7. La blessure

Крепко сжимая в руке новехонькую трость — из черного дерева, покрытую первостортным лаком, с серебряным набалдашником в виде головы макаки (откровенно говоря, он мог бы быть и золотым, да денег не хватило самую малость, а мастер, как назло, отказался верить в долг), — Даниэль зашел в зрительный зал в самый разгар репетиции. Мадам уже была тут — сидела, обмахиваясь веером, в одном из кресел в первом ряду, и он сразу направился к ней, ответил поклоном на приветственный кивок и устроился в кресле по соседству, чтобы беспрепятственно обозревать просторную, но пока еще полумертвую, в остовах недоделанных декораций сцену. Лили не было видно; репетировали сцену объяснения, и игравший Ланселота юноша, судя по его коленопреклоненной позе, только что закончил свое страстное любовное признание. Эжени, к ногам которой он припал в своем порыве, взирала на него с глубочайшей горечью.

— Мой несчастный, — заговорила она, воздевая тонкие руки к небесам (а, вернее сказать, к тяжелой драпировке, свисающей с потолка над самым краем сцены), — разве не видите вы, что губите нас обоих? Никогда я еще не жалела, что позволила возложить на себя этот венец, нести который с честью, как вы видите, мне не по силам...

Ланселот, не вставая с колен, ответил ей не менее пылким монологом, в котором, однако, как показалось Даниэлю, проскальзывали иногда непрошеные фальшивые нотки; при всем своем старании юноша не всегда мог угодить в нужную ему интонацию, и это чрезвычайно мешало, резало слух и в конце концов вызывало просто-напросто глухое раздражение. От Мадам тоже не укрылись ошибки злосчастного артиста; наклонившись к уху Даниэля, она зашептала с ядовитой усмешкой:

— О бедном Мишеле всегда отзывались лучше, чем он того заслуживал. Некоторыми талантами он не обделен, но, конечно, и вполовину не так хорош, как она.

Воздух над сценой тем временем накалялся. Эжени сделала резкую попытку удалиться, но Ланселот остановил ее, схватив за руку и прижавшись губами к ее ладони; она замерла, не смея вырваться, и на лице ее при этом была написана столь неподдельная мука, что даже у Даниэля, привычного ко многому, сердце зашлось в порыве сострадания.

— Впрочем, — заметила Мадам, пряча довольную улыбку за взмахами веера, — сравниться с ней не сможет никто.

***

Уезжали из театра, как завелось, вчетвером: различие было лишь в том, что Даниэль и Лили, прежде непременно сидевшие бок о бок, нынче расположились напротив друг друга, принявшись смотреть в окно с одинаковым беспочвенным интересом. Точно между ними не то натянули струну, не то положили обоюдоострый нож — только шевельнись, и почувствуешь меткий, болезненный укол, если не порез или рваную рану из тех, в которых при малейшем недосмотре поселяется смертельное пламя гангрены. Поддавшийся своим тягостным мыслям, Даниэль не сразу даже понял, что Мадам буравит его взглядом; встретившись с ним глазами, она выразительно нахмурилась и мелко постучала по полу экипажа носком изящной туфли.

— Лили, — произнес он с усилием, поняв, к чему клонит Мадам, но не в силах отделаться от предчувствия, что любое сказанное им слово не долетит до адресата — вернется к нему, отразившись от невидимой, но очень прочной стены. — Как твои репетиции?

Она, явно не ждавшая вопроса, чуть не подпрыгнула на сиденье; вглядевшись в ее лицо, Даниэль увидел в нем следы растерянности — но, если ему не почудилось, и радости от того, что появился повод завязать разговор.

— Все проходит наилучшим образом, — сказала она, явственно взвешивая каждое слово; про себя Даниэль горестно вздохнул — куда только исчезла беспечная легкость их былых разговоров? — Правда, я мало что делаю. В основном смотрю, как репетируют другие. У меня ведь и слов почти нет...

— Пока они тебе и не нужны, цветочек, — наставительно произнесла Мадам, всем своим видом излучавшая непонятный пока Даниэлю триумф. — Сделай так, чтобы тебя заметили. А блистать покамест будут другие.

Эжени не успела спрятать рвущуюся ей на лицо улыбку взволнованного предвкушения — Мадам тут же обернулась к ней:

— Да-да, я сейчас о тебе. Знаешь, какой новостью со мной поделились сегодня утром?

Эжени коротко помотала головой, и сидевший рядом с ней Даниэль безошибочно ощутил, как все ее тело сковывает напряжение. Мадам выдержала звучную, сочную паузу, прежде чем заговорить — очевидно, желала, чтобы ее слова прозвучали еще более значительно, хоть их и ждали все собравшиеся в экипаже.

— Не далее как вчера вечером наш друг Зидлер решил навестить своего старого приятеля Баха. И пошел к нему не с пустыми руками, а, как говорят, с целым саквояжем, набитым франками.

Эжени не проронила ни звука, но видно было, как приливает кровь к ее лицу, шее, даже к ладоням, которые она, точно запрещая себе кричать, прижала ко рту.

— Да-да, моя дорогая, — теперь Мадам улыбалась, уже не скрываясь, и Даниэль подумал, что никогда прежде не видел ее в столь отменном расположении духа, — Зидлер заказал у Баха диадему. Даже не так, скорее корону. Чистое золото, полторы дюжины отборных бриллиантов и, — тут она решила понизить голос, и всем пришлось наклониться в ее сторону, чтобы различить ее последние слова за скрипом рессор и доносящимся с улицы гамом, — гравировка на внутренней стороне ободка: «Прекраснейшей».

Несколько секунд стояла тишина. Даниэль с трудом осмысливал услышанное, а Лили испустила восхищенный, почти ребяческий вскрик:

— Корона! Корона для тебя!

— Перестань, Лили! — Эжени, с явным трудом справляясь с собой, замахала на нее руками. — Сглазишь!

Лили рассмеялась, ничуть не тронутая ее предостережением:

— Как же может быть иначе? Корона для королевы!

— Думаю, что Лили права, — резюмировала Мадам, откидываясь на сиденье и взглядом победителя обозревая всех присутствующих. — Бах, конечно, не успеет выполнить заказ к премьере. Но Зидлер всегда приходит на последний спектакль сезона. Думаю, тогда ты и получишь свою награду.

Эжени ничего не отвечала: не отнимая ладоней от запылавших щек, она смотрела прямо перед собой, и Даниэль видел, что на глаза ее наворачиваются слезы.

— Будет тебе, — добродушно пожурила ее Мадам. — Не изображай, будто не ожидала. Ты славно потрудилась и потрудишься еще... а я ведь говорила тебе, — добавила она со значением, — каждый в конце концов получит то, чего заслуживает.

***

— Вы не представляете себе! Вы просто не представляете!

До крайности взбудораженная, Эжени металась по своим комнатам, хватаясь то за одну, то за другую подворачивающуюся ей под руку вещь. Ее вечерний туалет был почти закончен, но сейчас она была далека от того, чтобы задумываться, какая заколка подойдет под отяжелившее ее шею колье и какой аромат духов будет лучше сочетаться с цветом ее платья. Лили и Полина, уже готовые, взирали на нее одновременно с восторгом и легким испугом.

— Когда я была ребенком, — заговорила Эжени, останавливаясь у будуарного столика и невидяще глядя на собственное отражение, — Мадам дарила мне подарки каждое Рождество. И угадывала всегда, что бы я ни хотела, хотя я ни разу не говорила ей, чего хочу! А теперь... теперь как будто целый мир решил поднести мне подарок.

— Это не совсем подарок, — произнесла Полина, не изменяя своей обычной рассудительности. — Ты же получаешь его не просто так. Это плата за все, что ты сделала до этого...

— Не обычная плата! — возразила Эжени, подняв указательный палец. — Подумай, ведь это могло быть ожерелье, или кольцо, или просто драгоценный камень! Но Зидлер решил заказать корону, почти как тогда. Уверяю тебя, это не случайно, совсем не случайно!

Полине нечего было на это возразить. Наклонившись к зеркалу, Эжени заговорила приглушенно и горячо, обращаясь не то к себе самой, не то к замершим за ее спиной подругам:

— Я мечтала об этом с того самого вечера, как Жюли... а, к чему вспоминать об этом? Я никогда бы не поступила так, как она! Я никогда не уступила бы никакой Адель!

— Адель просто повезло, — сказала Лили с непреклонной уверенностью, — все это знают.Полина только кивнула, а Эжени произнесла с неожиданным спокойствием, глядя в глаза той себе, что отражалась в холодной зеркальной поверхности:

— Я буду лучше, чем Адель. И лучше, чем Жюли. Лучше, чем кто бы то ни было.

Все невольно замерли в молчании, точно услышав какое-то откровение; но это безмолвие продолжалось недолго, потому что Эжени отвернулась, наконец, от столика и обратилась к Лили и Полине со своей обычной озорной улыбкой:

— Ну что, идем к гостям, а то они заждались. Кто у нас сегодня?

— Господин де Лежер, сын главы торговой палаты, со своими друзьями, — доложила ей Полина.

— А, коммерсанты, — понимающе протянула Эжени, несколько поскучнев. — Денежные мешки. Вернее, даже сказать, мешочки. Что ж, дамы, попробуем их растрясти?

Она вышла из апартаментов первой, Полина — за ней. Одна Лили задержалась на миг у выхода, чтобы обернуться и взглянуть на себя — зеркало стояло на прежнем месте, делано равнодушное ко всему, что происходило в комнате, но взгляд, который Лили увидела в отражении, на секунду будто стал не ее собственным, а другим, мертвящим и холодным, будто взглянула на нее сквозь посеребреную толщу стекла другая обитательница этих комнат, имя которой здесь как будто уже позабыли. Несомненно, она могла явиться, услышав, как Эжени поминает ее; усилием воли прогоняя от себя услышанные в детстве истории о зазеркалье, где живут призраки и откуда, если увязался за ними, никогда не найдешь возврата, Лили поскорее захлопнула дверь и побежала к лестнице.

***

Самый старший из гостей был, должно быть, ровесником Даниэля, а самый младший по возрасту не годился еще и в студенты — это в достаточной мере объясняло то, что выпитое на сегодняшнем кутеже в значительной мере превышало съеденное, а шум в большом зале стоял такой, что можно было решить, будто дело происходит не в увеселительном заведении, а на передовой в самый разгар кровопролитного боя. Без стрельбы, к слову говоря, тоже не обошлось — в самый разгар вечеринки именинник (тот самый господин де Лежер, имени которого Даниэль так и не запомнил) жестом иллюзиониста вытащил из-за пазухи револьвер и принялся палить по расставленным на камине бутылкам. Все его выстрелы, правда, ушли в молоко, то есть в стену по соседству; мимоходом взглянув на лицо Мадам, Даниэль (сам он, как всегда, сидел на отведенном ему месте, никем не замечаемый) безошибочно понял, что она уже подсчитывает убытки, которых ей будет стоить непредвиденный ремонт.

— Мазила! — хохотнул кто-то из гостей; Лили, при первых же выстрелах зажмурившаяся и зажавшая ладонями уши, не сразу решилась открыть глаза, а вот Эжени, поймавшая кураж, приблизилась к де Лежеру и знаком потребовала у него револьвер.

Бам! Бам! Две из трех бутылок превратились в груды осколков; несомненно, Эжени расправилась бы и с последней, но как раз в этот момент в барабане закончились пули.

— Смелая! — захохотал де Лежер, обнимая ее за талию; он был пьян совершенно и с трудом держался на ногах, но это вовсе не мешало ему распускать руки. — Эй, там! Сколько с меня за то, чтобы провести время в клетке этой пташки?

По лицу Эжени пробежала мимолетная гримаса отвращения, но никто этого не заметил, кроме, может быть, Даниэля, который в тот момент был готов проклясть себя за излишнюю зоркость. Приблизившись к имениннику, Мадам что-то недружелюбно ему сказала; Даниэль был готов поклясться, что слышит, как она в своей любимой надменной манере посылает того ко всем чертям, но в этот момент де Лежер достал из нагрудного кармана пачку банкнот, по толщине напоминающую увесистый кирпич — и в лице Мадам что-то дрогнуло и разгладилось. Взяв деньги, она кивнула, и собравшиеся за столом разразились раскатистым сальным смехом.

— Может, не стоило? Он пьян... — сказал Даниэль, улучшив момент, когда Мадам, пересчитывая купюры, проходила мимо; она, с явной неохотой бросая свое занятие, метнула на него испепеляющий взгляд.

— Теперь ты будешь мне рассказывать, как выбирать клиентов, а, Дани?

Одним движением собрав разложенные на столе наброски, он поднялся. Выпитое вино давило ему на голову, и он преисполнился настойчивым стремлением прогуляться на свежем воздухе.

— Он пьян, именно, — проговорила Мадам, глядя на него и несколько смягчаясь, — и поэтому опасаться нечего. Ты видел его? Он упадет и уснет мертвецким сном, прежде чем успеет дотронуться до нее.

Ни единой причины не верить ее словам у Даниэля не было, но все же он покидал заведение в тот вечер, чувствуя непонятную, пока не успевшую стать ему привычной тяжесть на сердце.

***

В заведение он вернулся на следующий же день, около часа пополудни, как было уговорено с Эжени, стремящейся быстрее закончить позирование для афиши. На требовательный стук в дверь никто не отозвался, и тогда Даниэль, повернув ручку, зашел в дом сам. Дезире не вышла ему навстречу, чтобы, как обычно, принять у него пальто и шляпу, и одного этого хватило молодому человеку, чтобы понять, что случилось что-то из ряда вон выходящее, какая-то леденящая душу беда.

Сверху доносились отзвуки чьих-то голосов; перепрыгивая через две ступеньки, Даниэль взлетел на третий этаж, к апартаментам Эжени и, едва увидев в просвете между приоткрытой дверью и косяком плотную фигуру месье Дюбуа, понял, что сбываются самые худшие его опасения. Холодеющей рукой он толкнул дверь; та скрипнула, открываясь, но на это никто не обратил внимания. Дверь спальни была открыта, и туда Даниэль зашел без труда; там же, как выяснилось, собрались все обитатели дома, не исключая Мадам — она стояла чуть поодаль, у будуарного столика, и слушала скорбное бормотание врача:

— ...внутренности отбиты, два ребра треснули, вдобавок повреждена трахея...

— Когда она сможет выйти на сцену? — прервала его Мадам, и от одного звука ее голоса у Даниэля по спине рассыпался целый ворох мурашек. Врач, уставившись на нее, озадаченно сморгнул.

— Сейчас я не могу сделать точный прогноз, вы же понимаете... возможно, через два месяца можно будет...

— Два месяца, — процедила Мадам сквозь стиснутые зубы, наткнулась взглядом на вошедшего Даниэля и тут же, ничего не ответив на его немой вопрос, отвернулась, будто его вовсе не существовало на свете. Понимая, что беспокоить ее сейчас опасно для жизни, Даниэль приблизился к постели, вокруг которой сгрудились девицы: молчащая Полина, Лили, беспомощно обхватившая себя за локти в попытке унять бьющую ее дрожь, и наконец Дезире, стоящая на одном колене возле самой постели и тянущаяся намоченным полотенцем к чему-то бесформенному, красному, напоминающему кусок требухи, который кто-то по недосмотру положил на подушку, безжалостно заляпав алым кружевную белоснежную ткань.

— Надо это смыть, — проговорила Дезире удивительно ровным, заботливым голосом, — вот так.

«Что-то» испустило протяжный стон — не стон даже, а надрывный вой, — пошевелилось, и у Даниэля зазвенело в ушах. Он понял, что видит лицо Эжени — не лицо, точнее, а его половину, ибо вместо другой половины была сплошная кровавая ссадина, — и слышит ее голос, а, вернее, то, что от него осталось, и осознание ударило его, оглушило, до поплывших перед глазами алых и белых кругов.

— Молодец, — в Дезире, определенно, пропадала недурственная сестра милосердия. — Теперь еще немного, потерпи...

Даниэль сделал шаг к Лили, и они оба, не сговариваясь, одновременно схватились друг за друга. Дрожь не оставила ее, и он рад был бы ее успокоить, но его самого трясло так, будто через все его тело пропускали электрический ток. Надо было увести ее, напоить коньяком (а заодно налить и себе), но Даниэль не мог даже сдвинуться с места — продолжал смотреть на лежащую на кровати несчастную, преисполняясь ужасом, но не в силах отвести глаз, пока не услышал отрывистый, бесстрастный приказ Мадам:

— Все вон.

Никто в здравом уме не осмелился бы спорить. Полина вышла первая, держа спину и плечи безукоризненно прямо, и спустилась по лестнице почти по-королевски, не проронив при этом ни слова; Дезире прошмыгнула мимо, сжимая в руках таз с зарозовевшей водой; что до Даниэля и Лили, то они буквально тащили друг друга по ступенькам, и только чудом никому из них удалось не упасть, утянув за собою другого.

— Она так кричала, — прошептала Лили, когда они оказались внизу; Даниэль посадил ее себе на колени, и она прильнула к нему, уткнулась в его плечо, — это кошмар...

Даниэль был согласен с ней: происходящее нельзя было назвать иначе как кошмарным сном. Но надежда на скорое пробуждение таяла с каждой секундой — будь это сном, он бы давно пробудился, выдернутый в реальность приступом безотчетного страха, но из самой реальности таким образом некуда было бежать, только зажмуриться и слушать, как паника стучит в голове тысячей свинцовых молотков.

— Что теперь будет? — вдруг спросила Лили, приподнимаясь и глядя прямо ему в глаза; он видел, что в лице ее ни кровинки, ощущал, что и сам обморочно бледен, и говорить мог с трудом, точно это ему отбили все ребра:

— Я... я не...

Их прервали — вернее, прервала спустившаяся по лестнице Мадам. Никого не видя перед собой, она изрыгала бессвязные проклятия, да так, что все черти в аду могли позавидовать ее красноречию; только одно различил Даниэль в ее речи — отчаянно-твердое, как у человека, которому нечего терять, «Не в этот раз!», — и внутри у него как будто что-то отмерло.

— Что теперь будет? — повторила Лили, проводив Мадам взглядом; та скрылась в коридоре, и спустя несколько секунд по всему дому разнесся звук захлопнувшейся двери.

— Не знаю, — проговорил Даниэль, к которому понемногу возвращался дар речи, и сильнее прижал Лили к себе, будто стараясь забрать, впитать пожирающий ее ужас. — Скоро узнаем...

Она вскинула на него взгляд широко распахнутых глаз, и он понял, о чем она думает — наверное, потому, что думал о том же самом.

— Если кто-нибудь... — заговорил он хрипло и прерывисто, — если я увижу, что кто-нибудь причиняет тебе боль, то, клянусь, я убью этого человека.

Лили поглядела на него так, будто видела впервые.

— Убьете? Вы?

— Убью, — повторил он, почти что смакуя это слово, стараясь найти в нем хоть какое-то успокоение; на ум ему так кстати пришел состоявшийся недавно разговор с Мадам, и он с каким-то мрачным удовольствием добавил про себя «Как собаку».

О том, сколько раз ему потребуется закрыть глаза в самом ближайшем будущем, он тогда подозревать не мог.