешь подойти к каждому и спросить, не он ли убийца? Я сжимаю губы, уступая. – Нет… да, ты прав. Я должна признаться ему. Наверное. Я слишком осторожна с теми, кого впускаю в свое личное пространство. Мой мир состоит из горстки людей. Кроме клуба. Это единственное место, где я могу позволить себе быть собой. Он мог бы стать членом моего маленького мира. Мог бы последовать за мной однажды ночью. Он ждал права, ждал момента, чтобы ворваться в мою жизнь и сунуть нос в мои личные дела. Вопрос повис в воздухе: зачем? - Это не соответствует профайлу, – говорю я себе. Но Куинн прерывает меня. – Почему нет? Черт. Я смело встречаю взгляд Куинна, готовая сказать ему всю правду. Первое время в наших рабочих отношениях, это были и лучшие моменты, и одновременно самые сложные, я любила подначивать Куинна, выдавая ему всю правду без прикрас. Я должна отстаивать очевидные факты, или, по крайней мере, свои подозрения. Я не знаю, как и почему это связано со мной, и почему мне стоит быть на стороже. И это не ложь. Я боюсь. Хотя я не хочу выдавать желаемое за действительное, есть вероятность того, что мой разум избирательно соединяет кусочки реальности и связывает их с моим прошлым. После похищения было время, когда я серьезно сомневалась в своем здравомыслии, но прошло уже слишком много времени. Я преодолела так много, и не хочу вернуться обратно в мир сомнений и страха. Но это именно то, что преступник заставляет меня делать – сомневаться в себе. Пока я не уверена, что субъект планирует делать со мной, Куинн должен оставаться в неведении. Иначе он может исключить меня из расследования. И если сейчас игра субъекта вертится вокруг меня, это его только разозлит. Значит, я буду играть в его игру. Я должна понять правила этой игры. Тогда я пойму, кто он. - Возможно, будут существенные отличия от первого портрета, - говорю я, перебирая в голове все новые детали. Куинн склонил голову. – Я думаю, мы имеем дело не с обычным подражателем, все гораздо глубже. Он не просто подражает Батори, не просто восхищается ею… он считает, что между ними существует особая связь. Романтические отношения. – на лице Куинна явно отражается замешательство, и я вижу, что теряю его, он уже далеко. – Эротомания, – я явно говорю лишнее. Он качает головой. – Серьезно? Ты действительно думаешь об этом? Ты думаешь, что мы имеем дело с сумасшедшим психом, который верит, что у него отношения с женщиной умершей более четырехсот лет назад? Да, эти слова, произнесенные вслух, звучат еще более бредово, чем в моей голове. Но это все, что у меня есть, и я вынуждена работать с этим. Я должна оставлять все свои домыслы при себе и не показывать, что это как–то связано со мной. Я киваю головой. – Вообще, все это не очень романтично. Похоже, он думает, что является одним из сообщников Батори, и что все его действия своего рода дань ей. В конечном счете, он поверил, что у графини есть истинная привязанность к нему. Не важно, считает он ее мертвой или живой. В своем заблуждении, он мог поверить в одну из вампирских легенд. Он может думать, что она вернется из мертвых…, - я проигнорировала скорчившего гримасу Куинна. - Смотри, его поступки не так важны, как очевидный факт того, что он стремится произвести на кого-то впечатление. Возможно, он верит, что графиня посылает ему секретные сообщения о том, как лучше воплотить ее волю. - Иисусе, – говорит Куинн. Нажав на кнопку брелока от машины и разблокировав автомобиль, он открывает дверь и кладет на пол свой аккуратно сложенный пластиковый комбинезон. - Мы можем просто пойти и поесть? – спрашивает он, опираясь рукой на капот машины, развернувшись ко мне. – Я не смогу справиться с этим на пустой желудок. Я думаю, он просто не хочет слушать мои дальнейшие рассуждения о профиле субъекта. По крайней мере, Куинн готов слушать меня и воспринимать мою информацию, даже такие невероятные идеи. Исполнитель может очень пострадать от всего этого эротоманского бреда, он пытается не только подражать покойной графине, но и произвести впечатление. У меня сейчас слишком много фактов, и мне нужно упорядочить их все, прежде чем сделать конкретные выводы. Для того, чтобы разобраться во всем, мне определенно нужно спокойное место.