Маньяк № 6Александр Матюхин

КляксыЕдинственное, за что вы можете меня осудить, – так это за оказание ритуальных услуг без лицензии.1Вовка нашел у подъезда ровную ветку и старательно затачивал один ее конец складным ножом.Вовке очень нравился процесс. Надавливаешь, значит, чтобы лезвие вошло в кору, и аккуратным, плавным движением ведешь сверху вниз. Волокна натягиваются и рвутся, липкая стружка сворачивается в колечко, соскальзывает с конца палки и падает под ноги, в пыль.А потом еще раз.Из дома вышел Григорьев, спустился с крыльца. Вовка заметил его краем глаза – высокий, широкоплечий, с коротким ежиком чуть седых волос и лицом, покрытым множеством сетчатых морщин. Больше всего он походил на уголовника. Руки у него были широкие, ладони в мозолях, с надтреснувшими пожелтевшими ногтями. Одет в потертые джинсы и неизменно заправленную коричневую футболку. На ногах – тапки с обрезанными задними ремешками.Вовке иногда хотелось, чтобы Григорьев о нем или забыл, или просто ушел. Неловко было вместе с Григорьевым идти по чистым, нарядным улицам, среди чистых и нарядных людей. Или заходить в хороший дорогой магазин. И как Григорьеву ни объясняй, что в нормальном мире надо нормально же одеваться, Григорьев только пожимал плечами и говорил:– Сынок, ну куда мне? Я уже, считай, помер.Но при этом жил-поживал, здоровьем обладал неслабым, и помирать, в общем-то, не собирался.Над головой загрохотало. Вовка, сощурив левый глаз, посмотрел на небо, приметил черные рваные пятна, расползающиеся по горизонту. Сквозь них пробивались редкие лучи солнца.– Как все прошло?В левой руке Григорьев держал спортивную сумку, старенькую, потрепанную, как и сам хозяин. Запястье у него, заметил Вовка, было в частых мелких капельках крови.– Как обычно, – отозвался отец, осмотрелся, буркнул: – Пойдем! – и неторопливо направился наискось через дорогу в ту сторону, где между выстроившихся стена к стене многоэтажных новостроек блестел кусочек голубого неба и видна была скоростная трасса.Вовка поднялся, убрал ножик в задний карман, прихватил зачем-то с собой ветку и пошел следом. Догнал.– Кляксы разбегаются, – пробормотал Григорьев, поглядывая на небо, – хорошо. Равновесие, стало быть, восстановлено.– Сильно сопротивлялись? – спросил Вовка, имея в виду совсем не кляксы.– Не ожидали. Они никогда не ожидают, хха. Эта самая дверь отворила, я смотрю – вся в червоточинах, безнадежная. Сгнила уже. Ну я ее первым делом. – Григорьев запустил руку в карман, выудил сигарету, зажигалку. Остановился на секунду, чтобы прикурить. Пальцы у него дрожали. Костяшки покраснели.Вовка с восхищением крутанул ветку в воздухе:– Шею сломал? А дальше?– Шею, да. Дальше-то что? Мужик ничего, нормальный. Червоточин немного. Но, раз указывают на него, значит – все.– Ты его как, пап?Григорьев моргнул, пустил сизый дым носом, посмотрел на Вовку и нахмурился:– Что значит «как»? Вов, ты, это, не перебарщивай. Мал еще. Нормально я его. Все тут, все тут, – тряхнул сумкой.– А денег взял?– Нет. Хватит нам. Запомни то, что тысячу раз говорил, – ничего из квартир зараженных не берем. Плохие там вещи, понимаешь?– Блин, – буркнул Вовка, взмахнув еще раз веткой, – как так-то! А «Макдоналдс»?Григорьев не ответил, махнул рукой, заторопился дальше. Сумка билась о его ногу, и в сумке этой, Вовка знал наверняка, лежали вырезанные червоточины.– Опять консервы есть... – пробормотал Вовка и принялся крутить в руке ветку колесом, разглядывая недоделанный заостренный конец. Надо будет заняться, доделать. Хорошее слово «доделать». Для дела. Закончить. До.2Подошли к автомобилю. Это были старенькие красные «жигули», облупленные и потертые, на разбитых колесах, с вмятинами на левом боку и на крыше. «Жигули» не закрывались лет десять, не работали у них ни замки, ни подъемники, а на задних дверцах даже ручек не было. Этим «жигулям» уже бы помереть давно, как и хозяину, а все никак.Григорьев открыл багажник и положил внутрь сумку. Вытерся тщательно влажной тряпкой. Потом достал бутылку с водой, сделал несколько глотков.Болели коленки и пальцы. Дрожь сквозила по телу, будто угорь, задевая то шею, то подбородок, то заставляя непроизвольно часто моргать. Так всегда бывает после столкновения со злом. Скоро пройдет. Небесный говорил, что это как постоянно прививаться от болезни, то есть переболеть ею в легкой форме. Зацепил червоточину – переболел. Не сильно, но ощущается.Подумалось: «А если часто цеплять? Вдруг когда-нибудь схватит дрожь, да и не пройдет?»Наверное, тогда равновесие и нарушится.Посмотрел на небо и обнаружил, что кляксы все еще скользят меж облаков: рыхлые, серые, тяжелые. Словно кто-то брезгливо стряхнул капли краски на голубой небосвод, чтобы разбавить позитивные цвета уходящего августа. Насытить их негативом.Вообще-то, кляксы уже должны были исчезнуть. Они собирались над тем местом, где червоточины грозили равновесию. Служили ориентиром. И должны были раствориться, как только Григорьев заканчивал дело.А сейчас нет.Настроение сделалось тяжелое, молчаливое. Григорьев закрыл багажник, снова достал сигареты. Бросить бы курить, да нервов никаких не хватит. Стар стал, а в старости от дурных привычек просто так не избавиться. Потянешь одну гадость – вся остальная из тела и вылезет. Тогда уж точно помирать.Выдохнул. Закурил.3Пока ехали в сторону Ленинградской области, в дачные места, где осенью все леса были усыпаны черникой и грибами, а зимой даже, наверное, из космоса можно было увидеть извилистые ленты от лыжных следов, Вовка уснул.Григорьев, сосредоточившись на дороге (водил он не очень хорошо и редко превышал скорость в шестьдесят километров), время от времени бросал взгляды на небо. Кляксы не расходились.Каждый раз после чистки, складывая влажные и скользкие червоточины в сумку, Григорьев физически ощущал, как высвобожденная энергия струится сквозь пальцы, как она впитывается в воздух, очищаясь и перерабатываясь. Он видел голубые и зеленые искрящиеся точки, падающие на землю и постепенно затухающие. Это был знак, что все прошло хорошо. Просто замечательно.Сегодня же искр было немного.– Я вам так скажу, – пробормотал Григорьев, не заметив, что говорит вслух. – Жизнь – штука простая. Она черная и белая. Хорошая и плохая. И люди тоже хорошие или плохие, простые в общем. И те, в ком плохого больше, рано или поздно сделают так, что вся жизнь сгниет к едрене-фене. Если я не вмешаюсь, то кто вмешается? А потому ну их, эти искры. Главное – кляксы разогнать.Покосился на Вовку, но тот спал, обхватив ветку руками.Настроение у Григорьева было так себе. Денег осталось всего три тысячи. Скоро снова придется искать разовую работу – пыльную, тяжелую, выматывающую до предела. Приходилось то мешки с цементом перетаскивать, то продукты разгружать. Способ не самый лучший, но правильный, когда за душой ни копейки, а постоянной работы нет и не надо.Душой чувствовал, что делает все как положено, каждый шаг свой в жизни выверял и обдумывал. Ничего лишнего ему не нужно было (разве что зимой не хватало иногда хорошего пальто и теплой шапки). С тех пор как начал видеть червоточины, как вышел из тюрьмы и узнал о кляксах – так и понеслось.Может, как раз из-за диссонанса между внутренним умиротворением и бритой головой, желтыми ногтями и темной кожей люди видели в Григорьеве какой-то особый образ и охотнее брали его на работу, чем грязных диких взглядом попрошаек, в которых ничего человеческого уже давно не осталось?А может, помогает кто. Ангел, например.4Где-то среди лесов на федеральной трассе Григорьев свернул и поехал по обкатанной колее, полной грязи. Автомобиль затрясся, Вовка проснулся один раз, сонно посмотрел в окно и уснул снова. Ехали минут двадцать. Солнце и кляксы исчезли за плотными темно-зелеными лиственными шапками. Автомобиль одолел еще километра полтора и остановился. Григорьев вышел, осмотрелся.Место безлюдное и тихое. Кругом деревья, а еще влажные кочки, ручеек и черника. Хорошо.Григорьев открыл багажник, достал лопату и спортивную сумку. Пошел по упругому влажному мху через поляну. Вглядывался. Обогнув несколько деревьев, увидел метрах в пяти от себя Небесного человека.Тот, сидя на коленях, собирал в полулитровую пластиковую бутылку чернику. Пальцы и щеки Небесного покрывали темно-синие пятна. Кепка с треснувшим козырьком съехала набок. Длинные волосы, торчащие из-под этой кепки, были влажные и растрепанные.– Рад тебя, это самое, видеть, – сказал Небесный, не отрываясь от своего занятия.– И я вас тоже.Хотелось просто стоять и смотреть, как это невероятное существо – внешне, конечно, напоминающее человека, но внутри бывшее чем-то совершенно иным – собирает чернику. Брюки Небесного насквозь промокли от влаги, на плечах лежали опавшие желтые листья, кончик острого носа цветом стал похож на сливу.«Такие они теперь, ангелы», – подумал Григорьев, а вслух произнес:– Интересно, откуда я каждый раз понимаю, где вы будете?– У тебя, брат, светлячок в душе, – отозвался Небесный. – Светлячок-маячок. Указывает куда идти и что делать. Это как с кляксами. Но они притягиваются темной материей, а твой светлячок-жучок, хха, светлой. То есть, стало быть, мною.– У меня голова болит, а потом боль уходит – и я понимаю, что нашел.– Так и должно быть, брат. Томится в душе свет, а выхода нет. Трепещется, колет. Стало быть, как в книге написано, да?А ведь в книге действительно так и было, про свет-то. Григорьев досадливо сплюнул. Это же надо было забыть! Потоптался на месте и перевел тему:– Сегодня мне показалось, что один из людей... Он как бы под горячую руку попал. Ну, понимаете, не самый заразный на свете. И еще ребенок. Он-то вообще чистый. Я вот думаю, может, из-за этого кляксы и не расходятся? Чего-то неправильно сделал, да?Небесный наклонился к кусту черники, сорвал ягодку и бережно уложил ее в бутылку.– Чистый, да не чистый человек был, – сказал он. – Иногда святой может раздавить бабочку и нарушить равновесие. А бывает и так, что солдат, убивший на войне десяток врагов, не вызовет ни единой кляксы. Не забивай себе голову. Червоточины, брат, выбирать умеют. На ангелов и этих, с чистой душой, ни в жизнь не полезут. Ты же небо видел? Небо не врет. Как затянет все, и солнышка никто никогда не увидит. А это, брат, непорядок.– Но ведь кляксы...– А они, стало быть, и не разойдутся. Слишком сильную негативную энергетику таскаешь с собой. Надо от нее, хха, срочно избавиться. – Небесный открыл рот и слизнул чернику длинным темным языком. – Знаешь же, не маленький. Выкопай ямку, и все дела. А уж там, это самое, нейтрализуем. И ребенка твоего, и мамашку его с папашкой. Всех.Первое время, то есть два с половиной года назад, Григорьев все пытался найти логику, связь между этим странным, грязным, помятым человеком в кепке, его постоянным «хха», панибратскими оборотами – и каноническим образом ангелов. Не вязалось между собой никак. Но Григорьев как-то противоречиво верил, что это самый настоящий ангел и есть, а доказательством как раз и служит его непохожесть. Ведь особенно часто бывает так, что созданный в голове образ совсем не похож на то, что есть на самом деле. И дьявол наверняка не ходит на копытах и не трясет рогатой головой.Григорьев выбрал подходящее место и начал копать. Лопата входила в мягкую землю, как нож в масло. Прошло две или три минуты, а ямка была готова. Присев перед ней на корточки, Григорьев расстегнул молнию на сумке. В нос ударил скользкий, мерзкий запах. Злые человеческие поступки разлагались быстро. Григорьев, зажав одной рукой нос, второй стал вытаскивать из сумки одну червоточину за другой. Сначала бурую скользкую печень, потом правое легкое. Кулек с глазами, плавающими в желтоватой жиже (а на каждом глазу пятнышки темные). Отдельно – языки. Каждый в своем пакете. Почки. Желудки. Легкие. И наконец три сердца. Два больших и одно маленькое.Надрывая пакеты, Григорьев вываливал содержимое на дно ямки. Краем глаза заметил, что Небесный стоит рядом и наблюдает. Бутылка с черникой торчала горлышком вверх из кармана потертых брюк.Червоточины плюхались во влажную землю, рассыпая в стороны искорки. Григорьеву казалось, что черные точки на вырезанных органах вытягиваются в линии, извиваются, пытаются убраться отсюда подальше.Он подумал, что уже давно привык к процессу чистки, что ритуальное убийство стало делом привычным и даже в некоторой степени любимым. После очищения приходила сладкая усталость, граничащая с наслаждением. Так изнывают мышцы после хорошей тренировки. А когда Небесный забирал червоточины себе, приходила другая усталость – от выполненной работы, радостная. Теперь, хха, можно было расслабиться и просто немного пожить.– Неплохой улов, – произнес Небесный с легкой нетерпеливой хрипотцой. – Я, это самое, физически ощущаю, как в мире наступает гармония.Григорьев отбросил сумку в мох и поспешил отойти. А Небесный человек уже огибал его, падал на колени перед ямой, опускал внутрь длинные руки, зачерпывал червоточины и ел.Это было не самое приятное зрелище. Но Григорьев смотрел. Он тоже ощущал гармонию.Небесный чавкал, похрипывал и повизгивал от удовольствия. Григорьев видел, как вместе с бурой жижицей капают на землю разноцветные искорки. Небесный подхватывал их и забрасывал в рот, словно редкий, изысканный деликатес. Сколько же времени он не ел? Сколько же питательных, сладких червоточин накопилось в мире с момента их последней встречи?– Нравится? – внезапно спросил Григорьев. Не удержался.Небесный повернулся. С его губ по подбородку и щекам сочилась вязкая жидкость. Глаза блестели.– Стало быть, молодец! – сказал он мягко. – Не знаю, что бы этот мир без тебя делал.5Когда Григорьев вернулся к машине, Вовка уже не спал. Он сидел на багажнике и стругал ветку.Небо было чистое и глубокое, темно-синего цвета. Ни единой кляксы.– Как все прошло? – спросил Вовка.Вж-ж-жик. Кольцо стружки плавно полетело вниз.– Видишь же, отлично. – Григорьев закурил. Третью сигарету за последний час. – Остановили на время этот наш апокалипсис. Не знаю. Паузы между кляксами все меньше. Мир как будто сошел с ума. Одно зло, одно зло.– Небесный все еще ходит в кепке с козырьком?– Ага. Только козырек сломался.– Съел все и растворился?– Как обычно.Вовка помолчал, деловито повертел ветку в руках, разглядывая блестящий заостренный кончик. Потом спросил:– Пап, а кто он такой?– Небесный?– Ага.– Он, ну знаешь, – Григорьев кашлянул, – то самое существо, некая сила, которая отвечает за равновесие в мире.– Ты это уже рассказывал, – буркнул Вовка. – Но я так ничего и не понял.– Он, наверное, ангел. Настоящий. Такой, каким и должен быть в двадцать первом веке.– Все равно, – упрямо продолжил Вовка. – Откуда взялся? Как он тебя нашел? Почему именно мы, а?Григорьев снова кашлянул, словно в горле застряла крошка табака. Сказал:– Каждый, на кого сваливается груз ответственности, рано или поздно спрашивает – почему я? Это глупая фраза. Неправильная. Ты считаешь, что ты избранный, но это не так. Просто есть ответственность перед миром, перед равновесием. Если не ты и не я, то кто? Кто очистит всех нас от червоточин? Кто уберет кляксы с неба?– А разве может один человек с этим справиться?Григорьев пожал плечами:– Всегда есть грань, – продолжил он, – за которую нельзя переходить. Если я не справлюсь, если червоточины распространятся по всему миру, то все, конец. Такое уже было. Кое-кто не справился, Деньков не справился, и было много крови, и наступил апокалипсис, гражданская война, революция... – Григорьев заметил, что говорил словами Небесного человека, а вернее – предложениями из книги, которая лежала в бардачке, завернутая в газетную бумагу. Почесал подбородок, пытаясь сформулировать свою, точную и короткую мысль. И наконец произнес: – В общем, философия такова – удерживаем равновесие. Не даем злу расползтись. Вот и все. Просто.– Я еще ни разу ничего не чистил, – заметил Вовка и так резко чиркнул ножиком по ветке, что сломал ее заостренный конец.– Всему свое время, сынок.Григорьев втягивал едкий сигаретный дым и пытался унять дрожь в пальцах. После разговора наступило неприятное послевкусие.– Я хочу есть, – сказал Вовка. – Можно мы поедим в «Макдоналдсе»?– Можно.– Мне хватит на хороший обед, да? Чтоб с кока-колой.– Я бы не налегал на кока-колу.– Но я все равно ее хочу.Григорьев смял сигарету в пальцах. Не хотелось спорить сейчас, в момент всеобщего мирового очищения.– Хорошо. Будет тебе кола.1Вовка спросил у Анжелы Викторовны, кто его родители, в семь лет.Анжела Викторовна была заместителем директора государственного детского дома номер семнадцать, под Геленджиком (ему запомнилось полное название, как вбивали на многочисленных линейках по утрам).После каждой драки Вовку приводили в ее кабинет, который располагался на первом этаже в конце длинного коридора. У дверей в кабинет было окно с решетками, с видом на высокий желтый забор и мусорные баки. За забором растекалось, как море, пронзительно голубое небо и торчали редкие макушки тополей. Тополя Вовка особенно хорошо запомнил.В кабинете сидела Анжела Викторовна. Это была большая, широкоплечая женщина, разменявшая шестой десяток. Прическа у нее всегда была овальной формы – волосок к волоску. Еще Анжела Викторовна красила губы яркой помадой и румянила морщинистые щеки. Она была женщиной мудрой и жесткой. Многие дети ее боялись, а ребята постарше уважали. Вовка к тому времени еще не определился.– Ну что мне с тобой делать? – неизменно спрашивала Анжела Викторовна.Вовка лишь пожимал плечами. Он и сам не знал. К семи годам Вовка как-то привык добиваться своего при помощи кулаков. Очередь к умывальникам – всегда можно растолкать нерасторопных мальчишек и пройти первому. Не достается хлеба на обед – вон у Толика два куска, так почему бы ему не поделиться? Красивый игрушечный грузовик с мотором взял на улицу Артем – не беда, Артем на два года младше...– Ты же понимаешь, что кулаки ни к чему хорошему не приведут, да? – говорила Анжела Викторовна. – Это же элементарно. Ты мальчишка неглупый, грамотный. Учителя на тебя не нарадуются. Голова на плечах есть. Так зачем дерешься?– Одной головой не наешься, – отвечал Вовка, смутно припоминая какой-то фильм, где положительного героя с открытым и честным лицом допрашивали фашисты (лица у них были соответствующие, фашистские). Герой в этом фильме всегда был прав, даже когда Вовке казалось, что поступает он неправильно. Да и вообще, разве героев называли бы героями, если бы они были неправы?– Мне вот не надо никому нос разбивать из-за книжки-раскраски, чтобы наедаться.– Вы уже старая, вам можно.Тогда Анжела Викторовна подходила ближе, нависала большим своим телом над Вовкой, и Вовка чувствовал, что от нее пахнет чем-то приторно-сладким, ненастоящим, старым.– Я не хочу, чтобы из такого умного мальчишки вырос какой-то идиот-уголовник. А ведь ты один раз ударишь, второй, а потом тебе как дадут в ответ, и вся умная голова превратится в тыкву. Будешь сидеть и слюнки подбирать, потому что больше ничего у тебя в голове не останется.– Так уж и в тыкву? – поежился Вовка.– Обязательно. Ты же читал «Волшебник Изумрудного города»?– Читал.– Так вот, помнишь, у Страшилы сначала мозгов не было. И что он делал без мозгов? Правильно, висел на шесте и ворон пугал. Хочешь так же ворон пугать? А один раз тебе дадут по голове камнем, и все. Станешь, глупым как Страшила.– Я не маленький мальчик, чтобы мне так объяснять.– О, да. Я вижу. Колючий, как еж. – Анжела Викторовна разводила руками. – Хочешь, как отец, всю жизнь по тюрьмам мотаться – дело твое. Но мне жалко, что твоя голова пропадает. Умный ведь не по годам.Вот тут и вырвалось:– А кто он – мой отец?У Вовки была фотография, на которой молодая женщина с кудрявыми светло-рыжими волосами и бритоголовый мужчина, сверкающий золотым зубом, обнимают на пляже пухлого розовощекого малыша, которому едва, наверное, исполнился год. За спинами этих людей – голубое море. Под ногами – золотистый песок. И они так счастливы и так беззаботны, что совсем не верится, что их больше нет рядом.Вовка смутно помнил, что от мамы всегда веяло тонким, нежным ароматом духов. А у папы на плече была голубая татуировка. Кажется, ящерица. Иногда Вовке снились родители, пляж, мороженое и сладкая вата. Это были сны-воспоминания, от которых никуда не деться всю оставшуюся жизнь. Но почему-то до этого момента Вовке не приходило в голову спросить о родителях у Анжелы Викторовны.– Уголовник твой отец, вот кто, – тихо сказала она. – Не люблю я таких людей. Жалко, что нельзя тебе его показать. Чтобы ты сообразил, что так жить нельзя. А ему поделом! Десять лет отсидел, говорят, вышел, ребенка заделал и снова сел. И еще человека убил... Да-да, убил. Бывает и такое. Хочешь человека убить и всю жизнь себе исковеркать? Я возражать не стану. Только помнить будешь Анжелу Викторовну, которая тебе говорила, что ты умный мальчик, а не чучело огородное. И жалеть будешь о том, что не послушался. Да поздно уже, поздно.В тот момент на глаза у Вовки навернулись слезы. Не от жалости к себе и даже не от слов Анжелы Викторовны, которая отошла к столу, налила минералки в граненый стакан и тяжело выпила, переводя дух. Плакать вдруг захотелось от того, что человек с фотографии, человек из снов и воспоминаний, внезапно за одно мгновение оказался так близко и так бесконечно далеко. Он был живым, настоящим – но недоступным. Нельзя его показывать. Невозможно к нему прийти. Никак нельзя вырваться сквозь окно с решеткой, перебраться через забор в голубизну бескрайнего неба и найти того, кто тебя «заделал» и кто с тобой сфотографировался. А главное, нельзя спросить у него – зачем ты вообще это со мной сделал? Зачем поместил сюда? Зачем оставил?Вот из-за этого Вовка неожиданно разревелся.Он плакал громко, навзрыд, вцепившись пальцами в сиденье стула. А когда наплакался, до икоты, Анжела Викторовна налила минералки и ему тоже.– Вот видишь, – говорила она, – в тюрьму никто не хочет, умница моя. Не надо драться больше. Не губи свою жизнь. Тебе еще жить и жить.Вовка обнял стакан пальцами и жадно, долго пил, ощущая, как пузырьки лопаются во рту.Анжела Викторовна была хорошим человеком, но, как обычно, все не так поняла.2Григорьева освободили по УДО ровно на середине срока – спустя шесть лет после убийства.Он бы и отсидел до конца, не сопротивляясь и не жалуясь, но вмешался адвокат и насоветовал всякого. Напомнил, что у Григорьева сын в детдоме и жена до сих пор прописана в двушке в Геленджике. То есть живут на свете люди, за которых он в ответе, пусть даже и теоретически.Григорьев несколько дней обдумывал, сверился с книжкой и решил, что грех свой искупил сполна. На УДО подал и в итоге вышел из тюрьмы жарким июньским летом две тысячи десятого года.Четыре дня ехал на поезде, забравшись на верхнюю полку в плацкарте, отвернувшись к стенке и отсыпаясь. Сон был то поверхностный и тревожный, то глубокий, как в пропасть падал, и с внезапным, испуганным пробуждением. Отвыкший от людских, живых запахов Григорьев сходил с ума от сквозивших вокруг ароматов. Кофе резал ноздри. Вареная курица щекотала нёбо. А еще кто-то ел соленые огурцы, чистил залежавшиеся в сумке яйца, заваривал дешевую китайскую лапшу и неторопливо, осторожно проносил ее мимо.Вокруг много и дружелюбно разговаривали, вываливали друг на друга ушаты новостей, сплетен, слухов, обсуждали погоду, президента, выборы, футбол, молодежь, Советский Союз, Ленина и самого черта. Эти разговоры убаюкивали, успокаивали, пробуждали старые рефлексы из прошлой, дотюремной жизни.Ближе к концу поездки Григорьев купил на остановке газету и сотовый телефон. Сразу же вбил все номера, которые помнил, и прозвонил нескольким знакомым, договорился о ночевке и деньгах. Кто-то ему все еще был должен, кто-то согласился помочь по старой дружбе. Некоторые, услышав его голос, невнятно что-то бормотали и клали трубку. Эти люди гнили в червоточинах, но их можно было только простить. Что он искренне и делал.Часть поездки Григорьев провел за чтением. Сначала изучил газету вдоль и поперек. Потом достал из кармашка старенькой спортивной сумки завернутую в бумагу книгу. Она была крохотная, в мягкой обложке. Листы в ней рассыпались, но Григорьев держал их бережно, не давая разлететься.Книга называлась «Небесный человек», а автором ее был Данила Деньков, белый офицер, ставший врачом при советской власти и убитый в Киеве в тридцать втором году. Книжку он написал намного раньше, в годы Гражданской войны, долго пытался ее опубликовать, переделывал в пьесу и, не найдя удачи на родине, переправил рукопись в начале двадцатых в Берлин. Ее и там не издали тоже.Книга вышла единственный раз в годы бурной перестройки конца восьмидесятых, когда издавали все трагическое-революционное, до чего только дотягивались руки. Хотя тогда было модно выпускать полумиллионные тиражи, «Небесный человек» вышел всего двухтысячным, а издательство, чей затертый логотипчик блестел на обложке, видимо, давно скончалось в круговороте книжного бизнеса.Впрочем, Григорьев не исключал, что книга была издана всего в одном экземпляре. Вот в этом. А выходные данные разместили для того, чтобы отвлечь. Кого? Понятно кого. Недоброжелателей. Единственный же экземпляр наверняка долго хранился предыдущим читателем и – кто знает? – возможно, потерялся совсем не просто так.Небесный, тот самый в кепке с козырьком, рассказывал, что Деньков, открывший ангелам дорогу в этот мир, сам пал жертвой людей, сгнивших от червоточин, не устоял в борьбе против зла. А после него были и другие «рыцари в белых перчатках», передававшие книгу из рук в руки, поддерживающие хрупкое равновесие. Все они, так или иначе, погибли, не удержались, сгинули. А книга вот она, перед глазами.Григорьев наткнулся на нее в тюремной библиотеке случайно, выхватив наугад из стопок других мятых и потрепанных книг в мягкой обложке. Надеялся прихватить в камеру детектив, а наткнулся на философскую притчу белого офицера. Прочел первую страницу, вторую... а потом и не помнит уже, что произошло. Сумбурные воспоминания, каша в голове, много путаных, но важных мыслей. Как в горячке, провел несколько дней, все не верил никак, что прочитанное – правда. А потом встретил Небесного человека. И завертелось...– Теперь ты в надежных руках, – шептал Григорьев, перебирая пальцами нежные тонкие страницы. – Никому я тебя не отдам.В Геленджик Григорьев приехал ранним утром, на изломе уходящей ночи и яркого летнего рассвета. Прошелся по знакомым улицам, насладился тишиной и невероятно близким запахом моря. Редкие утренние гуляки казались счастливыми и беззаботными.Григорьев подошел к многоэтажному дому, где когда-то жил с женой и ребенком, отыскал взглядом родные окна со старыми рамами и прозрачными занавесками. Пока поднимался на шестой этаж (пешком, потому что с детства боялся лифтов), отыскал в сумке ключи и так крепко сжал их, что на ладони потом остался рельефный отпечаток. Остановился перед дверью с цифрой «47», вдохнул, вставил ключ в замок и провернул. Дверь отворилась, выпуская душный летний застоявшийся воздух. Григорьев зашел. Воспоминания нахлынули с невероятной силой, да так, что застучало сердце в висках, задрожали пальцы, а голова закружилась. Он вспомнил, как видел свою жену в последний раз (запах ее слез, локоны волос по щекам, размазанная помада в уголках губ – о, как давно это было!), как обнимал ее, разговаривал, шептал на ухо, умолял. И еще вспомнил, как поднял маленького совсем Вовку, чмокнул в крохотный носик и пробормотал: «Эх, помирать мне уже пора».Да все никак, видишь, не помер.Пошатнулся, едва удержался на ногах, схватился рукой за куртку, что висела на вешалке. За чужую чью-то куртку. Долго смотрел на нее, не понимая. Потом заметил пальтишко рыжее, знакомое, еще одну куртку, шарф мужской и шарф женский, голубого цвета. Несколько пар обуви. Тоже мужские и женские. Приоткрытый коричневый крем. Щетку на подставке.В голове вдруг сразу прояснилось. Григорьев неслышно разулся, прошел по коридору, мимо ванной и туалета, к комнате. Осторожно заглянул в щель между дверью и проемом. Потом тихонько свернул в кухню. Снял с плеча спортивную сумку, положил ее на табуретку. Увидел на подоконнике пепельницу, смятые в ней окурки и обгорелые спички. В раковине – грязные тарелки. Крошки вокруг доски для резки хлеба и нож в масле. На столе стояли пустые чашки, а рядом с ними – открытая коробка с пакетиками чая. Бурая, сгнившая шкурка от яблока на блюдечке. Мертвые мухи на липкой ленте. На дверце холодильника магнитики из Италии, Испании, Таиланда. И всюду, всюду капли гниющих червоточин!Сквозь приоткрытую форточку долетели звуки просыпающегося города. Григорьев подошел к окну, посмотрел на небо. В небе появились первые кляксы.Григорьев взял нож, указательным и большим пальцем стер с него масло. Вернулся в комнату. На этот раз не был тихим. Толкнул дверь ногой, в два шага оказался у кровати, придавил коленом проснувшегося тощего мужичка с жиденькими такими усиками, с размаха ударил его ножом по груди. Потом еще раз – между ребер. Ударил туда, где расплывались по обнаженному костлявому телу мерзкие, потные, влажные червоточины. Брызнули в стороны яркие искры. Так тебе да растак! Ударил по шее, по щеке, потом снова по груди. Раз за разом, методично и быстро. Вдохнул давно забытый сладковатый запах.Женщина, лежащая рядом, завопила, запуталась в простынях и упала с кровати, лицом вниз. Григорьев перегнулся, схватил ее за волосы, рывком затащил обратно.– Женька, Женька! – стонала женщина, выпучив глаза. – Да ты что? Да я же... Да я не знала... Ты не звонил же! Не писал даже! У тебя же!.. Ты же!.. Не понимаешь, что ли?..Григорьев видел, как по телу женщины тоже расползаются червоточины. Страшные, заразные.– Ты замок забыла поменять, – сказал Григорьев, обнаружив, что голос у него не дрожит, как обычно, звучит мягко и даже успокаивающе. – Глупая. У меня же ключи.И полоснул любимую свою жену, солнышко, ненаглядную, ножом по горлу.3Григорьев не знал, где конкретно искать Вовку, поэтому сначала пришлось посмотреть в Интернете адреса всех детских домов в регионе. В квартире были и компьютер, и принтер, и даже маленький розовый ноутбук, какой жена всегда хотела купить (красоваться перед подругами в бухгалтерии). Григорьев провел полночи, отыскивая адреса. Еще зашел на Википедию, набрал «Деньков» и в тысячный, наверное, раз пробежал глазами по биографии писателя. Про «Небесного человека» ни слова. Достал книгу из сумки, положил перед собой. В который уже раз удержался от желания отредактировать запись на «Вики», добавить фотографию обложки, внести свой посильный вклад в историю гения.Вместо этого созвонился со старым приятелем, спросил, на ходу ли еще машина, которую оставлял на хранение. Приятель был верный и ответственный. Автомобиль держал в порядке, даже колеса подкачивал и масло менял. Наверняка сам мотался на ней все эти годы, но это уже мелочи.С утра Григорьев поехал по адресам.К первому детскому дому он подъехал со стороны двора и почти два часа сидел в душном салоне, ощущая, как накаляется на улице воздух. Он ждал какой-то внутренней подсказки, интуитивного решения, прислушивался к себе. А когда решил, что Вовки в этом детском доме нет, поехал дальше.Следующие три детских дома Григорьев объехал точно так же, но уже не задерживался подолгу, а осматривался, прислушивался и мчался по извилистой дороге, между гор и густого темно-зеленого леса, из которого время от времени выскакивали металлические вышки электрических станций.Чувствовал, что ничего не чувствовал, и не было желания тратить время попусту.Первую ночь провел в автомобиле, припарковавшись у пустующей бензоколонки, следом за грузовиком с прицепом. Спал, скрючившись, на заднем сиденье. А во сне пришел к нему Небесный человек и сказал:– Это правильно, стало быть! Скажу тебе, что мерзким было десятилетие, и страшное было время после того, как погиб предыдущий чистильщик. Кляксы ползли по небу, набухая от испарений червоточин. И гнили люди, вот те крест, гнили изнутри. Полстраны разом и загнило, хха! А те светлые души, что оставались нетронутыми, готовы были захлебнуться от мрази и черни, которая расплескалась кругом. Болото, брат, форменное такое, лихое болото. Хорошо, что ты вызвался. Хорошо, что вас будет двое.– Я сегодня убил людей, – сказал Григорьев, испытывая сладкую неловкость. – Я видел червоточины, которые расцвели на их телах и которыми была запачкана вся квартира. Хотел все вымыть, но испугался, что подхвачу заразу. Поэтому я просто сложил тела в ванне и залил водой. А комнату и кухню засыпал хлоркой. Хлорка от червоточин, конечно, не помогает, я же не дурак, понимаю, но почему– то мне так захотелось. Я правильно поступил?– А как же! Ты рыцарь без страха и, это, упрека. Считаешь нужным – убивай. Раз хлорка, значит – хлорка. Это внутреннее состояние, брат. Понимаешь, да?– На небе были кляксы, и они исчезли, как только я закончил.– Оно самое. Кляксы как буревестники у Горького. Если они пропали – значит, ты все делаешь как надо.– Я бы с удовольствием убил еще кого-нибудь. Они живут неправильно. Они раздражают. Нельзя так.Небесный человек улыбнулся. Поправил кепку с блестящим козырьком. Спросил:– Кто такие «они»? Подумай над этим, брат.И растворился.А утром, едва проснувшись, Григорьев понял, в каком направлении надо ехать.Он стрельнул сигарету у водителя грузовика, сверился с картой и направился в центр. Как только доехал – через двадцать минут, когда выползло из-за облаков жаркое солнце, – сразу понял, что на этот раз не ошибся. Припарковал старенькие свои «жигули» через две улицы, а сам пошел к детскому дому пешком. Забор был сетчатый, высокий. За забором – игровая площадка, бетонные тропинки, деревья и чуть в глубине – трехэтажное типовое строение из кирпича.Григорьев обнаружил пропускной пункт в виде квадратной кабинки. В кабинке на табурете сидела пожилая дама лет, наверное, шестидесяти. С южной стороны забор исчезал за густыми шапками разросшихся деревьев. По-честному, любой ребенок мог без труда залезть на ветвистое дерево и перебраться по нему на улицу. Киоск через дорогу с зазывным плакатом «ПИВО-РАКИ» наверняка уверенно делал прибыль за счет смекалистых детдомовцев.Через какое-то время во двор детского дома высыпали беспризорники. Вернее, в современном мире их называли как-то по-другому, но факт оставался фактом. Мальчишки и девчонки без матери и отца. Сироты. Никому не нужные в этой жизни.Григорьев остановился, высматривая, вытягивая шею. Перебирал лица, отсеивал, вспоминал, пытался выхватить знакомые черты. Где-то здесь должен быть Вовка. Обязательно. Интуиция подсказывала, что он именно тут.И наконец увидел. Тонкое, родное лицо, острый подбородок, большие розовые уши, короткие волосы ежиком. Одет черт-те во что и сбоку бантик. Стоит чуть поодаль от всех, ковыряет ногой торчащий из земли кусок кирпича. Точно он!– Вовка! – Григорьев побежал вдоль забора, до тех пор, пока не оказался напротив девятилетнего пацана, а когда тот поднял голову, замер и счастливо улыбнулся. – Точно ты! Вовка! Вовка!В больших зеленых глазах мальчишки гуляло небо. Сначала он удивился, потом робко улыбнулся, узнавая, подошел ближе. А Григорьев уже пропустил пальцы сквозь сетку, насколько позволяли ячейки, схватил Вовку за ворот старенькой куртки, подтянул к себе.– Вовка! Ты! Вымахал-то как! Здоровый! А я думал, ты, это, не узнаешь! Вот мать, зараза! Знал бы, сразу убил! Вовка! Как ты? Как у тебя? Расскажи! Хотя нет. Забрать тебя нужно. Пойдем со мной!– Куда? – спросил Вовка.У Григорьева закружилась голова от этого детского, родного голоса. Он еще крепче прижал к сетке Вовку. Металл врезался в пальцы.– Уходить нам с тобой надо, – зашептал Григорьев. – Уходить, слышишь? Нечего тут делать! Я твой отец, а не хрен с горы. Нельзя детям при живых родителях в таком месте!Увидел за спиной Вовки движение, выпрямился и столкнулся с тетенькой-охранником, которая, схватив ребенка за шиворот, попыталась оттянуть его от забора.– А ну, отпусти! – взвизгнула она. – Милицию сейчас позову! Живо, я сказала!– Я его отец! – Григорьев рванул Вовку к себе, и тот, не удержавшись на ногах, упал и проехал щекой по сетке.Из глаз Вовки брызнули слезы. На бледной коже проступили ярко-красные ромбовидные полоски.– С ума сошел? – вновь взвизгнула тетка и потянулась вдруг к кобуре, что болталась у нее где-то в области пояса.Григорьев сразу отступил на шаг и поднял вверх руки. Оружие он не любил. В тюрьме, знаете ли, насмотрелся.– Отойди от забора, живо! – приказала тетка, бесцеремонно ставя Вовку на ноги. Тот ревел, растирая кулаком слезы.Вокруг уже собралось немало других детей. Все они с восторгом наблюдали за происходящим.– Я за ним пришел, я отец, понимаете? – спросил Григорьев. – Я его забрать хочу. Зачем он вам?– Вот иди к директору и общайся, – сказала тетка, – а детей не трогай. Мало ли, отцы всякие ходят. Развелось уголовников. А ты умываться дуй. Живо!И, отвесив Вовке оплеуху, она таким образом отправила ребенка в здание, умываться.Григорьев проводил его взглядом, выудил сигарету, закурил.– Документы покажите, потом забирайте, – добавила тетка.Червоточины ползли по ее старому морщинистому лицу. Григорьев ощутил, как побаливают колени, как дрожат кончики пальцев. Постояв немного, выкурив сигарету, он вернулся к автомобилю.Чтобы успокоиться, лег на заднем сиденье, поджал ноги и просто смотрел в одну точку.– Я же все правильно делаю, – шептал Григорьев. – Не может так быть в жизни, чтобы хороший человек страдал. Или мир весь создан из зла, и поэтому просто неоткуда получить в ответ что-то доброе? И Вовка там, один... Что делать-то?..И сам не заметил, как, сморенный переживаниями, задремал. А проснулся от того, что почувствовал – кто-то ходит около машины. Заглядывает в окна.Григорьев выждал с полминуты, потом открыл дверцу и выкарабкался на улицу, в прохладу опустившейся незаметно яркой звездной ночи.Около «жигулей» стоял Вовка и с осторожностью разглядывал заспанного, помятого, похмельного Григорьева.– Я тебя сразу узнал, – сказал Вовка спустя минутную вечность молчания.Григорьев развел руки и вдруг, неожиданно для самого себя, понял, что плачет.Он размазал слезы рукавом рубашки, подошел, присел на колени и сгреб Вовку в крепкие отцовские объятия. Тогда заплакал и Вовка.– Ты же меня не бросишь? – спрашивал он, дрожа от плача.– Никогда не брошу, никогда! – отвечал Григорьев.1Сидя в «Макдоналдсе», Григорьев заметил, что Вовка за два с половиной года сильно повзрослел. Там, в детском доме, он был худеньким, скуластым, с оттопыренными розовыми ушами. А сейчас поправился и вытянулся. Сгладились острые скулы, заметно прижались уши. Даже разговаривать стал без детской озорной наивности, в его речи возникли какие-то уловимые взрослые интонации, подражания.– Пап, – сказал он, вынимая из промасленной бумаги чизбургер, – я хочу кого-нибудь зачистить на день рождения. Мне же уже двенадцать будет. Можно?– Почистить, – поправил Григорьев. – Давай подумаем над этим, хорошо? Дело это непростое.– Я знаю, что непростое. Я видел.– Один раз.– Но видел же. Я понимаю, что происходит, не дурак. А еще с Небесным хочу познакомиться. Он же сам тебе говорил, что с помощником лучше.– Это когда было...– Так и я о том же, пап. Надо мне как-то вливаться. А то эти кляксы на небе... Один ты не справляешься, я же вижу.Снова завел разговор, которого Григорьев старательно избегал несколько месяцев. Вовка наседал, приходилось отбиваться. Пока все заканчивалось взаимным молчанием и отступлением сына. Григорьев не мог решиться. Ему казалось, что еще не время. Но с другой стороны, размышлял он, а когда оно будет? Вовка всю жизнь может казаться ему маленьким ребенком. Между тем они третий год скитаются по стране. Один чистит людей, второй ждет и вроде бы учится... Так страшно учить его. Так сложно сделать этот шаг.– Пап, ты лед из колы будешь? – Вовка снял пластиковую крышку, зачерпнул пальцами ледяные кубики, погрузил их в рот и принялся хрустеть со счастливым лицом.Или все же маленький еще?– Давай я себе на день рождения куплю хороший нож? – предложил Вовка, слова которого тонули в звонком хрусте. – И как раз им, ну, соберу червоточины для Небесного?– Опять за свое...– Надо когда-то начинать, верно?– И ведь не поспоришь с тобой...– Я хочу, хочу, хочу! – Вовка взял чизбургер. На салфетку капнула рыжая капля горчицы. – Это не потому, что я маленький и капризный, – продолжил он, – а потому, что пора.– Почему ты так решил?– А посмотри на небо, – буркнул Вовка. – С утра подними голову и посмотри. Одни кляксы. И люди вокруг... кто без червоточин? У всех на лице, на руках, на шее одно и то же. Не осталось хороших людей. Вот я и думаю, что ты не справляешься. Конец света, блин, наступит, а мы и не успеем ничего.– Не у всех червоточины, – попытался ответить Григорьев и запнулся. Почесал затылок, огляделся. В «Макдоналдсе» находилось человек десять. На кого ни посмотри – расплывались трупными пятнами признаки мерзости, алчности, ушлого воровства и низкой морали. У каждого червоточины, пусть не самые крупные, но Вовка бесспорно прав.– И все равно всех чистить не надо, – сказал он. – Путь к самым заразным указывают кляксы.– И они ведут нас на юг?– Они ведут нас... Я пока не знаю.– Давай на юг, – оживился Вовка, – пап, смотри, август на носу, самая жара там. Море теплое, кукуруза, заодно посмотрим, кто там есть из червоточин, а? Я так давно не был на море!...С тех пор как они умчались прочь от детского дома.Григорьев как-то отстраненно подумал о том, что его, должно быть, до сих пор разыскивают за убийство жены и ее любовника. Но было все равно. Это не убийство, а чистка. Без них мир стал намного лучше.– Сколько нам ехать до Геленджика? – Вовка забросил в рот еще кубиков льда, захрустел.– Часов сорок, – отозвался Григорьев. – Погоди, не торопи события. Дай подумать.– Пап. У меня день рождения через три дня. Представляешь, какой замечательный подарок?– Уж представляю.Григорьев задумался, снова почесал затылок и поймал себя на мысли, что делает так все чаще и чаще. Как в старом анекдоте про обезьяну и человека. Ведь когда-нибудь должен был наступить этот день. В смысле, когда Вовка захочет поучаствовать в чистке, а Григорьев поймет, что отказывать уже нельзя, поздно, да и нет никакого резона. Но в двенадцать лет?– Рановато, – пробормотал он. – Вовка, люди не любят умирать. Они оказывают сопротивление. А ты еще слишком маленький, чтобы что-то им противопоставить.– А если когда они спят? – Вовка оживленно сделал рукой жест, словно втыкал нож.Григорьев нахмурился.– Нет, так не пойдет. Мы же не убиваем просто так. Я не убиваю. Мы вырезаем червоточины. Это, понимаешь, дезинфекция, лечение. А больные люди должны знать, от чего их лечат. Им нужно объяснять. Мы блокируем заразу и не даем ей распространиться. Их смерти – это дань жизни всего человечества.– Но ведь зараза распространяется.– Это сложно, Вовка! Понимаешь, как в книге написано. Это чума. Люди по природе своей слабые, у них нет иммунитета к дурным поступкам и дурным мыслям. Даже наоборот. Они получают удовольствие, когда подражают кому-то в чем-то плохом.– И ты, пап, чистишь самых заразных и безнадежных, – кивнул Вовка. – Я уже сто тысяч раз слышал. Но что, если таких вот заразных все больше и больше?Григорьев устало мотнул головой, задумался.– Давай решим так, – произнес он медленно. – Беру тебя в следующий раз посмотреть. Постоишь в сторонке и поучишься. Через пару лет, договорились, сможешь почистить самостоятельно. Но пока не надо рисковать.– А может, тогда съездим на море, искупаемся, отдохнем и там найдем кого-нибудь настоящего, зараженного? – оживился Вовка. – Ты же сразу поймешь, если мы найдем нужного человека, да?И тут Григорьев сдался окончательно:– Хорошо. Будет тебе и подарок на день рождения, и Геленджик...– ...И лучший папа в роли спасителя человечества! – озорно засмеялся Вовка, потом высыпал себе на руку крошки еще не растаявшего льда. – Мы прорвемся, пап. Обязательно прорвемся!2Через два дня, на рассвете, когда черная глубина неба начала стираться серой дымкой, ровная дорога сменилась горным серпантином. Григорьев нашел автозаправку и припарковался за вереницей грузовиков. Вовка крепко спал на заднем сиденье.Григорьев вышел на улицу и посмотрел на звездное небо. Клякс не было. Но желание заглянуть в Геленджик не пропало.Краем глаза заметил движение, повернул голову и увидел Небесного человека. Тот стоял под звездным небом, и на лице его блуждала извиняющаяся улыбка.– Ну чего встал? Пойдем, дорогой! – поманил Небесный длинным тонким пальцем, развернулся и пошел мимо автозаправки, в поле, в траву, поднимающуюся темнотой ему едва ли не до пояса.Григорьев ощущал прохладу ускользающей ночи. Под ногами – влажная, рыхлая почва и трава с зарождающейся росой. А Небесный человек словно плыл впереди.Остановились где-то вдалеке, так, что свет от автозаправки казался крохотным округлым маячком, торчащим в траве. А над головой было глубокое звездное небо.Небесный сел в траву, скрестив ноги и положив ладони на колени. Сказал:– Ну делись.Григорьев пожал плечами:– Мне кажется, что Вовка становится взрослее и... злее, что ли? Он вдруг начал походить на людей вокруг. Не ценит то, что есть. Всегда хочет большего. Требует, чтобы я забирал из квартир деньги, вещи, а потом продавал их. Хочет спать в гостиницах, есть только мясо и гамбургеры. Я не знаю, как его удержать.Небесный улыбнулся. Лунный свет скользил по его худому, острому лицу.– Скажете что-нибудь? – спросил Григорьев пытливо.– Продолжай, брат. Мне, это самое, слушать тебя приятно.Григорьев вздохнул:– Мне казалось, что помощник, о котором вы так часто говорили, должен быть похож на меня. Без червоточин. Не потому, что я стою сейчас перед вами, а вообще. Без плохих мыслей и поступков. Я ведь никогда не делал в жизни ничего плохого, а то, что совершил по глупости, – от этого давно очистился. Вы понимаете, о чем я?.. А Вовка, он, знаете, он хочет жить богато. У него нет желания бороться за весь мир целиком, без остатка. Он не хочет чистить. Для него чистка – это дорожка к деньгам и квартирам, к людям, которых он не любит, к теплой постели.– Ты помнишь, когда впервые увидел меня? – внезапно перебил Небесный.– Помню. Прекрасно помню.– Стало быть, не позабыл, кем ты был до того, как прочитал книгу?– Не забыл, – повторил Григорьев, достал сигарету, закурил, снова убрал руки в карманы, – не забыл.Как будто вчера.Армию вспомнил, как брал молоденького ефрейтора в кругленьких таких очочках за плечи, встряхивал так, что у того зубы друг о дружку клацали, а потом что есть силы бил аккурат в переносицу, гнул тонкую дужку, разбивал стекла к чертям собачьим. За что бил? Для чего? Не помнил уже. Просто так надо было. Жизнь такая, чтоб ее.Вспомнил, словно монтаж жизни делал, первую свою работу, на складе в каком-то магазине бытовых приборов. Как разбирали с двумя другими кладовщиками фуру из Москвы, как обнаружили несколько случайно привезенных ящиков со стиральными машинами. И что? Зашли за угол, перекурили, перетерли, договорились. Что упало, как говорится, то пропало! Закатили морозным днем шесть ящиков мимо склада к другу на вещевой рынок и там же, через друга, продали за хорошие деньги. Напились, как сейчас помнил, до безобразия. Швыряли из окон пепельницы и пустые бутылки. Хохотали от звона битого стекла.А дальше? Врезка монтажная. Первая жена, которой влепил пощечину, не раздумывая, просто так, подчинившись мимолетному желанию. Тяжело ударил, наотмашь. И добавил, словно в оправдание: «Чтоб мужа уважала, сучка». Хотя, в сущности, ничем она никогда не провинилась и уважала и даже любила – кого? – этого вечно пьяного мудака, который с друзьями заваливался в сауну после работы и проводил среди изящных, скользких тел молоденьких и дешевых проституток ночи напролет. Кто кому еще пощечину-то должен?– Я за это расплатился, – пробормотал Григорьев, раздавил окурок пальцами и бросил в траву. В горле прополз ядовитый и острый никотиновый змей, заставил закашлять негромко, но как бы виновато.– И он, хха, расплатится, – легко кивнул Небесный. – Ты же пойми, брат, не бывает абсолютно чистых людей. Бывают очищенные. Помнишь, как ты очистился? Наверняка же помнишь, ага.Такое не забывается, подумал Григорьев, не умел бы прощать, не научился бы, век бы проклинал все это ваше очищение...– Ты, это самое, расскажи, Григорьев. Хочется услышать.– Вы же были там...– А ты напомни.Григорьев выдохнул, в горле запершило с новой силой, так, что на глазах проступили тяжелые слезы. Заговорил быстро, сквозь колючую боль:– Ведь по книге как? Очистится только тот, кто простит. Поймет, что не надо делать больше зла на земле, и вырежет червоточины из грешного тела.– И ты, стало быть, не поленился, вырезал?– Я увидел вас впервые. Помню. Вы сидели на подоконнике в душевой, а за вашей спиной, за окнами в решетках светила луна. И у вас еще козырек был целый.– Ах, времена...– Это же ваш голос сказал мне прийти в душевую.– И сказал тебе – захвати с собой что-нибудь острое, хха. Помню, а как же? В этих ваших тюрьмах всегда найдется что-нибудь острое.– Я взял перочинный нож. Он у меня хранился, на всякий случай.– Пригодился...– Вы сказали, что только через очищение можно прийти к истине. Очистившийся да поймет, а понявший да воссоздаст.Григорьев не в силах больше был сдерживать острый, едкий кашель и зажал рот кулаком, выплевывая с кашлем невыносимую боль. Перед глазами поплыло, подернулось ночной звездной дымкой, и он с невероятной четкостью увидел вдруг ту саму тюремную душевую, упакованную в серый кафель, с высокими отштукатуренными потолками, с мутной желтой лампой, закрытой круглым плафоном. Увидел влажный щербатый пол с хлорными разводами, ржавые металлические поддоны и местами подгнившие скамейки. Торчали из стен тройные крючки-вешалки, темнели следы от гвоздей, и полоска синей краски разрезала стены надвое. И, конечно, увидел подоконник, Небесного человека и лунный свет.А в руках ощутил холодную рукоятку старенького перочинного ножа, который добыл месяца два назад, когда не знал еще точно, куда заведет бесконечная (казалось) тюремная жизнь. Вспомнил, как беззвучно выскользнуло лезвие, а Небесный предложил:– Ну ты посмотри сначала, брат. Осмотрись.А что осматриваться, когда Григорьев и так знал, где у него засела червоточина проклятая, не дающая жизни, ломающая судьбу от рождения до тюрьмы. Это все она виновата. Кто же еще?Подошел к овальному зеркалу, которое все в царапинах и трещинках по углам, выгнулся, нащупал холодными пальцами червоточину чуть выше поясницы, справа. Расплылась червоточина размазанным пятнышком, в диаметре чуть меньше пяти сантиметров. Похожая на родимое пятно. Вот только если надавить на нее пальцами, то пальцы провалятся внутрь, а сама червоточина порвется надвое, переползет рваными кругляшами и на пальцы, и под ногти, и по всей руке растечется. Заразная эта штука!Выдохнул, сжал зубы так, что заболело в скулах. Всадил лезвие под кожу, еще глубже! Перехватило дыхание. А надо было вырезать. И вырезал! Медленно, резкими движениями, словно пилил по кругу – следил в зеркале, чтобы все ухватить, не оставить. Сразу подалась толчками на волю темная кровь, поплыла по пальцам, закапала на пол, размазалась по обнаженному телу. Боль усилилась, и сквозь зубы вырвался тонкий, предательский хрип. Руки задрожали. Глянул на Небесного, а тот, подавшись вперед, ступил носком ботинка на пол, а вторую ногу поджал.И вот тут не помнил, как закончил, но вспомнил особенно ярко, что рухнул на пол и, скорчившись, лежал на боку, щекой в лужице с хлоркой, а Небесный подошел, присел на корточки, извлек из ладони кровавую червоточину и принялся ее есть.– Красавец! Вот теперь, стало быть, верю. Смотрю и не налюбуюсь. Чист! Чист! – воскликнул Небесный, насытившись и растерев по губам кровавые капли и гаснущие искорки. – Если доживешь до утра – станешь другим человеком. Гарантирую.И ведь стал...Откашлявшись, Григорьев заметил, что Небесный человек сделался как будто прозрачным, но не таким, как бывают в фильмах призраки, а неуловимо – на грани сознания. Тело его перестало быть плотным, сделалось двухмерным, плоским. Небесный человек, кажется, даже немного воспарил над землей. Лунный свет прошил его рваными стежками в нескольких местах.– А что делать в Геленджике? – спросил Григорьев сквозь кашель. – Кого чистить-то?– Да ты не беспокойся, дружище. Завтра все увидишь. – Небесный прислонил указательный палец левой руки к краю поломанного козырька, улыбнулся и исчез.Мир навалился привычной тишиной, и только где-то очень далеко затухающей волной лилась южная приморская музыка. Григорьев прижал руки к горлу, стараясь подавить кашель. Согнулся пополам и стоял так, в неудобной позе, несколько минут. Где-то на трассе задрожал автомобильный гул, осветил коротко фарами и поле, и Григорьева.Заболело в боку, в том самом месте, где когда-то росла червоточина. Как болит у людей сломанная некогда нога перед началом грозы. Григорьев помассировал, выпрямился и, покашливая, заковылял обратно к автомобилю. На душе сделалось как-то чище и приятнее. Так тоже бывает перед кляксами.3И Небесный не обманул. С утра появились кляксы. Они распороли небо с двух сторон и потянулись вдоль горизонта туда, где у Черного моря раскинулся город Геленджик.До Геленджика, к слову, ехали недолго. Нырнули сначала в карьер между двух вечнозеленых холмов, потом вынырнули, закружились кольцами невероятной дороги – и вот уже потянулась то справа, то слева голубая линия моря, извивалась, исчезала и появлялась вновь. Григорьев ловил взглядом этакую красоту, изгиб, где море сливалось с небом, и ощущал, как успокаивается в душе, как зарождается глубокое и правильное чувство. Все должно идти своим чередом.Подул прохладный солоноватый ветерок, принесший с собой не только ощущение спелого, словно апельсин, лета, но и воспоминания, и ностальгию – ту самую, что терзала совсем недавно.В город въехали со стороны автобусного вокзала, покружили немного и остановились у закусочной на холме. Эту закусочную Григорьев давно знал и любил. Готовили здесь «по-советски», то есть душевно, масла не жалели, а мясо прожаривали так, что зубы оставить в нем можно было. Больше всего Григорьеву нравились в закусочной компот и женщины. За прилавком неизменно стояли сочные, дородные дамы лет под сорок. С ними всегда можно было пофлиртовать, улыбнуться, подмигнуть и получить на пару кусочков мяса в подливе больше. И хорошее настроение в придачу. Все в закусочной дышало светлым, радостным прошлым. Конечно, Григорьев пофлиртовал и взял два стакана вишневого компота.– А я хочу персиковый, – скривился Вовка. – Вишневый кислый! Можно мне персикового?– Сходи, налей, – чуть устало кивнул Григорьев, а сам подумал: возраст. Скоро все пройдет и очистится.После минувшей ночи вообще на многое стал смотреть спокойнее.Пока Вовка стоял в очереди, Григорьев разрезал на множество мелких кусочков сочное жареное мясо и ел один кусочек за другим, старательно их разжевывая. Положил перед собой книгу, раскрыл на случайной странице. Книга подсказывала, кого искать. Никогда не ошибалась.Но в этот раз прочитал что-то нелепое:«На Город опустилась осень. За одну ночь его словно накрыли оранжевым одеялом. Осыпались листья. Голые ветки деревьев с мольбой смотрели на низкое серое небо. Мороз ударил в окна, покрыв их мелкими ледяными узорами. Ветер превратился из славного попутчика в колючего попрошайку, дергающего то за нос, то за щеки».Пришел Вовка. Григорьев, нахмурившись, перелистнул несколько страниц, но снова наткнулся на описание городка, в котором происходило действие. Что-то про Церковь и тень от креста. Толковать можно было как угодно.А может?..– Возьми. – Григорьев протянул книгу Вовке. – Ты же выбираешь, что и как. День рождения, все дела.– А что делать? – Вовка заинтересованно подтянул книгу к себе. Он читал ее дважды, но сам не выбирал никогда.– Открой наугад страницу и прочитай строчку, которая прыгнет в глаза. Как блошка. Вслух прочитай.– «У нее были рыжие волосы, кучерявые, разбросанные как попало по плечам», – прочитал Вовка, пытливо посмотрел на Григорьева. – Годится?– Еще как. Дай-ка. – Григорьев взял книгу и, пока доедали, прочел несколько страниц, погрузился, вспомнил едва ли не по буковкам содержимое, запомнил то, что не успел запомнить раньше.Портрет нарисовался отличный, ни прибавить, ни убавить. Осталось следить за кляксами да по сторонам. А там душа подскажет.Допил второй стакан с компотом, потянулся за кошельком, высыпал на стол несколько купюр. На бензин хватает, а вот на ужин – не очень.– Подождешь меня в машине? – спросил Григорьев.Вовка лениво допивал персиковый сок через трубочку, упершись рукой в щеку и разглядывая потолок. На вопрос Григорьева лениво же кивнул и буркнул:– Я допью и сразу в машину, хорошо?– Отлично. Я, может быть, до вечера. Не скучай без меня.– Не впервой, – махнул рукой Вовка.1Он не пошел в машину, а отправился следом за Григорьевым.Шел метрах в ста позади, готовый чуть что – юркнуть в сторону, скрыться в тени, исчезнуть.По дороге нашел ровную и длинную ветку, прихватил с собой. Брел улочками, на которых никогда в жизни не был, запоминал повороты, вывески, глазел на мужчин в плавках и на женщин с колясками, на симпатичных девушек (только что с моря, в мокрых купальниках; в морских каплях на их загорелых телах отражался яркий солнечный свет).Потом вышел следом за Григорьевым к рынку, остановился, зная, что и как тот будет делать. Никак не поймет старик, что деньги можно зарабатывать другими, более простыми способами. Ну каждый как хочет, тот так и живет.Григорьев скрылся среди прилавков, утонув в многолюдном потоке покупателей, а Вовка, постояв немного, присел на бордюр, достал из заднего кармана перочинный ножик и принялся счищать с ветки кору. Кора слезала стружками, а под ней было обнаженное, липкое и холодное дерево.Провозившись минут двадцать, Вовка заострил один конец ветки. Взвесил на руке. Приподнялся, покрутил, представляя, как сражается с невидимым врагом, которого можно убить, только воткнув ему в глаз острый конец. Засмеялся.Иногда Вовке не хотелось возвращаться в реальность. Лучше бы мир вокруг и правда был выдуман – невидимые враги, деревянные мечи, гордость, отвага, честь и все такое. Чтобы можно было вызывать на дуэли и летать на драконах. Чтобы можно было вот так прищурить левый глаз, выставить вперед ветку, крикнуть заклинание – и дядька в цветастых шортах через дорогу вспыхнул бы синим пламенем и показал свою истинную натуру. Вдруг он джинн? Или вампир? Или тот самый дьявол, которого Григорьев так сильно испугался?Вовка же был не глупый. Он все прекрасно видел. Седоватый мужик на рынке, конечно, улыбался, но глаза его оставались ледяными. А кто знает, что там за глазами? Ярость? Вот он, самый главный враг, от которого можно избавиться. Оборотень. Воткнуть ему палку промеж ребер, и дело с концом!Но реальность никуда не девалась, к сожалению. Реальность была здесь, вокруг. Дядька в шортах прошел себе дальше, а Вовка отправился мимо рынка, вглубь городка, где было тихо и малолюдно. Остановился, вспоминая, что давным-давно бывал здесь. Потом увидел забор-сетку, пропускной пункт, детскую площадку, укрытую от солнца густыми ветками ореха.Заурчало в желудке, а в душе сделалось вдруг пусто и тоскливо. Он увидел двухэтажное кирпичное здание под шиферной треугольной крышей, знакомые окна, разглядел решетки и занавески, крыльцо со щербатыми ступеньками, деревянную дверь, в которую так много лет входил и выходил вместе с оравой других ребят...Недолго думая, Вовка подошел к дереву, ветки которого перекинулись через забор и как бы приглашали перебраться по ним внутрь, обратно, в детский дом. По этому дереву Вовка несколько раз выбирался из детдомовского мира в мир настоящий, гулял по улицам, заглядывал в окна, ходил даже купаться в море. Как все знакомо, вспыхнуло в голове воспоминаниями, завертело и закружило.Ухватился за ветку, не глядя по сторонам (была не была!), ловко перебрался над забором, спрыгнул в прохладный песок, замер. Он прекрасно знал, что здесь из КПП его не видно. А теперь можно мимо кустов, по заросшей тропинке в сторону дома и потом черным ходом, через прачечную в... а куда, собственно?Перемахнул через кусты, знакомыми тропками подошел к дверям в прачечную. В кафельном коридоре привычно запахло мокрым бельем, ударил в лицо приторно-прохладный пар, на лбу проступила испарина. Вовка прислушался. Звуки здесь разлетались стремительно. Обычно ближе к обеду в прачечной никого не было (разве что старенькая уборщица, которая выглядела так, словно последние лет пятьдесят не разгибала спины, и ходила в позе буквы «Г»).Тишина.Юркнул по коридору, налево, мимо металлических стеллажей, мимо туалета, по ступенькам в жилой бокс. Выглянул из-за двери, осмотрел пустой коридор. Теперь прямо, туда, где у окна стоит фикус, зеленые листья которого постоянно разъедают желтые пятна, окно в решетке и там, за окном, кусочек нежно-голубого неба... От фикуса слева дверь. Знакомые до боли ощущения. Будто вернулся в прошлое. Будто на шаг назад.Ощущения были вязкие, как кровь из носа, и едкие, словно ссадины на коленках и на локтях.Взялся за прохладную металлическую ручку. Провернул. Толкнул коленом. Вошел.Анжела Викторовна сидела за столом, носом к монитору, щурилась сквозь очки, что-то выстукивала на клавиатуре.А она совсем не изменилась. Разве что волосы поредели и морщинки все больше вгрызались в широкое, волевое лицо.Червоточинки скользили в ее фиолетовых волосах и легкой гнилью покрывали щеки, нос, веки. Вовка знал, откуда они. Он давно об этом размышлял. Человек, который уверен, что делает добрые дела, может ошибаться. И это намного хуже, чем когда ты точно знаешь, что добрых дел на свете попросту нет.– Здрасьте, – сказал Вовка нарочито громко, хотя внутренний голос дрогнул, затрепетал в душе. И когда Анжела Викторовна подняла голову, посмотрела, и на лице ее появилось удивленное, а затем немного даже испуганное выражение, Вовка улыбнулся: – Знаете, а я совсем не такой, как мой отец. Я постарался быть лучше.2Григорьев вернулся, когда уже стемнело. Вовка ждал около машины – сидел на бордюре и вертел в руках ветку с заостренным концом.Ночь в южном августе заметно стирала скопившуюся в течение дня духоту, размалывала в пыль жар от асфальта и насыщала воздух тонкой лимонно-колючей прохладой. Такой ночью еще не холодно, но уже и не жарко, а так, нормально.Григорьев тяжело присел рядом, хотя знал, что после таких приседаний потом полночи будут болеть колени. Протянул Вовке купленную только что банку пепси, божественно холодную, до дрожи.Вовка зажал палку между ног, открыл банку, жадно сделал несколько глотков. Потом протянул Григорьеву перочинный ножик.– Ты в бардачке забыл.– Считай, что это подарок.Вовка убрал ножик в карман, старательно допил пепси, смял банку.– Пап, а у меня еще новость, – сказал он. – Я тут немного не усидел на месте и прогулялся. Но я недалеко, честное слово. Так вот, мне кажется, я нашел ту женщину, про которую читал. С червоточинами.Григорьев посмотрел на небо в кляксах, отстраненно подумал: «Дайте выспаться и отдохнуть!» – а вслух произнес:– Ты уверен?– Знаешь, вот на сто процентов! – заверил по-детски возбужденно Вовка. – Она была с кудрявыми волосами, рыженькая такая, ну точь-в-точь! И червоточины у нее расползлись по шее, по щекам, на руках тоже были и на спине! Я как увидел, сразу почувствовал! Как думаешь, я могу так же как ты, ну... видеть тех, кого надо зачистить?– Почистить. И потом, Вовка, я не знаю. Не уверен, что ты вот так, с первого раза...– А давай проверим? Давай сходим к ней и посмотрим, а?– Ты адрес знаешь?Вовка закивал, вскочил и взмахнул веткой, словно волшебной палочкой:– Пап, я за ней проследил! Тут недалеко, иначе я бы не пошел! Она с каким-то дядькой, который, честно говоря, тоже весь в червоточинах. Они в домике живут. Снимают, наверное. Мы же можем подойти и посмотреть, да? Посмотреть-то! А вдруг я прав? Вдруг это мое первое такое предчувствие! Представляешь? Вот это подарок, пап! Вот это всем подаркам подарок!И как бы ни ломила спина, как бы ни дрожали нагруженные за день руки, не болели мышцы и не стонали коленки, Григорьев не мог отказать.– До могилы доведешь, – проворчал он незлобно, поднялся, растер поясницу. – Показывай, чего уж.И они пошли темными улицами под звездным небом. Вовка впереди, Григорьев, прихрамывая, позади.Шли минут двадцать, пока не остановились у невысокого забора, покрытого густым колючим хмелем. Забор был невысокий, и Григорьев легко смог разглядеть квадратный забетонированный двор, обставленный и затянутый виноградниками. Во дворе старенькая синяя «Волга» без колес, возле нее – стол и табуреты. Небольшая лампочка, торчащая из гроздьев винограда, выхватывала немногое и растягивала по углам тени. А в глубине двора – двухэтажный дом. Такие в Геленджике строят пачками, для сдачи туристам. На каждом этаже по четыре комнаты, общая кухня, душ и туалет. Еще один душ на улице. Григорьев сам такие домики помогал возводить много лет назад, поэтому прекрасно знал планировку. Хотя какая там планировка? Квадратные комнаты, низкие потолки, деревянная паршивенькая лестница между этажами.– Пойдем внутрь? – нетерпеливо спросил Вовка.В домике горело всего одно окно, на первом этаже.– А ты уверен, что они здесь одни живут? – шепнул Григорьев.Обычно, стоило приблизиться к нужному человеку, как набухало под сердцем тяжелое, неприятное чувство. Сразу хотелось все бросить и уехать куда-нибудь подальше. Сопротивлялось зло, чтоб его. Приходилось терпеть, преодолевать, делать первый шаг, наносить первый удар. Потом обычно становилось легче.Но сейчас ничего такого не было. Где-то стрекотали кузнечики. Ночь скользила прохладой по уставшему телу. Хотелось спать.– Я не знаю. Давай посмотрим, а? – И Вовка ухватился за забор, подтянулся и перевалился на другую сторону. Только затрещал едва слышно под руками хмель.– Чтоб тебя... Вовка! – зашипел Григорьев и увидел, как сын крадется мимо «Волги», огибая полукруг света.Полез сам, чертыхаясь, едва не упал, запутался в хмеле, оцарапал руку.Ну, черт! Ну не удержусь, вспылю по первое число! Давно пора!Догнал Вовку у самых дверей, схватил за запястье, сжал крепко:– Нельзя так!А Вовка обернулся, сверкнул большими зелеными глазищами и зашипел в ответ:– Почему нельзя, почему? Я только одним глазом! Тебе показать же!– А если нас заметят?– Сбежим! Это же так просто!Просто ему! А Григорьев чувствовал, что если побежит сейчас, то боль в коленках не пройдет никогда. Так и свалится где-нибудь помирать. Но руку Вовкину отпустил, шепнул, успокаиваясь:– Черт с тобой! Показывай! Только я первый!Взялся за ручку. Никто и никогда не закрывает в летних домиках дверь. Да и придет ли кому в голову, что сюда могут зайти? Все же отдых, юг, отпуск, море... Беспечное поколение.Конечно, дверь отворилась. Григорьев зашел в узкий коридор, нащупал взглядом квадрат света, льющийся из комнаты справа. Вовка юркнул следом, засипел громко носом.«А если и вправду чистить надо, – подумал Григорьев мимолетом, – то что? Что я буду делать? У меня ни сумки, ни инструментов...»Но он не успел домыслить. В коридор из комнаты вышла женщина. Та самая. Рыжая и кучерявая. Лет, наверное, под сорок, хотя и моложавая. Григорьев брезгливо отметил, что у нее черные набухшие мешки под глазами, чрезмерно напомаженные губы и безобразная, вульгарная одежда. Женщина, видимо, старательно пыталась выглядеть моложе своих лет, но, как это часто бывает, излишнее желание вызывало обратный эффект.Женщина застыла на мгновение, потом вдруг спросила:– А вы соседи, что ли? – И, щелкнув зажигалкой, закурила. – Не дадите даме пройти?Вдобавок ко всему, она была совершенно, как говорится, в хлам. Сделала шаг в их сторону, покачнулась, оперлась о стену и грубо, хриплым баском хихикнула:– Извиняюсь, молодой человек... Пиво, знаете ли, просится наружу.Григорьев сделал шаг в сторону, хотя разойтись в коридоре было решительно негде. Растерявшись, он бегло осмотрел эту неприглядную, пьяную, грязную во всех смыслах женщину и понял с некоторым облегчением, что она не та, кто им нужен.Нет, червоточины у женщины определенно были. Вкраплениями, как у каждого на улице. Вряд ли от ее чистки восстановится равновесие и исчезнут кляксы. Да и чувство не появлялось, затаилось, видимо.– Пойдем, – буркнул он, поворачиваясь к Вовке.А Вовка вдруг выдернул из кармана ножик, раскрыл лезвие и бросился на женщину, выставив перед собой и ножик, и заостренную ветку!С размаху воткнул ей в живот сначала ветку, потом нож. Выдернул, воткнул снова, выдернул – воткнул! Брызнула кровь – в стороны, по стенам. И следом женщина взвыла, ударила Вовку по голове ладонью, потом кулаком, попыталась оттолкнуть его от себя. А Вовка, как маленький волк, кидался и кидался вновь. Ветка с хрустом сломалась надвое и куда-то отлетела.Женщина ударила еще раз. Из комнаты донесся вдруг мужской голос:– Верка, ты чего там?И Григорьев понял, что выхода-то, в принципе, нет.Он бросился вперед, оттеснив Вовку, ударил эту самую Верку кулаком в переносицу, потом подхватил за спину, ударил коленкой в окровавленный живот. Внутри у женщины что-то булькнуло и перевернулось. Она стала заваливаться на бок. А Григорьев, забыв про боль в суставах и про усталость, давно отработанными движениями с силой приложил лицо женщины о стену, вцепился ей в волосы на затылке, дернул, ударил снова. На стене остались кровавые отпечатки. Григорьев проволок женщину по коридору в комнату, уронил лицом вниз, придавил коленом шею и, схватив за уши, резко провернул. Хрустнули позвонки. Женщина, до этого кое-как хрипевшая, разом замолчала. Григорьев вскочил, огляделся.В крохотной комнатке, где едва умещались двуспальная кровать с телевизором, у окна стоял пузатый мужичок в трусах, держал перед собой бутылку с пивом и дрожал.– Ты что, мужик? Ты охренел совсем? Я это, я сейчас, я...Григорьев бросился к нему через кровать, выхватил бутылку из дрожащей руки, ударил овальным низом по кадыку и потом, со всей силы, по челюсти. Брызнули в стороны золотые с кровью зубы. Мужичок захрипел, схватился за горло, открыл и закрыл рот и начал медленно оседать на пол. Григорьев нанес ему еще несколько ударов по голове бутылкой, пока она, звеня, не разлетелась на осколки и не брызнула взбитой пивной пеной. И сразу запахло остро, неприятно. И стало невероятно тихо.Григорьев застыл, вертя головой. Поймал себя на мысли, что ничего – ничего! – не болит, и какое же это, черт побери, прекрасное чувство! А потом открыл окно, высунулся наполовину, посмотрел на небо.А вдруг?Но кляксы все еще лениво плыли среди звезд. И грома никакого не было. Не те люди. Простое, человеческое убийство.Повернулся. В дверях стоял ошарашенный, окровавленный Вовка. Лицо у него было все в красных капельках, среди которых страшно выпученные глаза. Обеими руками сжимает нож.– Как тебе, наигрался? – зло и устало усмехнулся Григорьев. – Молодец, сынишка. Что теперь делать будем?Вовка подошел к женщине. Долго смотрел на нее, словно пытался понять, что же это такое – мертвые люди. Потом тихо спросил, переведя взгляд на Григорьева:– Червоточины вырезать?– А зачем? Это обычные люди. Не хуже других. Эти червоточины никому не нужны. Никакой мир они не спасут.– Тогда... – Вовка вытер нос рукавом, – тогда пойдем отсюда, пап, а?– Ох, Вовка. – Григорьев огляделся. – Натворили мы с тобой дел...3Они вернулись тем же путем, что и пришли, не встретив по дороге ни одного человека. Автомобиль терпеливо ждал, укрывшись тенью, словно одеялом.Григорьев, вывернув все в бардачке, нашел сигаретную пачку, долго ломал в руках спички и, наконец, тяжело и глубоко закурил. Пальцы дрожали, но уже не от усталости, а от нервов. В голове крутилось лихорадочное: «натворили», и была какая-то сторонняя жалость от случившегося, будто он не убил только что двух человек, а лишь стал невольным свидетелем безобразной и кровавой сцены.Вовка достал полотенце, вытерся, протянул Григорьеву. Тот стер кровь с рук, с шеи, с лица.Вовка тем временем протянул бутылку-полторашку с питьевой водой. Григорьев выдернул изо рта сигаретку, глотнул жадно холодной и неприятной на вкус воды.– Вот ты говоришь, что их червоточины никому не нужны, – сказал вдруг Вовка. – Будто они никакой мир не спасут. А почему так? Может, равновесие только поэтому и болтается из стороны в сторону, что мы мало людей зачистили? Может, надо не искать одного-двух совершенно грязных, а чистить всех подряд, кто хоть сколько-нибудь плохих дел натворил?Григорьев помял зубами сигаретку:– Тогда, Вовка, никого вокруг не останется.– Только чистые, – пробормотал Вовка. – Это же не самая плохая идея, да?– На самом деле очень плохая. Невероятно. А вдруг тебе понравится убивать? Просто так. Независимо от того, плохие вокруг люди или нет?– Но если не забирать у них червоточины, то, выходит, мы их убили просто так.Григорьев докурил, обошел машину и сел за руль. Дождался, пока Вовка пристегнется. Завел мотор. Машина проехала тяжело, с метр, и подпрыгнула, словно на кочке.Григорьев чертыхнулся, высунулся через окно и обнаружил, что лопнуло переднее колесо. И когда успело?– Пойдем, – буркнул Вовке, – поможешь.В багажнике валялась старая запаска. Года два уже валялась. Вот и пригодится.Вернулся в ночную прохладу улицы, обогнул машину.Хлопнула дверца. Вовка, притихший, ошарашенный, показался с обратной стороны. Он успел надеть рюкзак, да так его и не снял.В животе что-то неприятно перевернулось, вырвалось гнилой отрыжкой. Желудок сжался болезненным спазмом. Григорьев поморщился.– Болит что-то? – спросил Вовка.– Да уж помирать скоро, – привычно отмахнулся Григорьев. – Всегда что-то болит.Он открыл багажник и несколько секунд всматривался, пытаясь понять, что внутри изменилось. Потом вдруг понял, что. Багажник изнутри был весь в крови. В размазанных, чуть просохших темно-бурых разводах. А на дне его лежал черный пакет, раскрытый, как пасть зверя, и вокруг этого пакета валялись человеческие внутренности.«Печень. Это же, черт побери, печень», – как-то отрешенно подумал Григорьев и внезапно еще раз болезненно отрыгнул. Горло свело судорогой, Григорьев наклонился, и его стошнило, да настолько сильно, что потек через нос темно-зеленый желудочный сок. А желудок не останавливался, сжимался спазмами и вспыхнул болью так, что Григорьев заскулил.– Что это? – выпалил он, падая на колени около багажника. – Что это? Что происходит? Как это?– Это, пап, еще один человек с червоточинами, – сказал Вовка тихо, подошел ближе, запустил руку в багажник, вытащил что-то и на ладони протянул Григорьеву блестящие белые глаза. – Смотри. Это глаза плохого человека. Без него мир стал лучше, я в этом уверен. Вернее, без нее.– Ты кого-то убил?.. Как ты... – Григорьев не договорил, очередной спазм свел мышцы, и из горла и носа снова хлынул зловонный желтый поток вперемешку с кровью. Заболела голова, перед глазами поплыли круги.«Неужели?» – подумал Григорьев, сжимая болезненно пальцы, не мог пошевелить головой.– Ты какой-то слишком нерешительный, – продолжил Вовка. – Зациклился на книге, все эти твои дурацкие ритуалы – денег не бери, чисти только избранных... А я, может, так считаю – зачистить надо всех, у кого червоточины. И дело с концом. В чем я не прав, скажи, в чем?– Небесный... – Григорьева стошнило снова. – Небесный тебе не позволит!..– А хотя бы и позволил, – усмехнулся Вовка.Боль пронзила голову, а затем, запоздало, в ушах раздался звон битого стекла, и запахло пивом. Григорьев упал на бок, больно ударившись затылком о край багажника. Где-то в животе словно втыкали спицы. Краем глаза увидел знакомое лицо с острым подбородком, кепку и поломанный надвое козырек.Небесный стоял рядом, держал в руках уцелевшее бутылочное горлышко и улыбался.4Вовка посмотрел на Небесного, ожидая, что тот скажет.– Мы, это, чтобы сразу разъяснить ситуацию... – начал Небесный, – пойми, не со зла. Это самое, я наблюдал за пацаном год, потом пообщался, ну, стало быть, разговорились, и, знаешь, хха, сообразительный он у тебя. Сто очков вперед, да!Затем он перевел взгляд на Вовку, кивнул, мол, действуй, сам выбросил бутылочное горлышко в траву, отошел к автомобилю и облокотился задом о багажник.Григорьев был в сознании, дрожал сильно, хрипел и пытался что-то сказать.Вовка подошел ближе, присел перед Григорьевым на корточки. Полгода назад он уволок с рынка под Владимиром четыре квадратные пачки крысиного яда, похожие на сигаретные, а потом еще две на другом рынке. Все ждал подходящего случая. Думал применить на зачистке, но вот ведь как все обернулось? Высыпал полтора часа назад в полуторалитровую бутылку. Здорового человека должно убить, разве не так?– Что ты со мной?.. – тихонько взвыл Григорьев. Он походил сейчас на старого умирающего пса. Его не было жалко ни капельки. Даже наоборот – хотелось добить. Но Вовка-то понимал, что лучше не приближаться.– Не мог я тебя убить просто так, – буркнул он. – Я видел, во что ты превращаешься, когда чистишь. Ты бы меня одной левой.– Шею бы тебе свернул, стало быть, – уточнил Небесный.Вовка вытащил из рюкзака книжку в газетной обложке. Встряхнул так, что посыпались страницы, которые давно уже держались на честном слове. Посыпались и разлетелись в стороны, словно подбитые белые птицы.– Во-первых, знал бы ты, как мне надоела вся эта чушь с книжкой, – продолжил он. – Я два года терпел, терпел. Устал. Небесный тебе говорил, а ты не слушал его. Книжка – это всего лишь портал. Не надо на нем зацикливаться.– Верно говоришь, пацан, не следует, – поддакнул Небесный из-за спины.– От книги одна польза – она вызвала в этот мир ангела. А дальше можно хоть в туалет с ней. Честное слово.Григорьев вздохнул или всхлипнул, перевернулся на спину и тяжело, натужно захрипел. Не умер бы раньше времени. Из уголков его рта потекла желтая рыхлая пена.– Во-вторых, – Вовка заторопился, заговорил чуть громче, – ты нерешительный. Мелкий неудачник, который чистит мир раз в месяц, не думая о том, что клякс становится все больше!– Пацан, ты, стало быть, самую суть видишь! – снова подал голос Небесный. – Я даже больше скажу! Ты, Григорьев, не та кандидатура. Ты трус. Я-то думал, это самое, человек из тюрьмы, душа как камень, хха, а что в итоге? Увидел, блин, тысячное обличье дьявола и испугался так, что в штаны наложил! Не пойдет, брат!– Не пойдет, – согласился Вовка. Нравилась ему эта игра. Ангелы и демоны, все дела... – Нехороших людей надо чистить без разбору. И в первую очередь тех, кто пустил в свою душу дьявола. Вот я бы так и сделал.– Иначе что же это получается, а? Вхолостую работаем! – встрял Небесный. – Я, знаете ли, против. Да и голод не тетка...– И в-третьих... – Вовка склонился ближе, не зная, слышит еще Григорьев или нет. Тот дышал часто, и по лбу и щекам катились градинки пота вперемешку с темными пивными каплями. – В-третьих, прости, конечно, но меня зовут совсем не Вовкой.Тут Григорьев дернулся, склонил голову набок – слышит!– Ага. Меня Пашей зовут. – Пацан отбросил книгу, снова порылся в рюкзаке и вытащил старую ломанную по углам фотокарточку. Положил перед носом Григорьева, чтобы тот разглядел – наверняка разглядел! – и узнал тех, кто на ней изображен. Рыженькая женщина (конечно, тут ей еще не сорок) и мужичок с золотыми зубами (а он-то как раз совсем не изменился). Фотографии не могли запечатлеть червоточины, но пацан знал, что уже тогда они были. Иначе бы родители не отправили его в детский дом и не спились бы до безобразного конца своих сгнивших жизней. Вернее, сложно называть их родителями. Так, оболочки.– Я еще тогда, в детском доме, понял, что ты не мой отец. Но, знаешь, ты вполне мог бы им быть. Потому что ты настоящий. Решил, что пойду с тобой, а там дальше – время покажет. И вот показало... Понимаешь, я должен был разыскать родителей и решить этот вопрос раз и навсегда, – сказал пацан, – ты чистился сам, чтобы стать... таким, а мне надо было зачистить родителей. Это тоже ритуал, но хороший, правильный.– Ага, брат. Я придерживаюсь того же мнения. – Небесный соскочил с капота и, подойдя ближе, принялся собирать рассыпавшиеся по асфальту листья из книги.– Это был замечательный подарок на день рождения. Я рад, что провел с тобой эти два года. Я рад, что ты любил меня, как родного сына. Но ты ошибся, и это уже не исправить. – Пацан улыбнулся. – Слушай, я могу найти твоего настоящего, ну Вовку! Возьму его с собой, объясню правила игры, и мы вдвоем займемся нормальными делами! Здорово я придумал?Но Григорьев, кажется, уже не слышал. Веки его дрогнули. Он засучил ногами и расслабился, застыл. Умер.Небесный подошел и встал за спиной. Пашка слышал, как он дышит.– Отправляйся в последний путь, пап, – тихо сказал он.Из приоткрытого рта Григорьева посыпались на землю разноцветные искорки. Потом пропали и они.Пашка осторожно прикрыл Григорьеву глаза.А теперь что? Он выпрямился, обогнул машину. Планов было громадье. Перво-наперво выбраться из проклятого курортного городка, где ничего хорошего уже давно не осталось.Повернулся. Небесный человек стоял у открытого багажника, держа книгу под мышкой. Выпотрошенные листы в беспорядке торчали из-под мягкой потрепанной обложки.– Пожалуй, кое-что вкусное найти здесь, это самое, можно, – задумчиво сказал Небесный, вытаскивая из багажника клубок внутренностей. – Не французский сыр, конечно, но выбирать не приходится...– Покажешь дорогу? – спросил Пашка.– Я теперь с тобой надолго, – отозвался Небесный, не поднимая головы.Пашка вытащил из бардачка плеер и наушники. Старая французская мелодия вперемешку с ночной прохладой. Это успокаивает. Воткнул наушники, включил. Мир преобразился в нечто. Это нечто было теплое и влажное, гладкое и пушистое. Пашка посмотрел на небо, в томной звездной глубине которого лениво перекатывались набухающие кляксы. Потом перевел взгляд на Небесного человека. Тот молча, не отрываясь от трапезы, указал на дорогу, ведущую прочь из города. И Пашка пошел туда, в темноту, не оборачиваясь.А Небесный вскоре насытился и, бесшумно ступая босыми ногами по земной тверди, отправился следом за тем, кого предстояло еще многому научить.