V. Ваша покорная слуга, Евгения Вельяминова

Анна Петровна уселась на пол точно так же, как мгновение назад сидела я, но в тысячу раз изящнее: она подогнула под себя ноги, чтобы полностью закрыть их платьем, откинулась на кресло и сделала три больших глотка из своего бокала.

– Отчего вам грустить в одиночестве? Вы завоевали внимание Ростовцевой, а это, судя по вашим собственным словам, абсолютный успех, – я уселась напротив неё и широко расставила согнутые в коленях ноги.

– Я бы не сделала этого без вас, – заявила она, допивая шампанское.

– Тогда нам следовало выпить за это, но вы уже всё вылакали, – я покачала головой.

– Я бы не сделала этого без вас! – повторила Анна Петровна. – Ваша поддержка помогла. Не знаю, как, но помогла. Проблема была не только в том, что Ростовцева познала в библейском смысле больше женщин, чем присутствует на этом самом балу, но и в том...

Познала в библейском смысле! Я едва не подавилась вином. Анна Петровна явно поладила бы с Софой.

– ...что я совершенно не умею флиртовать! Я не кокетка, не интеллигентка и не красавица. Когда я открываю рот, обычно из него не вылетает ничего утончённого, только банальности и всякая чушь.

– Вы? Не умеете флиртовать? – я снова сделала глоток, но поменьше, чтобы успеть проглотить, прежде чем Анна Петровна успеет сказать что-то, что заставит меня случайно выплюнуть всё вино или и вовсе захлебнуться. – А что же вы делали со мной во время танца?

– Танцевала, разумеется? – снисходительно пояснила она и вдруг забрала у меня бокал. – Дайте сюда. Я не понимаю, что происходит.

Она вылила в себя весь бокал, будто её горло было воронкой, а она была бутылкой вина.

– Как будто, пытаясь доказать вам, что я чего-то стою, я превратилась в гения красноречия. А теперь дайте мне то, что у вас было во фляже... фляжеке... Фляжке!

Я прыснула.

– Не смешно, поручик Анненков, дама не знает, что делать со своей жизнью, а вы смеётесь!

– Эта дама прочна, как гранит, и пьяна вдрызг, я думаю, она со всем замечательно разберётся.

– Врёте! Что я буду делать, если я не полюблю эту Ростовцеву? Дайте фляжку!

На мгновение мне пришло в голову, что, как офицер, и чуть более трезвая часть нашего маленького попоечного клуба, я должна её отругать, предупредить, что она может отравиться, принести ей воды и заставить выпить как можно больше, а затем проводить к её матери и сестре и помочь ей забраться в карету... Но, чёрт подери, как же это скучно!

Нет, я буду пить и поить Анну Петровну, пока кто-то из нас не опозорится, уснув пьяным сном. Мудрые мысли никогда надолго не задерживаются в пьяной голове – им там никто не рад. Поэтому я безропотно протянула ей фляжку.

– Спасибо. За браки по расчёту и невыносимую супружескую жизнь! – Анна Петровна воздела руку с фляжкой к потолку, а затем поднесла к губам, и её губы коснулись холодного металла. – А вот это плохо... крышка. Откройте фляжку, поручик! Немедленно!

Я, смеясь, забрала из её рук фляжку и начала откручивать крышечку, но вскоре оказалось, что я кручу её в неправильную сторону и, следовательно, она не двигается с места. Я хихикнула, открутила её, а затем уронила, и крышечка укатилась к одному из книжных шкафов.

– Я потеряла её, – подвела итог я. – Но есть и хорошая новость, теперь вы можете пить сколько угодно.

– Не сколько угодно, а сколько там есть, – Анна Петровна покачала головой, сделала глоток и мужественно вытерпела первые несколько секунд после него. – Хорошо... – пробормотала она и запрокинула голову на кресло. – А почему мы сидим на полу?

– А почему вы зовёте меня поручиком? Нас никто не услышит.

– Как-то вы легкомысленны для военного человека.

– Я? Извольте объясниться, сударыня!

– Вы так легкомысленны, у вас словно ни одной разумной мысли в голове нет. Вот почему вас так легко победить одним маленьким разговором во время танца, даже не останавливаясь, чтобы перевести дух.

– Я вас сейчас на дуэль вызову, – пробормотала я, забирая у неё фляжку и сама делая глоток.

– Вызывайте. Я скажу вам пару ласковых, и вам в вашем опьянённом состоянии останется только горько плакать и молить о пощаде.

– Мне нравится, как вы наседаете на врагов и друзей, Анна Петровна. Я вас боюсь. Вы даже книг не читаете!

– Вы не будете дружить с девушкой, которая не читает книг? – она нахмурилась.

– Только с девушкой, которая будет мне угрожать.

– Я сейчас... отберу у вас фляжку.

– Не пугайте меня так, прошу!

Мы посмотрели друг другу в глаза, глупо улыбаясь. Анна Петровна больше не волновалась о том, чтобы сидеть так, как подобает леди, и вытянула ноги рядом с моими ногами. Платье задралось до самых лодыжек, открыв моему взгляду её белые чулки и туфельки с вышитыми на носках розами.

– Вы любите книги? – вдруг чинно спросила она, словно резко решила притвориться совершенно трезвой.

– О, я очень люблю книги. Я настолько люблю их, что и сама иногда пишу.

– Вы пишете? – Анна Петровна вдруг встала и направилась к книжному шкафу у меня за спиной. – Тогда я должна хоть что-то прочитать, чтобы вы не думали, что я неотёсанная дикарка.

Она осторожно – я была удивлена, что она ещё была на это способна, – открыла застеклённую дверцу, пробежалась пальцами в перчатке по корешкам и вытащила первую попавшуюся книгу.

– Только аккуратно, – взволнованно пробормотала я. – Переставите не туда, и хозяйки заметят, да и не дай боже повредить дорогие книги!

– Я вижу, что они дорогие, – сухо ответила Анна Петровна. – На них позолота, – она постучала пальцем по корешку с золотыми полосками, заглянула в книгу, прищурившись, потому что единственным источником света в комнате была свечка на столе. – Да что ж такое, она на французском...

Анна Петровна сунула книгу назад и достала новую. Я с усмешкой наблюдала за тем, как она снова щурится и разглядывает обложку, только чтобы в очередной раз воскликнуть:

– Опять французский!

– Вы не говорите по-французски? – спросила я.

– Говорю. Отдельными словами, которые я не могу составить в предложения.

– Парле франсэ? – усмехнулась я, хотя тоже не могла сказать по-французски ни слова, но всё понимала – как собака.

– Ви-ви, – фыркнула Анна Петровна. – Где ж тут хоть что-нибудь по-русски?

Она стала рыться на полках усерднее. Но на верхней полке начиналась английская литература.

– Что за Бурон? – недовольно прошептала она.

– Байрон?

– И он тоже. Может, на другой полке есть? – она нагнулась и стала рыться на нижней полке. – Это я вообще не понимаю.

– Значит, немецкий, – усмехнулась я.

– Не иначе, – она перешла к другой полке. – О, смотрите-ка, Евангелие. Давайте гадать на Евангелии?

– Господь с вами, Анна Петровна, это богохульство! – я сразу же встрепенулась.

Как хорошо, что я уже ничего не пила, иначе бы захлебнулась.

– Ладно, – она снова погрузилась в поиски. – Есть немного Старого Завета... Его тоже нельзя?

– Я верующий человек, Анна Петровна, помилуйте.

– Ну а я – нет, – она отмахнулась. – Хорошо, я уважаю вашу веру. Что ж тут почитать-то?

– Идите сюда, не разворовывайте чужую библиотеку.

– Есть что-то на польском. И «Поход на половцев Игоря Святославича»... Подойдёт?

– Вряд ли на таком материале мы нагадаем что-нибудь кроме трагической смерти на ратном поле.

– Вы правы.

Анна Петровна вернула книгу, закрыла застеклённую дверцу и вновь села на пол напротив меня.

– Дайте выпить.

Я протянула ей фляжку, она сделала глоток и вернула её. С этим глотком к ней, казалось, пришла смелость обсуждать слишком серьёзные вопросы для того положения, в котором мы оказались.

– А почему вы верите? Кажется, вера совсем вышла из моды, – она подтянула колени к груди и обняла их.

– Вера вышла из моды? Вы же из глухой глубинки, разве там вдруг все крестьяне и купцы перестали верить?

– Нет, у дворян, здесь и в Петербурге. Я встречала в Москве столько женщин и мужчин, которые отвергают христианство и бросаются в этот беспросветный атеизм. Некоторые даже учат эти жуткие азиатские языки, чтобы в противовес христианству читать о буддизме.

– Вы атеистка, но считаете атеизм беспросветным?

– Я завидую, что вы чувствуете, будто жизнь не окончится со смертью. Верить – это очень красиво и романтично, и так успокаивает нервы, но я просто не могу себе представить, что впереди меня ждёт что-то хорошее, что-то кроме сырой земли и червей, – она пожала плечами, уставившись на ковёр, на котором мы сидели.

Сашкина отрава уже насквозь проросла опьяняющей лёгкостью в моём теле и разуме, и теперь море мне казалось по колено. Я похлопала по ковру рядом с собой и чуть подвинулась, чтобы освободить место около кресла, на которое опиралась я.

– Идите сюда, Анна Петровна.

Наверное, она тоже была достаточно пьяна, чтобы не переживать о какой бы то ни было дистанции между нами, и просто села рядом, но не вплотную, и мы не касались друг друга даже плечами.

– Не думаю, что в моей вере есть что-то красивое и романтичное, – сказала я, глядя куда-то перед собой.

– Ну, она, во всяком случае, была дана вам сверху. Божественное провидение или что-то в этом роде?

– Не совсем. Мне кажется, это всё из-за того, что я искала опору в тяжёлое время, и она пришла откуда я её не ждала.

– В какое тяжёлое время? – она вдруг положила голову мне на плечо.

Сердце бешено забилось в груди: я никогда не чувствовала себя такой нужной, даже если вся моя польза заключалась в том, что на моё плечо можно было опереться. И я не стала врать и скрываться от Анны Петровны, теперь это казалось глупостью. Может, завтра мы ничего из этого уже не вспомним, но на душе у меня станет в тысячу раз легче.

– Мой отец отказался от меня, когда я убежала из дома со стоявшим в соседней деревне казацким полком. Я ездила домой, раньше, ещё до войны, но, кажется, его сердце никогда не оттает ко мне. И я перестала поддерживать с ним связь.

Анна Петровна подняла голову и сочувственно погладила меня по плечу.

– А мама? У вас есть мама?

– Была, – сказала я. – Но не будем об этом. Вера может прийти когда угодно, вот что я хотела сказать. Я видела офицеров с блестящим образованием и таким же блестящим самомнением, которые после первого боя часами молились, не вставая с колен. Начинаешь верить в высшую силу, в Его силу, когда вокруг умирают люди, а ты почему-то остаёшься в живых.

– Не могу себе представить, – виновато пробормотала Анна Петровна.

– И не представляйте. Каждый человек по-своему герой, не всем нужно сходить с ума и бежать в армию.

– Да-а, теперь я вижу, что вы пишете, поручик. Но это не сумасшествие. Кажется, это призвание? – она улыбнулась и закинула голову на кресло.

– Без полка я не была бы собой, это правда, – сказала я. – А вы?

– Я всю жизнь была без полка.

– Нет, без чего не было бы вас? – смущённо повторила я.

– Без власти, – со смешком, искажая свой голос, чтобы он звучал низко и жадно, ответила она.

– И всё? – я прищурилась и осмелилась посмотреть на неё, находясь опасно близко к её лицу.

– Без плохой погоды в нашей многострадальной губернии. Закаляет характер, – она улыбнулась, но мне казалось, она пытается увильнуть от ответа, совсем как я, когда она во время танца спросила у меня, не была ли я когда-нибудь ранена.

Мы бы так и сидели, в тепле и уюте, пьяные и ни о чём не переживающие, если бы внезапно не распахнулась дверь в наше тайное убежище. На пороге стоял хозяйский лакей со свечой в подсвечнике-блюдце. Сначала он охнул, заметив, что в кабинете до сих пор горит свеча.

И вскрикнул от неожиданности, увидев в тени кресел наши силуэты.

– Святые угодники!

Мы с Анной Петровной потрясённо переглянулись. Я хотела было подняться, но она сжала моё плечо и вскочила на ноги первая, загораживая меня подолом своего платья.

– Мыши, любезнейший! – воскликнула она. – Я слышала здесь мышей! И видела! Это ужас! Дверь была открыта, и сюда забежала мышь!

– Мышь?! Как?! Когда?! – испугался лакей.

– Я стерегла их, и ждала, когда кто-нибудь придёт!

– Вы не испугались, ваше благородие? Вас не покусали? – лакей раскрыл рот.

Меня он совершенно не видел.

– Вон туда убежала, она ж хозяйкам все книги погрызёт! Такие дорогие заграничные книги! Посмотрите, сами посмотрите!

Анна Петровна указала под книжный шкаф позади кресла, около которого мы сидели. Лакей передал ей подсвечник, опустился на четвереньки и полез под шкаф. Анна Петровна нагнулась ко мне, стукнула по плечу и дёрнула головой в сторону двери. «Скорее!» – одними губами произнесла она.

Я бросила взгляд на свои сапоги – выбраться из комнаты, громко стуча по полу и позвякивая шпорами не представлялось возможным. Пришлось действовать быстро: я стащила их с ног, зажала подмышкой и босиком вылетела за дверь. Анна Петровна у меня за спиной громко причитала, чтобы лакей не услышал моего бегства:

– Вот она! Вот она, хватайте! О боже, что это?

– Кажется, это крышка, ваше благородие... – растерянно пробормотал лакей.

– Не может быть! Ещё минуту назад у неё были четыре лапки и хвост!

Я подавила смех, на ходу натягивая сапоги, и благополучно вернулась в зал. Уже уехали император с женой и их свита, гремела мазурка, уставшие гости без конца оступались. Румяные Софа и княжна Даудова танцевали среди них, и их глаза блестели ярче всех свечей в этом зале. Мимо меня прошелестели платьями и фраками Ростовцева и её свита, почти такая же модная, как императорская. В коридоре они столкнулись с только спустившейся Анной Петровной.

– Сазонова! – Ростовцева поправила спадающий монокль. – Не хотите проводить меня до экипажа?

– Разумеется, – она улыбнулась и зачем-то сделала книксен. – Пойдёмте, в темноте бывает много опасностей, а я могу защитить вас от чего угодно.

– Поверьте мне, Москва – самое спокойное место на земле, это я говорю вам как человек, побывавший в Париже на левом берегу Сены. Может, это я могу вас защитить? У меня есть моя верная трость.

На мгновение наши с Анной Петровной взгляды столкнулись, но она тут же взяла Ростовцеву под руку, отвернулась и они вышли на улицу. Я залпом выпила всю фляжку до дна, вспомнила о сабле, дожидавшейся меня в моей комнате в доме княгини Прозоровской, и усмехнулась сама себе: как ваша трость, Ростовцева, может тягаться с моим оружием, омытым человеческой кровью, а ваша рука – с моей, рубившей французов?

Сашке я вернула пустую фляжку без пробки. Окончилась мазурка, и с ней пошёл на спад сам бал. Гости прощались с хозяйками и душевно благодарили их за столь пышное празднество.

– Ты что, в дрова? – Софа подозрительно посмотрела на меня; когда я нашла Сашку, она уже присоединилась к ней.

– Не переживай, я почти протрезвела.

– Всегда рада помочь. Но с тебя новая фляжка, – хмуро отозвалась Сашка, пряча фляжку в сапог.

– А когда вы издевались надо мной в присутствии Ксении Евграфовны, вы обе тоже были уже пьяны?! – на нас неожиданно налетела Ирина и дёрнула на себя за плечи.

Мы подавили улыбки, едва не столкнувшись лбами.

– Я вас уничтожу!

– Не раньше, чем они мне всё расскажут, – оттаскивая от нас Ирину, рассмеялась Софа.

Она никогда не казалась мне такой счастливой. Как любопытно. Разве балы и салоны не должны были стать для неё наказанием?..

***

Из всех нас я была первой, кто поступила на службу в армию – мне было семнадцать лет, – и первой, кто попала под покровительство княгини. С тех пор, как наши с отцом пути окончательно разошлись три года спустя, во время увольнений я жила либо в одной из её квартир в Петербурге, либо в её доме в Москве. К счастью, когда я не участвовала в военных кампаниях, я уходила со службы совсем ненадолго, на месяц-другой, и жизнь в чужих домах вовсе не ранила мою гордость.

Княгиня нашла меня и предложила мне приют вскоре после того как, прослужив около полугода в рядовых, я начала пытаться подтвердить своё дворянское происхождение, чтобы получить офицерское звание. Моим поручителем стал мой дядя и сам император, подаривший мне моё новое имя, а княгиня, имевшая свои источники, каким-то образом узнала об этом и поймала меня в Петербурге, приехав в столицу только ради меня.

– Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится, у вас всегда будет сторонница, которая с готовностью примет вас, несмотря ни на что, – говорила она мне в конце первой встречи. – Я буду за вами присматривать, только напишите, если что-то понадобится: деньги, дом или надёжный друг.

Княгиня обняла меня, и я едва не заплакала от счастья. В последний раз я обнимала на смертном одре свою мать.

– И всё же, почему? – спросила я.

– Однажды я не смогла помочь моей близкой подруге. Поэтому теперь я делаю всё, чтобы помогать тем, кому ещё могу помочь.

В последствии под её опеку попала и Сашка, тоже провинциалка, которой едва хватало средств на службу. Ирина и Софа, в отличие от нас, были вольными птицами – их семьи и принимали их военные наклонности, и могли их полностью обеспечить. Поэтому Софа жила то в съёмных комнатах, то гостила у отца (когда не выводила его из себя), а Ирина могла и вовсе не покидать свою московскую семью.

И всё же только с началом нашего общего наказания мы начали все вместе собираться в доме княгини. Мы собрались так на следующий день после императорского бала. На первом этаже царил бедлам: гремели стулья, столы, тумбочки, диваны и кресла, в большой гостиной Ирина демонстративно громко играла на фортепиано, со стороны кухни и столовой доносились крики кухарок и слуг, готовившихся к очередному званому ужину – на этот раз обыкновенному, а не настоятельно-поучительному.

Чтобы спрятаться от суеты и в мире и спокойствии заняться моими несчастными очерками из военных кампаний и полковой жизни, я укрылась в личном кабинете княгини – единственной комнате, в которой был полноценный рабочий стол.

Вдруг дверь в мою обитель распахнулась настежь, и в кабинет вломились Софа и Сашка.

– Тебе письмо пришло, иди забери его со столика в прихожей, – скомандовала Софа.

– Зачем вы... можно было просто крикнуть или послать со слугой! – возмутилась я, резко закрывая рукопись.

– Нам нужно проверить кабинет.

– На что?

– У нас серьёзное дело, – Сашка неумолимо покачала головой.

– Вы там всё? – крикнула из соседней комнаты Цешковская.

– Ещё нет! – ответила Сашка.

– Быстрее, быстрее, пока не вернулась!

– Выйди вон, – потребовала Софа, указывая мне на дверь.

Я спустилась за письмом. Конверт был пухлый, словно в нём лежало что-то тяжёлое, и на нём значилось: «от А.П. Сазоновой, поручику Анненкову». Я вскрыла сургуч на конверте и из него мне на ладонь упала крышка от Сашкиной фляжки. Развернув письмо полностью, я не нашла ничего, кроме одного вопроса в самом верху листа:

«Будете ли вы на вечере памяти Её Высочества великой княжны Анастасии Павловны?»

Что бы это ни означало, мне следовало написать какой-нибудь ответ, и я поднялась в кабинет, только чтобы обнаружить, что он весь перевёрнут вверх дном в весьма необычной манере: тумбочка и сервант стояли задом наперёд, дверями к стене, стол был развёрнут не параллельно окну, а перпендикулярно, стул спинкой упирался в край стола, небольшой ковёр лежал на полу изнанкой верх.

– Софа! Сашка! – закричала я, выскочив из кабинета. – Это как называется?!

Никто мне не отвечал. Я заглянула в соседнюю комнату, в одну из пустующих гостевых, и увидела, что кровать стоит изножьем к стене, а диван повёрнут спинкой вперёд, так, что на сиденье, глядящее на стену, невозможно сесть. Я заглянула в свою комнату, в комнату Сашки, в ещё одну гостевую, в спальню княгини – везде мебель стояла наоборот, не вверх ногами, но спиной вперёд! Картины в коридоре и в спальнях были перевёрнуты оборотной стороной полотна, ковры наизнанку, – только ковровые дорожки на лестницах остались нетронутыми – они были прибиты к полу при помощи позолоченных держателей. Кроме того, не пострадали шторы – может быть, беспредельщицы побоялись их трогать.

Я спустилась в большую гостиную, гневно топая ногами. Сашка и Цешковская прямо на моих глазах подняли диван и перевернули его точно так же, как и все остальные предметы мебели. Софа возилась с креслом. Посреди этой апокалиптической картины Ирина продолжала с ожесточением играть на фортепиано.

В гостиную влетела экономка и в ужасе закрыла лицо руками.

– Батюшки-светы, да что ж вы делаете?! Евпраксия Ильинишна, что это такое?! Я сейчас же пошлю за княгиней!

Цешковская и Сашка ехидно продолжали своё дело, переворачивая чайный столик, тахту, банкетку и стулья. Софа пыхтела, поворачивая второе кресло.

– Евгения Алексанна, Ирина Владимирна, да остановите же их! – продолжала кричать бедная экономка.

Ирина злобно ударила по клавишам фортепиано. Я широко раскрытыми глазами наблюдала хаос, вполне сопоставимый с греческим космическим хаосом, из которого, согласно мифам, произошло всё живое и неживое, и ничего не могла с ним поделать, как ничего не могла поделать с сотворением мира.

– Вы с ума сошли? – уточнила я.

– Сашка проиграла Цешковской в штосс, – закрывая клавиши фортепиано крышкой, ровно сообщила Ирина. – Снова. Только каким-то образом они играли не на деньги, а на розыгрыши.

– Теперь Сашка должна разыграть княгиню! Но одна она не справится, – сказала Софа, любуясь креслами, отвернувшимися друг от друга, как два друга в ссоре.

– А Сашка не хочет быть выброшенной из этого дома раз и навсегда? – я гневно посмотрела на неё.

– Батюшки-светы, батюшки-светы... – в отчаянии бормотала экономка, утирая слёзы.

– Осталась каминная, столовая и зал! Вперё-ёд, ать-два, ать-два! – скомандовала Цешковская и с нехарактерной для её возраста прытью – ей было никак не меньше пятидесяти! – побежала в каминную.

Сашка унеслась за ней. Ирина чинно встала, закрыла нотную тетрадь и поправила фрак, который она уже надела к предстоящему званому ужину. Софа внимательно окинула взглядом то, во что превратилась гостиная.

– А разве фортепиано двигать не будем?! – закричала она, чтобы её сообщницы услышали её из каминной.

– Я тебе сейчас сама двину! – Ирина бросилась на неё, но остановилась в шаге, всем своим видом источая злобу. – Ремонт обойдётся тебе в половину твоего содержания!

– Евпраксия Ильинична говорит, не надо, – из каминной выглянула Сашка.

Софа убежала за ней.

– Ирин, помоги с кабинетом, пожалуйста. Они и на втором этаже всё передвинули, – взмолилась я. – Мне нужно срочно написать письмо, но стол я в одиночку не передвину.

Общими усилиями мы с Ириной привели кабинет и гостевые комнаты на втором этаже в порядок, к нам на помощь пришли конюх, кучер и лакей. Улучив минуту, я заперлась в кабинете и написала Анне Петровне ответное письмо, выдержав все возможные правила хорошего тона.

Положительно ответила на её вопрос – я была обязана посетить вечер в честь покойной великой княжны, даже рискуя всему обществу раскрыть, что я не мужчина, – поблагодарила её за то, что она составила мне компанию в чужом кабинете чужого дома, поблагодарила за терпение и умение слушать, за наш танец. На всякий случай извинилась за то, что я то и дело оступалась и путала танцевальные фигуры. Справилась о её самочувствии, на всякий случай посоветовала выпить три сырых яйца, чтобы похмелье отступило, спросила, как поживают её мать и сестра и даже посвятила целый абзац бесчинствам моих подруг в доме княгини и выразила моё сожаление, что она не является свидетельницей этого чудовищного, но невероятно потешного зрелища, которое ещё бог знает, к чему приведёт, когда княгиня вернётся домой...

Перечитала, расставила пару пропущенных запятых, переписала черновик начисто и подписалась: «Ваша покорная слуга, Евгения Вельяминова».

Внизу раздавались причитания экономки. Ирина ругалась с Сашкой, Софа смеялась. Я вновь перечитала чистовик и вспомнила, что Анна Петровна ни за что не позволяла себе назвать меня по имени. Обрезав край письма с подписью, в оставшемся небольшом пространстве я написала новую: «Ваш покорный слуга, поручик Анненков», – хотя всё письмо было написано в женском роде.

Наскоро запечатала, начеркала адрес и имя получателя и бросилась вниз, чтобы оставить письмо на столике, откуда его вечером заберут и унесут на почту слуги.

Вот тогда и вернулась домой княгиня, уезжавшая встречать одну иностранную гостью, которую она ожидала уже три месяца напролёт и с которой вела оживлённую переписку на французском.

– Проходите, mon ami, ваши вещи сейчас же занесут, поставьте чемоданы! – настойчиво убеждала она гостью. – Вот здесь есть банкетка, садитесь...

Гостья – я видела лишь её строгое серое платье, серый капор и тёмно-коричневый слегка поношенный салоп, – обернулась и, не заметив, что банкетка была поставлена перпендикулярно стене, споткнулась об неё и рухнула на пол.

– Господи Боже! Алёна, Нинка, быстрее, помогите! – вскрикнула княгиня по-русски. – Вы не ушиблись? – спросила она у гостьи уже по-французски.

Экономка, горничная, лакей, кучер и конюх, все разом бросились поднимать гостью и ставить банкетку в нормальное положение вдоль стены. Княгиня, на ходу развязывая ленты капора и снимая накидку, прошла в гостиную и увидела в ней первородный космический хаос.

– Что здесь произошло? – обманчиво спокойно спросила она, переводя взгляд с одной из нас на другую.

– Я проиграла Евпраксии Ильничной в карты, – сообщила Сашка; чистосердечное признание было частью её уговора с Цешковской.

– И из-за этого... – княгиня перевела дух. – ...вам нужно было превратить мой дом в место битвы?

Она выдержала театральную паузу. Софа потупила взгляд. Сашка наоборот невозмутимо смотрела ей в глаза. Мы с Ириной делали вид, что крайне недовольны происходящим и вдоль и поперёк осуждаем всё. В сущности, так и было, но мы хотели подчеркнуть нашу невиновность.

– Екатерина Алексеевна, это всё моих рук дело, не злитесь на Сашку, виновата я, – призналась Цешковская. – Я не хотела, чтобы кто-то пострадал.

– Разумеется. Верните всё как было. Ирина, поезжай за своими гостями. Женя – за врачом. Быстро!

Все разбежались кто куда, и уже через пять минут мы с Ириной поймали извозчика и поехали за личным врачом княгини.

– Ты пригласила кого-то? – нарушила молчание я.

– Пригласила. На свой страх и риск, – фыркнула Ирина. – И вот что из этой идеи пока выходит.

– Это... Баташева?

– И её родители.

– Неужели у тебя наконец начинается что-то серьёзное?

– Не знаю. Даже не спрашивай.

– С ней что-то не так?

– С вами что-то не так, – буркнула Ирина.

– Брось, я никому не скажу.

– И через минуту Софа прокричит все мои тайны с вершины колокольни Ивана Великого.

– Может, у меня тоже есть секрет, – я показала ей письмо, которое прятала во внутреннем кармане.

– Я всё же лучше промолчу.

– Хорошо, – спокойно отозвалась я.

Экипаж остановился у дверей в приёмную частного врача. Я выскочила из него, а Ирина поехала дальше.