16. Парусных дел мастер

Ненавижу обещания. Давая слово, ты автоматически берешь на себя ответственность, что я едва ли могу себе позволить. Сомневаюсь, что за самого себя-то могу всецело отвечать. Даже то, что я полностью принадлежу самому себе под большим вопросом. Сколько раз я сбегал, сколько пытался изменить хоть что-то - один чёрт возвращаюсь. Мечтал убежать от прошлого, в итоге вернул свою фамилию. Преисполнился было решимостью начать всё заново и сам словно бы себя испугался. Вознамерился противостоять смерти и сам же подвёл черту. Себя не изменить! Не переписать, как испорченный скомканный лист, не исправить коли миновал перевал личности - тот переломный момент становления собственного «Я». Думаю, человек достигает пика личности годам к десяти. Да, так скоро. И всё, что сформировалось за этот период и будет определять тебя по жизни до самой смерти. Ты, по сути, уже себя идентифицировал, просто к самоосознанию порой приходишь слишком поздно, то и дело успокаиваясь запасом времени. Лживые сказки, убаюкивающие монстра внутри. Люди не меняются.

И тем не менее, как я и обещал, мы относим пепел к морю. На старый причал. Там почти никогда никого не бывает.

Красное, как гранат, солнце, уже скрывается за горизонтом, когда Мари пускает прах по ветру над водой. Лишь сизое облако взвивается в потоке и растворяется легчайшим саваном в воздухе. Так неуловимо скоро, просто кратчайший вздох. Точно так же, как его жизнь.

- Эй, ты в порядке? - осторожно интересуется Мари, присев рядом и свесив ноги с ветхого причала. - Себастьян.

Ощущаю пристальный взгляд, но не в силах оторваться от точки, где развеялся пепел, и могу лишь головой мотнуть, да ответить одними задубевшими губами:

- Нет. Не в порядке. Даже ни на йоту.

Воцарилось молчание, омываемое лишь шумом неуёмных волн. Малиновая нить горизонта постепенно чернеет, опуская туманные сизые сумерки.

- «Не думайте, - произносит вдруг Мари, со вздохом, - что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не исчезнет из закона, пока не исполнится всё.»

Евангелие от Матфея.

Где Иисус, говоря о йоте, имел в виду следующее: закон, как религиозное предписание не может быть изменен не только в своей сути, но и в своей форме, вплоть до самой незначительной, казалось бы, черточки.

Истинно, ничто не изменится, покуда я не встречу свой конец. И Бога, дабы с ним поквитаться.

Минуточку...

- Со мной всё ясно, - обращаюсь к корсарке, цепко впившись взором в её лицо. - Я жил в приюте при церкви, а вот откуда ты знаешь евангелие, выше моего понимания.

Чёрные глаза, переливаясь в лучах заходящего солнца, роняют краткий всполох. Уголок губ еле уловимо вздрагивает, прежде чем Мари расплывается в печальной улыбке.

- Вот ты, конечно, сказочный тюлень... - потешается корсарка, но дрожащий голос звучит как-то... вымученно. - Разумениями Санчо Панса: «Кто хочет научиться молиться, должен выйти в море» - изрекает Мари на чистом спанском, умудряясь удивить меня снова, и если б я не читал «Дон Кихота» в оригинале ни в жизнь бы не понял, что она там бормочет. - И что по-твоему говорят, спуская судно на воду? - девчонка слабо усмехается, устремив сияющий взор к заходящему солнцу. - «Господи, упаси сей корабль от бурь и непогоды, от нужды и опасностей и защити его от всех зол в мире, и от тех также, Господи, что исходят от людей».

Всё так, конечно. Уходя в плавание, матросы даже оставляют пару монет у алтаря любимого святого. Некоторые и Николая Чудотворца почитают как христианского Нептуна. Но откуда корсарка знает спанский? Вернее, даже не так! Мать земля! Всё не так! Наоборот! Португа остров в Средиземье, близ спанских берегов - всё правильно, Господи, чёрт! Всё изначально было наоборот, почему я вообще об этом не подумал? Где Мари овладела французским - вот в чём вопрос, - да ещё и так виртуозно? У неё довольно колоритный выговор, и есть намёк на акцент, но очень незначительный, так что говорит она на языке проклятых поэтов на редкость чисто. Вот и с какого, спрашивается, рожна?

Пытаясь переварить негаданное открытие, наблюдаю за размытым очертанием судна на горизонте, кажется, у самого края земли, и невольно задумываюсь, о том, сколько раз она, ощущала себя на краю адовой пропасти? Океан в сути своей то ещё средоточие хаоса, а его просторы, у меня лично прочно ассоциируются с безумием. Отбывая в очередное плавание пробирала ли её дрожь? Знала ли она наперёд, с чем столкнется? Ведь если корабль собьется с курса или попадет в штиль, рано или поздно запасы продовольствия иссякнут и вся команда мучительно умрет. Другая крайность - шторм, способный разметать на куски целый флот. Море всегда завораживало меня и пугало одновременно, представляясь дьявольски опасной ловушкой, где маленький человек остаётся один на один со свирепой стихией. На берегу хотя бы известно, чего ожидать, и всегда можно спрятаться от опасности. В море бежать некуда - будь ты трижды героем в своем королевстве, волна найдет тебя и поглотит.

Шум прибоя отзывается зовом смерти в старинной матросской песне:

«Земные радости ты позабудь И тех, кто стоит у причала, В открытое море мы держим путь, Нас ждут тоска и печали.»

Песни, очевидно, распевают моряки на корабле вдали, но завывающий звук проносится по воде на сотни лье.

Даже в священных писаниях океан выходит из берегов и уничтожает греховный мир, оставив в живых лишь благочестивого Ноя, а сотворение мира предстает как усмирение Господом бесформенной океанской пучины. Грядущий апокалипсис, предшествующий второму пришествию Христа и Страшному суду, тоже к слову неразрывно связан с морем:

«Первым знамением Страшного суда будет море, которое поднимается на 15 локтей выше самой высокой горы в мире. Вторым знамением будет море, которое опустится ниже самой глубокой пропасти, такой глубокой, что дно ее едва можно разглядеть. Третьим знамением будут морские рыбы и чудища, которые с громким криком появятся на его поверхности. Четвертым знамением будут море и реки, воды которых запылают огнем, идущим с неба». Немудрёно, что во время раздирающих штормов и долгих штилей мореплавателям только и остаётся уповать на Бога и святых. Да только вот Мари не просто мореплаватель. А я, в свою очередь, крайне сомневаюсь, что пираты архинабожный народ.

Я ложь чую интуитивно. И хоть губами эта карманная бестия ничуть не соврала, она и сама в полной мере осознаёт прокол, а потому, стушевавшись, спешит убраться с причала.

У меня и ранее были сомнения по её душу, но в завертевшейся армаде недавних событий я ослабил бдительность, да и её совсем потерял с горизонта. И казалось бы, какое мне дело до корсарки, но что-то в ней изначально не давало покоя, и нет-нет я снова и снова спотыкаюсь о камни - обломки, некогда путеводных, плит. А путь её наверняка полон был терний и клятых волчиц.

Я хватаю корсарку за руку прежде, чем она успевает отойти.

- Почему ты его боишься? - спрашиваю, обернувшись. - Комиссара де Версана.

Как-то странно хмыкнув, Мари саркастично отвечает, бегая взглядом по моему лицу:

- Может, потому, что он комиссар?

- Вы прежде встречались?

Вырвав свою руку, Мари лишь отмахивается и уходит прочь.

- Ой, да какая разница.

Разумениями Санчо Панса, значит...

К моменту, когда Мариам дошла до начала причала, я укрепляюсь в убеждениях: во-первых она католичка, или по крайней мере выросла в католической семье. Во-вторых: её родной язык, скорее всего спанский. И в третьих: они встречались, и она, как минимум, боится, что Версан её узнает. Как максимум, этот ублюдок, что-то ей сделал.

По возвращению, отмываю операционную и собираюсь лечь спать, но какой может быть сон после всего пережитого. В итоге, промаявшись пару часов капитулирую. Просто сдаюсь бессоннице. Копаться в себе никакой охоты у меня нет, потому спешу забить башку какой-нибудь работенкой. А насущных вопросов накопилось будь здоров. Обосновавшись с бутылкой вина в библиотеке, принялся документировать результаты обследования и вскрытия, уже не убеждая себя в верности решения и не укоряя за фатальный промах в виду дыр в познании. Всего лишь нехватка информации и врачебная ошибка как следствие. Если я продолжу самобичевание, я точно рехнусь, а оказаться в смирительной рубашке мне совсем не прельщает. Пробелов уйма, да только и это во многом не моя вина, сведений даже в богатой библиотеке Чёрной Вдовы оказалось недостаточно. Ничего об инфекционной природе эндокардита, и даже бактерию мною выявленную не удалось опознать. Вся надежда на то, что Вдова таки отыщет ответ в столице. В противном случае мы все тут рискуем преставиться.

К утру, в предрассветную полумглу, лишь едва рассеянную мягким светом керосинки, вторгается Мари. У ног девчонки в изумрудно-зеленых шёлковых шароварах вьется Ксонет. Эта сучья кош однако привязалась к пиратке. А может ходит по пятам, в поисках потомства, которое Мари благополучно сбагрила на базаре. Корсарка, напоровшись на меня взором, резко замирает. Наскоро стирает испуганное изумление, граничащее с оцепенением, вспыхнувшее в чёрных очках, и прочищает горло.

- Чего это с Санто? - спрашивает Мари, с опаской. - Уж не... нет же? Ты говорил, это заразно.

Меня терзает вопрос о её реакции еще краткий миг. Она явно не ожидала... или даже, не рассчитывала застать меня в библиотеке, но что в таком случае её привело с утра пораньше? В библиотеку. Пиратку. Ну, то есть... я чего-то не знаю? Касательно юной разбойницы, держащей некогда в ужасе морскую хлябь, бессменно.

- Твоих, стало быть, фантазий промысел? - заостряю внимание на её оговорке, сцепив пальцы в замок под подбородком. - Почему Санто?

Сам, я уже знаю ответ, но больно уж охота понаблюдать за её поведением. Санто - потому что «святой», потому что спанский.

Немного растерявшись, Мари тупит взор и угрюмо бормочет под нос:

- Ну... надо ж его как-то звать. Так он, что... тоже умрёт? - осторожно спрашивает девчонка, неторопливо подступая ближе к столу.

От печали ещё никто не умирал, хотел бы я сказать, да вот, как бы не так. Верзила по-прежнему проминает тахту в своей коморке лишь изредка вздыхая, как умирающий слон. Того глядишь в петлю полезет, горемычный.

- У него, недуг иного толка.

- Какого такого толка? - недоумевает Мари, становясь напротив и скрещивает руки на груди.

- Душевного.

- А-а-а-а... - протягивает девчонка, с пониманием. - Завтракать, надо полагать, ты не собираешься, - добавляет она, косо уставившись на пустую бутылку вина и протягивает раскрытую ладонь. - До полудня надо на рынок сходить, дай денег.

Со вздохом, выдвинув ящик стола, шарю в поисках пары монет покрупнее и высыпаю в протянутую ладонь, сварливо наказав:

- Переоденься хоть, чучело... Нечего по городу в таком виде слоняться средь бела дня. Да и вообще...

- Чего? - хмурится Мари, пряча деньги в карман.

- Да ничего. Разве что за милю видно, что по тебе скучает гильотина.

- По тебе она будто не скучает! - тотчас возмущается Мари, воинственно воспаряв и тыча в меня пальцем. - Да ты... - неожиданно звенит колокольчик входной двери, прерывая тираду пиратки, и та, подбоченившись закатывает глаза в потолок. - Кого там ещё принесло...

И в самом деле, кого это нелегкая принесла с утра пораньше? Да без предупреждения.

- Стой, - окликнул я, прежде чем Мари шагнула за порог библиотеки. Поднявшись из-за стола, проследовал в холл, давая Мари отмашку а-ля исчезни с глаз моих. Не иначе шестое чувство пробудило опасливого зверька внутри, что затрепыхал в груди заячьим хвостом. И не спроста понимаю я, отворив массивную дверь. Чуть склонив голову в треуголке комиссар умильно щурится.

- Доброе утро, месье.

Ага, доброе, как же...

- Рад приветствовать, - цежу я сквозь натянутую улыбку, что явно выходит скверно и отнюдь не дружелюбно. - Чему обязан столь раннему визиту?

Разве, Вдова не предупредила его об отъезде? Уверен, даже обнадёжила целями путешествия в столицу. С другой стороны, она могла и умолчать, всё-таки земля ещё не перевернулась вверх тормашками и медицина по прежнему не женского ума дело.

- Мадам в отъезде, - спешу я сообщить, - что-нибудь ей передать по прибытию?

- Не стоит, - снисходительно отвергает предложение де Версан, и выдвигает встречное: - У меня к Вам пара вопросов, месье. Не уделите мне немного времени?

Ну всё, думается невольно, мы покойники. Не подавая вида, приглашаю комиссара в дом и препровождаю в гостиную.

- Выпьете? - предлагаю гостеприимно, подцепив с буфетницы графин с гасконьским арианьяком, позабыв о времени суток, на что мне любезно намекает комиссар:

- Воздержусь, мне ещё на службу.

- О чём Вы хотели поговорить? - интересуюсь я, наполняя фужер и протягивая комиссару, наплевав на отказ и подталкивая под дурманящую разум власть «eau-de-vie», дабы хоть немного ослабить его хватку и бдительность. Тот, промедлив пару мгновений всё же забирает протянутый фужер, чисто из вежливости, исподволь рыская глазами всюду.

Что не так с этим сукиным сыном? Неужто заподозрил что-то? Никак вынюхивать явился пёс монарший. Опрометчиво, месье, весьма... Оно, конечно, понятно, что комиссару стоит лишь спуститься в подвал, дабы разоблачить организованное нами авиньонское пленение, да только чёрта с два он вынесет это открытие за пределы особняка. Уж я-то об этом позабочусь. Мера, разумеется, крайняя и неприятная, однако за отсутствием вариантов, придётся к ней прибегнуть.

- Вашей служанке, по-прежнему нездоровится? - справляется комиссар, вальяжно устроившись в кресле. - Что-то серьёзное? Плеснув и себе в фужер, усаживаюсь в кресло напротив, и закинув ногу на ногу, непринуждённо отвечаю:

- Цикличное женское недомогание, беспокоиться не о чем.

Пару раз моргнув, комиссар смущенно прочищает горло, и, пригубив крепкий напиток, едва различимо кивает.

- А Вы внимательны к прислуге.

А я всегда был чертовски внимательным, и отнюдь не только к прислуге.

- Забота о слугах - хозяйский долг, равно как и забота о хозяине - долг прислуги, - констатирую излучая спокойствие, хотя в уме я уже в деталях продумал как от него избавлюсь, стоит лишь светской беседе повернуть не туда. - У всех свои обязанности, я считаю.

- Интересная философия.

Грея в ладони фужер с напитком янтарного цвета с махагоновыми бликами, вдыхаю пьянящий аромат спелых абрикосов, инжира, ванили и лакрицы. Пригубив, смакую мягкое дубовое послевкусие с нюансами спелой сливы и отставляю фужер покоиться в руке.

- Так, что привело Вас в столь ранний час? - возвращаюсь я к сути дела, не желая кружить вокруг да около. - Какие-то осложнения у дочери или супруги?

Комиссар, выслушав вопрос, молча исследует моё лицо не меньше десяти секунд, и слабо усмехается, будто дивясь чему-то.

- Скажите, месье, как мне лучше к Вам обращаться?

- Простите?..

- Я всё никак не мог понять, кого Вы мне так сильно напоминаете, - размышляет вслух мужчина, крутя ножку фужера в пальцах. - На днях в участок доставили одного пожилого шотландца, - заявляет он следом, с легкой насмешкой в голосе. - Если верить документам. Мы с ним, конечно же, разобрались и отпустили, но меня тогда лишь осенило. Имя Бернард де Роа, Вам, случайно не знакомо?

Шок пронзает мою грудь насквозь и разлетается искрами вдоль позвоночника.

Мой дед во Франте? В Скитье?! Какого демона он здесь делает?

Поборов оцепенение могу лишь бросить, мотнув головой:

- Не уверен.

Будто не слыша моего ответа, де Версан продолжает:

- Я не был с ним знаком, а вот с его сыном, владельцем судоходной компании, пересекался ни раз. Говорят, кончил он плохо. Сифилис, не так ли?

- Что Вы хотите этим сказать?

- Мадам Дайон столь милосердна и добродушна, не правда ли? - рассуждает комиссар, беззаботно гуляя взором по убранству гостиной. - Согласитесь, не каждый в наше время решится усыновить сироту из приюта. Вот только, никак не пойму, почему эта процедура не была узаконена, и даже зарегистрирована. Зато вы, по какой-то причине числились пропавшим без вести до недавнего времени. Может, Вы мне подскажите, месье де Роа?

Проклятая бабка Гизо даже из ада умудряется доставить мне хлопот. Если б не она со своим завещанием, чёрт вот меня дёрнул а... Стоит признать, этот флик не такой уж болван, но загнал он меня в угол явно не случайно, раз не поленился всё разведать. Много ли он нарыл, интересно?

- Да как-то знаете, не выносилось на повестку дня обсуждений по правам наследования, - отвечаю я как ни в чём ни бывало, пожав плечами, - да и я совсем не претендую. Довольствуюсь, так сказать, тем, что имею, я и без того премного благодарен мадам Дайон.

- Напрасно Вы так, мадам Дайон более и не имеет претендентов на наследство помимо Вас. Меня, впрочем, мало волнует почему мадам выдаёт Вас за кровного сына, не имея на то законных оснований. Свои семейные дела вы, я полагаю, и сами в состоянии уладить. Меня же интересует несколько иное. Каким образом Вы вообще оказались в приюте?

Всё же дурная привычка комиссара чваниться и задирать нос, выказывая собственное превосходство, жутко раздражает. Дутое самомнение и непрошибаемый солипсизм, как же по-детски, право... В такие минуты даже я ощущал себя гораздо более зрелым и рассудительным на его фоне. Что ж... давайте сыграем в вашу игру господин комиссар.

- Так ли важно, спустя столько лет? - парирую я, пристально за ним наблюдая. В уме, я всё ещё готов прирезать его в любую секунду и утащить в подпол. Умильная мина комиссара становится более лукавой, а в серых глазах проскальзывают искры.

- Не потому ли Вы совсем не претендуете на имущество мадам Дайон, что являетесь наследником многомиллионного состояния?

Я не снискал ничего лучше, чем рассмеяться на это. Смех, у меня, к слову, тот ещё, де Версан аж напрягся.

- Так далеко зашли, - потешаюсь я, сложив пальцы пирамидкой у рта, - но упустили детали завещания?

- Напротив, я очень тщательно изучил все детали, - несколько зловеще проворковал комиссар, - как завещания вашего покойного отца, так и завещания матери. Скажите, она ведь переписала его накануне смерти?

- Даже если так, что это меняет? - решаю я уточнить, разведя руками.

Комисар изумлённо изгибает бровь, отпивая арманьяк.

- Считаете, что справедливость не может восторжествовать?

- Не в этом мире, - заявляю твердо, покачав головой.

- Будет вам... - усмехается де Версан, не стирая хитрого прищура. - Я по сей день в хороших отношениях с нотариусом Томази, что вёл дела вашей семьи, и могу поручиться за его слова, а месье Томази в свою очередь утверждает, что составлял и заверял завещание на одного единственного наследника, и это Себастьян де Роа. А так же, мне знаком тот адвокатишка, составивший и заверивший последнюю волю вашей почившей матери. И кстати, нотариус Томази имеет серьезные сомнении в подлинности подписи мадам де Роа, ровно как и в силе завещания в целом.

- К чему Вы ведёте?

- Почему Вы всё же восстановили свою настоящую фамилию? - спрашивает комиссар абсолютно всерьез, и не дожидаясь ответа добавляет: - Смею предположить, у Вас имеется некий план.

- Вы ошибаетесь, - опровергаю тотчас же, раздумывая либо покончить с этим разговором, либо с комиссаром. - Это всё, что Вы собирались мне сообщить?

- Обстоятельства событий тех дней, показания нотариуса, - перечисляет де Версан буквально по пальцам, - свидетелей, анализ подписи, всё говорит о том, что Вас, мой друг, нагло обокрали, а Вам и дела нет? Не странно ли?

- Странно лишь то, что Вас это заботит, - парирую я, поднимаясь на ноги, и прячу руки в карманы брюк. Не следуя моему примеру, комиссар лишь оставляет недопитый фужер на полированный журнальный столик.

- Я слуга закона, а стало быть народа, вот и рассудите.

Хрень собачья. Я всегда был крайне внимательным. Однако, если бы я повсеместно замечал каждую мелочь, то давно бы тронулся, это просто глупо и безрассудно захламлять восприятие излишеством информации. Потому я могу игнорировать практически любые сигналы, полностью абстрагируясь от обстановки, если того пожелаю, и тем не менее, не упуская ни единой детали. Метод, работающий годами безотказно. Достаточно лишь оживить в памяти.

Комиссар конечно мастерски прикидывается чистым да величавым, но на деле всяко не потомок Гракхов. На манжетах его сорочки и камзола нередко можно заметить следы крови, а его пост не предусматривает личного участия в задержании преступников, он лишь ведёт расследования и осуществляет дознания. И осуществляет он их наверняка крайне нетерпимо и агрессивно.

Кристоф де Версан, он, по сути, выходец из того же сословия, что и я, технически мы равны, однако мой отец не только дворянин, но и крупный предприниматель. А в роду Версана от силы пара поколений мелких чиновников, однозначно не чистых на руку, ибо сколотить такое состояние на честное государственное жалование просто невозможно. А на счетах комиссара, уверен, симпатичные шестизначные суммы, шикарное убранство резиденции прямо на это указывает. Версан по существу своему и достоинству обычный маклер - тщедушный торговый посредник между монетным двором и налогоплательщиком, взымающий баснословно высокую комиссию, ибо закон он не за нищих, он исключительно за богатых. На самом деле, велика вероятность того, что если нас со Вдовой капитально накроют, мы вполне сможем откупиться, вопрос постоит лишь за ценой. Так уж устроен этот мир. Словом, если кто-то перевозит чужой навоз, это ещё не значит, что он честный человек.

Отойдя к окну, наполовину завешанному тяжелыми портьерами, всматриваюсь в смурной сад, припорошенный первым снегом, медленно кружащим с неба легкими хлопьями. Вот и осень постепенно подходит к концу, как же летит время...

- Чего Вы хотите, комиссар? - спрашиваю я не оборачиваясь, завороженный танцующими на ветру холодными перьями.

- Оказать Вам услугу, - отвечает де Версан без промедлений. - Разве Вам совсем не охота вернуть всё на свои места?

- И почём же нынче Ваши услуги?

- Ну что Вы, право, - глухо посмеивается мужчина, - мы же не на базаре.

- Я спрошу ещё раз: какая Вам выгода в этом деле? - решительно настаиваю я, повернувшись к комиссару.

- На мой взгляд, дело плёвое, - отмахивается небрежно де Версан, - абсолютно банальная процедура, решающаяся в судебном порядке за пару-тройку заседаний. Сложность заключается лишь в том, что это дело имеет межнациональный масштаб, ответчик, как-никак, подданный другой страны.

- Это всё ещё не отвечает на мой вопрос.

- Да уж... - вздыхает мужчина, ухмыляясь. - Вы точно сын своего отца. Я помогу Вам, но прежде Вы, поможете мне, как Вам такой порядок?

- Стало быть, бартер?

- Скорее, сделка, - уточняет комиссар, - с жизнью на кону. Вашей - с одной стороны и моей семьи - с другой. Сумеете сохранить жизнь дочери и жене, и я верну Вам всё до последнего су, и не премину досыпать сверху. Как видите, даже в случае неудачи, Вы ничего теряете.

А так ли это?.. Что ещё он, чёрт побери, знает? Это не мольба о помощи, это холодный расчёт, сделка, но как пить дать в договоре мелким шрифтом разбросаны камни.

- Подумайте на досуге, - советует комиссар, поднимаясь с места и отправляет камзол, но прежде чем откланяться даёт ещё один совет: - И кстати, кончали бы Вы с азартными играми, месье.

Хмуро уставившись на мужчину, в упор не понимаю к чему такие рекомендации.

- Прошу прощения?

- Поговаривают Вы сорвали большой куш в преферанс, - сообщает де Версан и на миг задумавшись, добавляет: - В «Дубовом бочонке», кажется, буквально прошлой пятницей.

- Меня очевидно с кем-то перепутали. В жизни не сидел за карточным столом.

- Тем же числом, к слову, Вас заметили в драке в том же трактире. Не чисто играете? - потешается комиссар, состроив возмущение.

- Вы что в самом деле думаете...

- Я думаю, - перебивает он, - что не пристало Вам, молодой человек, препроводить время в компании всякого отребья.

Не собираясь более его задерживать и вообще что либо оспаривать просто смиряюсь, бормоча сквозь зубы.

- Что ж... учту. Непременно.

- Не провожайте, - учтиво откланявшимь, комиссар довольно ухмыляется на прощание. - Хорошего дня, Вам, месье де Роа.

- Успехов на службе.

Вот так задачка для гибкости ума... Что я делал в прошлую пятницу? Бессовестно крал младенца из колыбели. А прежде обедал с комиссаром, навещал святого отца... В общем, как обычно всяким непотребством и вероломством. Не сходится. Ну не могу же я в самом деле быть в двух местах одновременно. И с каких это интересно пор меня путают с местными дебоширами? Не припомню, чтоб успел заработать дурную славу. Чёрт с ним собственно, куда любопытнее что такого учинил мой дед, за что его бросили в каталажку. Что вообще он здесь забыл? Родители давно умерли, да и едва ли обрадовались бы его визиту, а я бесследно исчез, и видел он меня в крайний раз совсем мелким сопляком, и то издалека, сомневаюсь что его на протяжении стольких лет заботит моя судьба. Впрочем, я его совсем и не знал, а то что знал, выплевывалось папашей вместо проклятий. Гадство! Вот и как прикажите спокойно заниматься делами, зная, что в Скитье бродит мой родственничек и не зная на кой чёрт? Стоит ли его разыскать, и не стоит ли опасаться, что он разыщет меня прежде? Я, клянусь, уже даже не знаю чего можно ожидать со стороны отцовской династии. Следует учесть, что наша крайняя с ней встреча прошла не очень уж успешно, оставив после себя непоправимый урон.

Неприятный осадок от визита комиссара крутит моими кишками на протяжении всего дня, аж аппетит пропал. Мысли о де Роа старшем являются, впрочем, помехой не меньше. Проведя до полудня работы в лаборатории, заглядываю к местному «святому», но ситуация ничуть не изменилась. Здоровяк всё так же подражает киту, выброшенному на сушу. Внезапно вспоминаю о другом святом в нашей обители. Вдова, уехав, заперла келью в подвале, и по душу отца Плуто никаких распоряжений не оставила. Он, вообще, хоть жив или уже угодил в объятья Всевышнего (или всенижнего)? Помнится, из его тела, в крайнюю нашу встречу, торчало множество трубок, следовательно Вдова позаботилась о том, дабы удержать его душу на бренной земле, и всё же, безопасно ли оставлять его в таком вегетативном состоянии на целую неделю без присмотра. Впрочем, ключа у меня всё равно нет, так что каковы бы ни были мои взгляды на сей счёт, не имеет значения. Не очень то я, к слову, расстроюсь, ежели он таки преставится до возвращения мадам.

Ближе к ночи, сдаюсь навязчивому желанию и, одевшись потеплее, покидаю особняк. И да здравствует Малая Алея со всем её разнообразием увеселительных мест! Я обхожу, пожалуй, все известные мне кабаки и трактиры, все гостиницы и бордели, смутно представляя даже как я его узнаю. Я действительно был очень мал, и плохо помню деда и мой взор безотчетно спотыкается об каждого рыжебородого мужика.

Прилично намотавшись, решаю передохнуть в трактире «Дубовый бочонок», заодно, может, вычислю поганца, выдающего себя за меня. Заказываю кружку горячего глинтвейна, дабы согреться, удобно устроившись за уединенным столиком в углу шумного зала. Народу больше чем на причале провожатых, ей богу. Теплое помещение трактира, освещенное мягким светом ламп под высоким потолком, пронизано ароматами пива и жареного мяса.

Мой беглый взгляд, разыскивающий призрачный образ бородатого деда, внезапно приковывают очень знакомые серебряные пуговицы на костюме одного паренька за карточным столом. Тёмно-синий бархатный костюм, прям точь в точь такой же, как у меня, но парню явно чуть большеват. Чёрные кудри юноши собраны в низкий хвост, руки облачены в шёлковые белые перчатки. Пухлые губы, слегка напомажены, и искривлены в высокомерной ухмылке, а лицо сильно напудрено, так что чернильные, как пропасть, глаза, в обрамлении пушистых ресниц, ярко сияют на фоне выбеленной кожи. Эти глаза... где я мог видеть их прежде? Такие знакомые. Совершая очередной глоток пряного вина, я аж захлёбываюсь.

Какого. Дьявола. Да это же Мари, что б её чёрт побрал! Корсарка, переодетая в мужское платье! В мой, на секундочку, выходной костюм! Откашлявшись, я чуть ли не вскакиваю на ноги, в диком желании схватить наглую девчонку за шкварник и отволочить домой, но вовремя себя останавливаю.

Не вмешивайся. Не вздумай, тебя это не касается. Совершенно не твоё дело, чем она скрашивает вечера. Но мне дико охота поджечь карты в её руках. Так вот где походу собака зарыта, кто-то видимо не меня опознал, а мой наряд. И давно она ставит на уши честной народ в моём облачении? Чёрт! Что за кретин вообще запомнил мой костюм, но не запомнил лица? Как вот можно было обознаться, мы ни капли не похожи.

Напротив Мари за столом мужчина, которого я не сразу признаю. Месье Патье, он раньше работал в конторе моего отца. Жизнь его потрепала конечно. Изношенный серый костюм, проплешины, морщинистое лицо, пара шрамов на скулах и седых бровях.

Незаметно, точно тень, я перемещаюсь за столик поближе. Наблюдая украдкой за Мари, примечаю тотчас же её на редкость ловкие пальцы. Вот чертовка, мухлюет на уровне профи!

Кажись, она уже ободрала в преферанс всех за столом и Патье её крайний рубеж. Он опытный игрок, излюбленный компаньон моего папаши, его так просто не облапошить, но вот и он со зла сбрасывает карты на стол и хватается за голову. Приподнимая бокал виски, Мари самодовольно улыбается.

Вскочив на ноги, Патье в ярости переворачивает стол. Все повскакивали, как кузнечики из потревоженной травы, и поспешили посторониться. Мари даже не дрогнула, сидя на стуле нога на ногу, с бокалом в руке. Вторая длань корсарки, покоясь под стулом, сжимает пистолет.

Я подлетаю прежде, чем старый шулер, успевает замахнуться. От моего удара в плечо, Патье еле удерживается на ногах, но по инерции шатко пятится.

- Ты?! - раздаётся пораженный возглас позади.

Заслоняя Мари спиной, я лишь грозно гляжу в, затянутые катарактой, глаза мужчины, и, схватив корсарку за запястье, тащу прочь из трактира. Та едва успевает подхватить плащ со стула.

Наперебой гамоняший народ вокруг, не стихает, даже когда мы выходим из заведения. Да плевать, даже если кто-то меня узнал.

- Эй! - возмущается Мари, едва поспевая за мной, но мне всё ещё плевать. - Там весь мой выигрыш! Я бы и сама справилась, на черта полез? Да куда ты меня тащишь?!

Завернув в ближайшую подворотню, прижимаю корсарку к стене. Та оторопело смотрит, не поспевая явно за ходом собственной мысли.

- Как же бесит... - раздражаюсь беззвучно, прихлопнув ладонью по кирпичной кладке.

- Да что не так-то?!

Да я и сам не понимаю. Что мною движет? Почему вмешался? Почему злюсь? Почему бы мне не отвалить к чёрту? Боюсь, что с ней что-то случится? Серьёзно? Очнись, придурок! Эта морская ведьма как-то жила без твоего грёбаного участия и выжила! Что не мало важно. С другой стороны, что мне было делать? Сидеть и, потягивая вино, наблюдать, как этот престарелый жокрис выбивает из неё всё дерьмо, или быть может, как мелкая корсарка, переодетая в мужской костюм, пристрелит пьяницу на глазах у всего кабака? Или всё разом? Да я буквально сделал одолжение им обоим! Окинув пиратку в бархатном костюме оценивающим взором, не отстраняясь, веду бровью, пресно отмечая:

- Тебе идёт.

- Ах это... - спохватившись Мари, поджимает губы на миг, - Ну так, я ж его не украла.

- Нет, конечно, - качаю головой, не позволяя ей отвести глаз от моих.

- Одолжила, - уточняет важно девчонка, сильнее вжимаясь в стену.

- Разумеется.

Она могла бы врезать мне под дых и освободиться раз двести, но словно бы чересчур ошарашена и сбита с толку.

- Пьяная устрица... - сокрушается Мари, раздражённо, смотря поверх моего плеча. - Отойди. Да отпусти ты меня, чёрт возьми!

Девчонка бьёт меня в грудь и ныряет под руку.

Разгадывая её намерения, вижу как Патье, спешно шагает по переулку, прямо к нам. Предусмотрительно вооруженный ножом. У меня нет желания выяснять отношения, но он не оставляет мне выбора.

Ловлю дерзновенную особу, порывающуюся навалять мужику, за шиворот, и легонько отталкиваю за спину.

Бросив короткий взгляд на Мари, Патье тотчас обращает всё своё внимание на меня, ибо я его Рубикон на сегодня, через который ему не переступить. К слову по молодости этот мужик не только кутил с моим отцом и рубился в преферанс. Месье Патье неплохо боксировал, на него можно было поставить на подпольном ринге и недурно приумножить содержимое своего кошелька. Но то было тогда, почти уж десять лет назад. Правда кинулся он на меня с ножом, что несколько осложняет дело. Если я достану кортик и подрежу его, нет никакой гарантии, что он не побежит к жандармам. У меня только два варианта: прирезать его к чёртовой бабушке и доставить в топь, либо провернуть опасный гамбит, ибо дипломатические переговоры о мире не мой конёк. Чёрт, если Вдова прознает о том, что я в её отсутствие валандался с жандармами... А она прознает! Проклятье.

Дабы не затягивать со всей этой бессмысленной вознёй, я, уклонившись от пары выпадов, прижимаю Патье к стене и позволяю ранить. Нож, разрезая жилет и сорочку, вонзается в область печени, справа, под ребрами, так, чтобы не задеть органы. Я надеюсь. Бок разрывает от острой боли, но я лишь плотнее вдавливаю его плечо в стену, другой рукой хватая мужика длань, которой он сжимает оружие и перевожу дыхание. Его лицо, молниеносно отразившее испуг, меняется от туманящей разум злости к холодному ужасу. И в очах, мечущихся от моих стеклянных глаз к окровавленной руке, с ножом, вошедшем в плоть почти на дюйм, стремительно расцветает животный страх.

- Ай-ай-ай... - шепчу я хрипло, ухмыляясь и качая головой. - Какая досада.

Прочно стискивая его дрожащую руку, выдираю из себя нож и тотчас, устремляю лезвие в область его сердца, почти озорно рассуждая вслух:

- Да что же мне с Вами делать, месье Патье?

Нож приставленный к сердцу, моя реакция, глаза и голос его не на шутку пугают. «Спятивший ублюдок!» - вот, что кричит его взгляд, полный неподдельного ужаса.

- Уносите свои ноги, пока я не передумал, и потрудитесь не попадаться мне впредь на глаза, - предостерегаю я спокойно, вытирая лезвие ножа о свой же рукав и сунув изящно орудие во внутренний карман его пальто, отступаю. Патье косится в сторону, явно желая как можно скорее удрать.

- Превосходный выбор, месье.

Сказав так, просто запахиваю плащ, дабы не светить ранением перед корсаркой, и отхожу. Ни к чему ей это видеть, и вообще знать об этом не стоит. За спиной шуршит мелкий заснеженный гравий. Мари, мрачно смотря вслед удирающему мужчине, сквозь прицел пистолета, вскидывает бровь. Уронив руку с оружием, сосредотачивается на моём лице.

- Что это было?

Молча пожимаю плечами, игнорируя разрастающуюся боль под ребром, и подобрав её плащ с земли, припорошенной снегом, отрязаб и набрасываю на плечи девушки. Не отвечая на вопросительный взгляд чёрных глаз, просто иду прочь из переулка. В моих же глазах, не менее чёрных, расцветают маки - красные пятна перед взором. Стоит поскорее добраться до дома. Выйдя на оживлённую улицу, ловлю бричку. Мари, идущая следом, выныривает из топы, и я, придерживая дверь, легко взмахиваю ладонью в пригласительном жесте.

Уже подъезжая к нашей дальней улице, я привлекаю внимание корсарки щелчком пальцев.

- Тебе не стоит навлекать на нас неприятности, - произношу беззвучно, но она отводит взгляд.

- Ничего я не навлекала...

- Независимо от того, хочешь ты этого или нет, но мы повязаны, - говорю я тем не менее, стоит ей взглянуть на меня. Мари хмурит брови, словно совсем не понимая.

- Кто это «мы»?

- Ты, я, - обозначаю, поглядывая в крохотное оконце, в непроглядную ночную тьму, - Вдова, даже великан и чёртов Доктор Чумы - мы все. Стоит оступиться одному, и привлечь излишнее нежелательное внимание, и всё может закончиться весьма прискорбно для каждого из нас, не думала об этом? Замыслившись, девчонка опускает взгляд на мои руки, перепачканные кровью.

- А ты не думал, просто убежать от всего этого... кошмара? - спрашивает она абсолютно всерьёз, не поднимая глаз, и едва заметно сощуривается. Лишь моё пронзительное молчание заставляет её оторвать взгляд от рук.

- От себя не убежишь, - отвечаю я, не менее всерьёз, и выпрыгиваю из брички, стоит той, покачнувшись, остановиться. Превозмогая боль, галантно протягиваю руку, Мари, но та покидает экипаж самостоятельно. Кто бы сомневался...

Преступая порог дома, борюсь с помутнением в глазах и плетусь на онемевших ногах в подвал. Сбрасываю в стальной латок скальпель, пару дугообразных игл, нить. Снимаю со стеллажа пол-литровую бутыль спирта, пару мотков стерильной марли и волокусь со всем этим добром наверх. Стены подвала давят мне на плечи.

Сбросив в покоях плащ, оставляю принадлежности на письменном столе и пытаюсь стянуть жилет, но болезненная пульсация усиливается в геометрической прогрессии. Откупорив бутыль, делаю адски обжигающий глоток. Какая дрянь. Наплевать, главное заштопать рану, прежде, чем меня вырубит. Зажигаю керосинку и представ перед зеркалом, приподнимаю окровавленную сорочку. Пытаюсь оценить ущерб, фокусируя разрозненное зрение. Выглядит скверно, колотая рана довольно глубокая и сильно кровоточит, но органы вроде не задеты. Глубоко вдохнув, обильно обливаю разрез спиртом, до скрипа стискивая зубы. Дыхание сбивается в припадочный сквозняк в лёгких, а рана агонизирует, точно омыло лавой. За спиной раздается стук и в комнату заглядывает Мари. В отражении зеркала она выглядит как-то скованно и виновато. Но я не уверен, её образ расплывается.

- Являться в исподнем к мужчине в спальню среди ночи - плохая примета, - остерегаю я, осматривая Мари, в одной лишь ночной сорочке, через отражение. - Чего тебе?

Девушка читает мои губы в зеркале, и, потупив взгляд, протягивает аккуратно оправленный на вешалке костюм.

- Вот... возвращаю.

- Забудь, - отрезаю, стараясь дышать ровно и как ни в чём ни бывало расстёгиваю запонки на манжетах. - Он всё равно мне мал. Уходи.

Стягиваю через голову сорочку, превозмогая боль, но сквозь бурлящую в ушах кровь, слышу шаги.

- Что это?

Мари, нарисовавшись прям под боком, разрывается паническим взглядом между моим лицом и раной под ребрами.

- Так и знала! Вот ведь, чёрт трюмной...

- Ерунда, - отмахиваюсь, заливая инструменты в лотке спиртом. - Царапина.

Щедро отпиваю с горла огненную жидкость и, закашлявшись, приземляю бутыль на стол. Чёрт, меня внушительно качает.

- Ну да, расскажи это пороховой обезьяне, - несколько нервно усмехается Мари, легонько подталкивая меня к постели. Не успевая сообразить, что она творит, приземляюсь на покрывало, втягивая воздух сквозь зубы.

- Да не дрыгайся ты, как бешеный кальмар! - ругается девчонка, пресекая мои попытки встать. Но я всё же приподнимаюсь, и отбираю лоток с инструментами.

- Дай сюда, я сам.

Надавив на плечи, она прижимает меня к кровати, мрачно приговаривая:

- Сам ты сейчас печёнку себе к рёбрам проштопаешь. Ссохся! - велит она грозно. - И не пенься! Я парусных дел мастер, что б ты знал.

- А-то как же... - бормочу в ответ, окончательно теряя дар речи. Она ведь совсем не красавица, тогда почему так красива прямо сейчас? В полумгле. Даже в этой злости. И почему в скупом свете лампы её глаза мерцают, стократ ярче чем в свете солнца? Плывущий перед взором силуэт представляется эфемерным, практически невесомым... ангельским. Тонкая ткань сорочки, пропускающая теплый свет лампы, очерчивает линии фигуры, делая какой-то нереальной. Благоговейная плоть в лунной тоге. Почти морфическая галлюцинация. Когда это случилось? Может, с самого начала? В ней всегда что-то было: острое, нетривиальное, пылкое, прямо на дне чёрных огромных глаз, похожих на обсидиан. Жестокосердная, гордая, нелюдимая с виду, но только с виду. Стук сердца в груди, заглушает пульсацию кровоточащей раны. Ох и поганый признак...

Отпрянув, Мари присаживается рядом, ругаясь под нос:

- Хоть бы словом обмолвился, вот же...

Вообще, не похоже это на ложь, я, ко всему, припоминаю, что плотник, как правило отвечает не только за исправность корпуса и мачт корабля. В разгар битвы он со своими помощниками экстренно устраняют течи и заделывают пробоины, а после боя плотник осматривает захваченный корабль, дабы определить, пригоден ли он для дальнейшего использования. Однако корабельный плотник, он же и хирург на борту, так как именно у него имеются необходимые инструменты, прежде всего - пила для ампутаций. На подхвате у него всегда боцман с раскаленным топором для прижигания ран, а швы накладывает парусных дел мастер.

- Удиви меня, - сдаюсь я в итоге, протягивая инструменты.

Очень ловко, Мари продевает нить в иглу. У неё короткие пальцы и руки, испещрённые крохотными шрамами, маленькие, но то как она виртуозно управляется с иглой и как аккуратно накладывает один шов за другим... Чёрт! Спирт ни капли мне не помог! Бок просто разрывает на куски, и звон поднялся в ушах оглушительный. Боль адская, но я приказываю себе не шевелиться, прикусив ладонь. Считаю стяжки, и сам поражаюсь, что ещё не отключился. И то ли течение времени сломалось, то ли я где-то утратил сознание, но пытка довольно скоро оканчивается, стоит Мари наложить последний шов. А у неё, однако, пальцы хирурга. И всё же... Чересчур уж ровные и аккуратные стяжки, как если бы она занималась шитьем и вышиванием с самого раннего детства. Едва ли юные приватирки проходят курс благородных девиц.

Закончив, Мари, накладывает марлевую повязку, и обматывает бинтами. Меня в сознании удерживает лишь запах исходящий от её волос: смесь сандала и чёрного перца. Невесомые прикосновения её рук кажутся обжигающе горячими. Молочно-белая сорочка, еле скрывающая нагое тело, перепачкана моей кровью местами: на манжетах и груди. Элементы личной седьмой печати неизменно пьянят голову: кровь, плоть, и смерть, притаившаяся в тёмном углу спальни. Ничего не меняется, — я вовсе не стал лучше. Ничего не изменится — люди не меняются. Ты можешь выкинуть к черту весь свой старый гардероб и прикупить новый, можешь послать к дьяволу всех старых знакомых, богов и мировоззрение, можешь закопать цель жизни и мечты на пару метров под землю; но это всё ещё будешь ты. Даже она, и пусть каждый день она словно бы новый человек, это всё ещё она. Сколько же, интересно, у неё лиц?

- Да, кто ты, чёрт возьми, такая?.. - срывается на выдохе из последних сил вслед уходящей корсарке.

Застыв на пороге, Мари резко оборачивается, изучает хмурым взглядом моё лицо пару мгновений, но лишь парирует в ответ:

- А ты?