3. Шип на розе

Она явилась в ореоле тусклого света. Ужасно неожиданно... Я не спал. Уже который день. Боялся спать, боялся демонов, заражающих святые стены грехом. Вдова знала об этом, и мне в ту ночь показалась ангелом. Чёрным Ангелом Смерти. Напрочь растерявшись, я не представлял, что мне делать, как мне быть, я не ожидал этого нисхождения. Вдова переступила порог общей спальни. Её руки, расслабленно сцепленные в замок, покоились поверх юбки чёрного платья. Она словно удерживала своё чрево руками... невидимо... эфемерно. Вдова страдала от скорби. Так я думал. Она лелеяла свою скорбь. Это я узнал потом...

Никто не проснулся. Все мальчишки крепко спали. То был трудный день для каждого воспитанника. Для двух он ещё не окончен...

Мадам ступала, как дух, всё ближе, но я сумел только натянуть одеяло до глаз. Она склонилась надо мной, шевеля губами так близко от лица, но я не чуял гнили. От неё пахло известью и немного мятой. Совсем чуть-чуть табаком. Губы сухие, но не потрескавшиеся. Вблизи её лицо было не так совершенно, я видел морщинки, совсем маленькие: она не была молодой, но была идеальной... по-своему.

«Я покажу тебе рай...»

В её руке чёрный платок. Она стащила одеяло, открывая моё лицо. Беззвучные слова будто напевали колыбельную, убаюкивали...

«Истинный рай».

Я не успел улизнуть от неё, будучи слишком завороженным и напуганным одновременно. Вдова зажала мне рот ладонью с платком и нос забил резкий эфирный запах.

«Я отведу тебя...»

И вот я иду за ней след в след, и это воспоминание бередит давно сросшиеся рубцы. Мадам усыпила меня чем-то похожим на хлороформом, но очевидно, гораздо более эффективным. На следующий день я очнулся в злосчастном подвале, привязанный канатной верёвкой к крюку. Сложный морской узел. Я весь был обмотан, весь в этих узлах. Сколько ни пытался, никак не мог распутать эту головоломку. А потом мадам пришла, ловко развязала меня и сказала, что я могу остаться. Она была очень задумчивой, печальной в тот день, обременённой. Больше я никогда не видел её такой.

Вдова спокойно идёт вниз по улице, сокращая расстояние с церковью. Её путь не извилист. Прямо к церкви, Вдову не интересуют прилегающие строения. Поднимается по ступеням к массивным стрельчатым дверям. Я колеблюсь пару мгновений, но всё же ступаю следом. Мадам толкает двери, её немного качает, она улыбается, словно пьяна... О, её пьянит этот спектакль, услада для неё, эйфория!

Вдова вышагивает по центральному проходу, немного запрокинув голову. Слишком расслабленная, ухмыляющаяся... Боже, она плывёт, как дьявол. У алтаря она останавливается. Справа отворяется дверь, осторожно, лишь приоткрывается. Священник одёргивает рясу, суетливо поправляет, будто одел её только что; возится с колораткой, вытирает рот ладонью. Я знаю его... Он постарел! Но я его узнаю, чёрт возьми! Я никогда его не забуду!.. Отец Плутò.

Она всё продумала, конечно же!.. Знала, что сегодня его служба. Святой ад! откуда ей вообще известны облики моих демонов? Я никогда не называл их имён, никогда даже не описывал их так подробно! Эта женщина, точно, Сатана, и знает всех своих услужников в лицо...

Отец Плутò обращает внимание на меня. Но не достигает пика узнавания. Слишком много лет миновало. Я вырос, я больше не был девятилетним мальчишкой, окреп, возмужал. Я всё так же слегка приласкан солнцем, но веснушки немного поблекли, медь в волосах потемнела, кудри утратили буйство, обращаясь в спокойные волны. Да, я стал хорош собой. Я стал похож на отца... И это нервирует меня, бесит... пугает.

Вдова не даёт священнику и слова вымолвить. Дротик вонзается ему в шею.

***

У мадам имеется в собственности один единственный конь. Дарий. Вороной арабарский скакун, очень мощный, породистый. Строптивый, правда, норов у него и впрямь не сахар. Может встать на дыбы, если сильно пришпоришь, сбросить, ещё и копытом в лоб приложить. В общем, конь бесноватый. За весьма нескромную сумму его содержат на ипподроме чуть южнее Яблоневых Садов в Синей Долине, это в считаной миле от дома Чёрной Вдовы (поля и ипподром прекрасно видать с крыши, если обратить взор в сторону заднего двора). Имеет место некий договор между мадам и держателем, и я могу оседлать Дария в любое время дня и ночи и беспрепятственно покинуть ипподром. Впрочем, так делал каждый второй, удирая от жены на случки в ближайшую деревню Бурдон. Извозчики туда не суются. Селяне преимущественно пьянствующие, и частенько устраивают сходки меж коренными и цыганами баш на баш с вилами и факелами. Последний проблеск разума там был пропит ещё в 1670-ом. Ко всему «Тёщин язык» — дорога к деревне, — облюбована, как место прокорма, разбойниками. Всегда есть шанс найти приключения на свою задницу, или свою смерть. В общем, и в эту ночь мне предстоит размять Дария. Мадам распорядилась избавиться от трупа распятой девственницы. Я один чёрт не могу ни спать, ни думать не о чём, кроме отца Плутo. А он там внизу, в подвале, подвергается каким-то совершенно новым изощрённым экспериментам, с коими вряд ли сравнятся пытки святой инквизиции. Это, обуяв весь мой разум, проникает в кровь. Я не знаю, что чувствую... Но я в кои-то веки хоть что-то ощущаю... дуновение близкой смерти. Я ещё не решил, как реагировать. Мне следует отвлечься. Дикая скачка галопом по холмам — идеальный способ развеяться. Ветер вышвырнет лишние мысли, оставив только важное. Какие перемены сулит этот ветер?..

Облачившись в костюм для верховой езды, я выгоняю из террасы велосипед. До ипподрома пешим ходом путь неблизкий, доехать оно всяко шустрее. Минус, что ночь и просёлочная дорога в полях едва видна. Но это не впервой, я, кажется, давно уже научился видеть в темноте не хуже кота. Мадам говорит, у меня недурно развиты органы чувств. Я, в целом, действительно, обладаю отменным зрением, остро ощущаю вкус, не менее остро ощущаю тактильно, и обоняние у меня не хуже, чем у парфюмера. Единственное, чего я напрочь лишён — слух. Но мадам однажды заикнулась, что дефект немоты не так уж и серьёзен. Замкнутый речевой центр. Я мог бы издавать звуки, пусть и, не слыша их, ориентируясь лишь по вибрациям, и всё же мог!.. но что-то пошло не так.

«Проблема не во плоти. Не совсем. Здесь», — заявила, некогда мадам, постукивая пальцем по виску. Возможно, не безосновательно.

Мой отец был владельцем судоходной компании. Некрупной. Порой дела шли в гору, порой в убыток до той степени, что приходилось закладывать мамино золото. Но компания способна была приносить прибыль. Нас всегда качало на волнах. Мама слыла до ужаса безропотной женщиной, слишком беспомощной, слишком нежной и хрупкой для этого мира. Она и, в самом деле, была, словно не от мира сего, нередко погружалась в беспросветную ипохондрию без всяких видимых на то причин. Или почти, без причин. Но, будучи в печали, или же в радости, она всегда была лёгкой, как мотылёк. Мама обладала покорным покладистым характером. Совершенно бесхребетная женщина, обречённая на заклание, как бедная овечка. Особой красоты в ней не было, но она выглядела очень юной. Мама была любовницей солнца. Маленькие конопушки осыпали её лицо. Медь в волосах струилась витым каскадом; карие большие глаза мерцали, будто она вот-вот расплачется. Её немного портила курносость, нос и впрямь вздёрнут был как пятачок, и всё же мама была симпатичной, располагающей, мягкой. Маленькая фея. Беззаботная и витающая в облаках. Да и признаться, умом она не блистала, была доверчивой и глупой. Ладно, что уж там, она была полной дурой! Чем, не стесняясь, пользовался мой отец. Его природа побаловала недурной наружностью. А Бог наградил гнилым нутром. Он слыл ужасным треплом, что врал напропалую, спорил до усрачки за свою ложь. И, будучи кошмарным бретером, не раз стрелялся на дуэлях за свой лживый язык. К тому же, отец прослыл тем ещё ловеласом, он наверняка трахнул всех куртизанок в округе, всех нагнул, обошёл все бордели и дома терпимости, он крутил не только со шлюхами, он побывал не под одной юбкой честной дамы... Я был совсем ещё сопляком, когда накрыл отца на кухне с дочерью кухарки... Ей и шестнадцать не стукнуло, но сиськи у неё уже в ту пору были как дыньки. Он так энергично объезжал девицу, нагнув на столе, что, казалось, у неё точно отлетит голова. И всё бы ничего, да только мне не удалось смыться незамеченным. Отец не распинался. Угроза поступила сразу же: «Ты ничего не видел. Если хоть кто-нибудь узнает, а особенно мать, я отрежу тебе язык, Себастьян. Ты понял меня? Я отрежу тебе язык, и ты никогда уже не сможешь произнести ни слова...»

Я молчал. Во всех смыслах. Никак и никому даже прозрачно не намекнул на то, чему стал невольным свидетелем. Нянечка исправно подкармливала меня байками, что когда-нибудь я обязательно заговорю, придёт лишь время, и я непременно буду говорить, как и все. Может, это и не было чушью. Откуда мне знать?.. Я просто наивно верил в эту мою первую огромную ложь. Просто ждал, когда придёт время. То, что отец был категоричен и жесток, я знал уже тогда. Он мог исполнить угрозу, я чувствовал это при одном только взгляде на него. Я боялся отца. Он был суров. Ненавидел меня — его величайший провал. Сокрушительное фиаско, обуза, повеса, выродок!.. РАЗОЧАРОВАНИЕ! И я вовсе не желал его злить.

Я не мог спокойно смотреть на мать. Сердце обливалось кровью. Отец был недостоин её, я понимал это всё сильнее, становясь старше. Как могла она выйти замуж за такого стервятника, спрашивал я себя не раз. Неужто она, как и все, была ослеплена? Я не знал. Вообще не понимал, за что она так самоотверженно любила его. Это было самопожертвованием.

Он же очень любил играть. Но не умел. Азарт проглатывал его полностью. Отец делал бешеные ставки, невзирая на то, что слыл полным профаном за карточным столом. Часто проматывал сбережения целыми экю! Но однажды ему улыбнулось сорвать огромный куш. Тот выигрыш в преферанс, ни много ни мало, в десять пистолей залатал все дыры в бюджете, дела тогда шли не очень. Мы вновь поймали волну. Но годы беспорядочного блуда аукнулись отцу к сорока. Очередная роза пронзила его шипом. Он подцепил сифилис. Это должно было случиться. Мне уже подходил седьмой год, и я прекрасно это понимал. Я понимал, что отцу конец. Шип терзал его около полугода, он прятался... Скрывался в потёмках поместья, как привидение. Я видел только тени скользящие во мраке ночи. Он стремительно разлагался, превращался в гниющий труп. Перед кончиной я видел его, когда пришла пора прощаться. Отец не вставал с постели уже месяц. Мать безутешно рыдала, Боже!.. она прямо бредила от горя! Испарина покрывала отца буквально всего, будто его окунули в чан с топлёным маслом. Огромные нарывы кровоточили вперемешку с гноем. Лицо... Его прекрасное чёртово лицо! Ого, подумал я тогда, как же Вас раздолбало, папаша! Я не узнал его сперва. Я видел мертвеца, какого-то чёрта ещё живого, шевелящего ртом, моргающего, но он был трупом, который забыли положить в гроб и закопать. Живая мумия.

Когда отец начал метаться, биться в конвульсиях, нянечка вывела меня из комнаты. Но я убежал на улицу, завернул за угол и вскарабкался на карниз. Я не мог этого пропустить, я хотел увидеть, как он сдохнет, я желал ему смерти!.. О, как страстно, как люто я этого хотел! Подсматривал в окно украдкой, как отец корчится в преддверии смерти. Очень близко. Просто смотрел на него, и с изумлением, не чувствовал ни стыда, ни горя, ни наслаждения — ничего. Отец не молил о прощении даже на одре. Он извергал изо рта море блевоты и портовых ругательств, но не раскаялся и так и издох.

Мать никак не могла справиться с утратой. Я был к ней предельно ласков, не отлипал от неё, и хотел, чтобы она забылась во мне! Чтобы мне досталась вся любовь, которую она прежде делила между нами. Но мать стала холодна ко мне. Она вообще ко всему стала безразлична. С ней что-то случилось, она, будто не представляла жизни без своего Луи! Чёрт бы его побрал! Я был в недоумении. Он вылил на неё столько дерьма, все знали, что он ни часу не был верен ей, все шептались за её спиной... Она терпела всё, всё сносила, всю скверну, гнус, холод... БЕЗОТВЕТНОСТЬ. Она словно не желала этого видеть. Она вообще никого больше не желала видеть! Даже меня. После смерти отца мать должна была перенять дела компании, но она не проявляла рвения ни к чему. Она увядала. Хоронила себя рядом со своим Луи. Хоронила заживо! Проклятье! Это было душераздирающе! Всё стремительно катилось к черту в ад... Поместье словно обветшало, опустело, стало памятником её скорби. Мемориалом. Я так тщился разбудить её! Я пытался! Всё делал, всё, что она так любила, все эти мелочи, трогающие её: полевые цветы, старания в счёте, чтении, я писал ей эти чёртовы маленькие письма, записки, — ими был усыпан весь треклятый дом! Но её сердце замёрзло. Наследство окостенело, компания была заморожена, висела на волоске от банкротства, и помощи ждать было неоткуда, по завещанию всё отошло нам с матерью. Отец не поддерживал связей со своими родственниками и не оставил им ни единого су. Позже я понял почему.

***

Бескрайнее чёрное море. Бесконечное море. Молодые колосья раскачиваются на ветру. Мёртвая ночь. Она вечная для меня. Всё длится и длится, ломаясь пополам на белую и чёрную.

Кручу педали, рассекая потёмки. Ветер в лицо. Свобода! Чёрт возьми, это только начало... Я загоняю Дария до отвала. Мне это буквально необходимо.

Виднеются огни, пара сторожевых фонарей. Я подъезжаю к воротам. Соскочив с велосипеда, звоню в небольшой чугунный колокол. Воздух мелко дрожит от вибраций. Смотрящий не очень торопится отворять. В щель между досок я вижу, как он уныло плетётся, тряся головой. В руке керосиновый фонарь. Он сдвигает ставню на уровне глаз и подносит фонарь, ослепляя меня. Чёрт, идиот! За кой светить прямо в лицо?

Закрыв окошко, он снимает ворота с засова, пропускает меня внутрь. Молчит, зная, что я не из болтливых. Провожает к стойлу Дария, освещая путь фонарём. Кони спят стоя, понурив головы. Их ноздри раздуваются и сужаются с каждым вздохом. Подёргиваются уши. Смотрящий прихрамывает на левую ногу. Ковыляет, протаскивая её по земле. Нога совсем не гнётся. Пару лет назад кобыла лягнула его в колено и раздробила чашечку. Мне кажется, ему недолго таскать за собой перебитую конечность. Абсцесс, так или иначе, отгрызёт её. Один, второй, третий, — и ногу ампутируют.

Смотрящий проливает свет фонаря на вороного красавца. Я уже чувствую безудержный ветер в волосах.

***

Забрав из дома «багаж», я мчусь на восток наперегонки с ветром, окольными путями, меж холмов. Тело в трёх холщовых мешках. Так удобнее. По частям. Густая ночь делает стрелки часов вязкими, а мысли уязвимыми. Я не замечаю хода времени в седле. Не думаю ни о чём, я беззаботен, беспечен, я сам становлюсь ветром. Сворачиваю в лес и ориентируюсь почти на ощупь. Сбавляю ход поводьями, Дарий плетётся рысью. Темень непроглядная, кроны, переплетаясь, спрятались от неба, даже звёзд не видно. Развилка. Налево. Я тяну поводья, прерывая ход Дария, и спрыгиваю по стремени с коня. Я вновь обретаю абсолютную концентрацию. Забираю мешки; тяжёлые, чёрт, но мне не привыкать, волочить груз. За деревьями болотистая топь, одна сплошная трясина. Нужно быть осторожным, предельно, один шаг не туда — и меня засосёт к тысяче трупов... Может, конечно, меньше. Но я сомневаюсь.

Обхожу тёмные стволы лиственниц. Из дупла торчит масленый факел. Зажигаю со второй спички. Падла, отсырели.

Вербовые заросли окружают болото. Выхожу к площадке по камням, всё внимание под ноги, только бы не оступиться, не соскользнуть. Мне начинает казаться, что мешки слишком лёгкие... Мой шаг замирает. Проклятье! Мне не кажется! Они легче! Когда я тащил девчонку в дом окольным путём по низине, за улицей, вес был внушительнее, гораздо!.. Что ещё за плуть?..

Ставлю мешки на камни. Достаю нож, припрятанный в голенище сапога. Вскрываю первый, освещаю факелом содержимое. Предплечья, кисти, плечи, бёдра, голень — приходится запустить руку в мешок и немного покопаться, — вот и вторая. Все конечности, в общем, на месте. Вскрываю второй тюк. Голова и... головешки. Маленькие брёвна из дровеника за домом! Ими мы топим камин в гостиной! У меня шок, я долго не могу шелохнуться, пусто пялясь на отрубленную голову. Волосы больше не золотятся, светлые локоны залиты кровью... Брёвна тоже... Да что ж за дерьмо?! Буквально разрываю третий мешок, но там вообще ничего, кроме головешек. Нет туловища! Его просто нет! Мадам не оставляет частей тел. Никогда. Всё сбрасывается в трясину! Все следы и останки! У меня тоже нет коллекции членов, заспиртованных в баночках! Но это не ошибка. И круг подозреваемых сужается до размера точки. Гизо. Вот же мразь...

Во мне вскипает адский котёл. Из ушей, уверен, валит пар... Со зла пинаю мешки, сбрасываю в топь. Всё рассыпается, валится вниз, в жижу; яма с дерьмом медленно облизывает пальцы, пожирает мясо, кости... И, сдаётся мне, схрон вот-вот пополнится вновь.

***

Дом дребезжит от вибраций. Мадам сидит в гостиной за роялем. Крышка открыта, на краю стоит бокал красного. Кагор, судя по оттенку. Священное вино. Кровь Христова. Мадам балуется символичностью.

Она сливается с чёрным глянцевым инструментом в одно целое. Абсолютное соитие, симбиоз. Всё пронизано трепещущими нитями, что немного умиротворяет, дрожь проникает сквозь поры, затрагивает каждую частицу, волнует каждую клеточку. Музыка искрится, будто игристое вино щиплет язык. Вдова поднимает на меня взор, её лицо такое расслабленное, будто она в сомнамбуле. Я узнаю, что играет мадам. «Лунная соната», да, никаких сомнений, именно этот лейтмотив запечатлён в бледных чертах Чёрной Вдовы.

Подхожу к роялю, и схватив бокал, осушаю до дна. Солёная медь... Вот дерьмо, я ошибся, это кровь. Есть у мадам такой заскок. Мерзко. Кровь, чёрт с ней, но она свежая, и я просто догадываюсь, чья она. Священное вино... Чёртова символичность!

— Крыса на борту, мадам, — осведомляю я, кривясь от привкуса крови во рту и желчи, подступающей к горлу.

Вдова замирает. Покрывается льдом, смотря мне прямо в глаза. Резко захлопывает крышку рояля. О, ля, ля!.. Мадам в ярости! Всем покинуть судно!

— Знаешь, как поступают с крысами, мой мальчик?

— Травят, — отвечаю я без промедлений. Вдова довольно кивает.

— Правильно. Но крысы не только грызут, гадят и всё портят. Они разносят заразу, — говорит она многозначительно; её глаза – озёра лавы. — Как же быть, Себастьян?

— Обеззаразить окрестность?..

Вновь одобрительный кивок. Пальцы впиваются в крышку рояля добела в костяшках. Напряжение в ней кричит: бойтесь гнева моего!..

— Умный мальчик. А я уничтожу источник.

Мадам встаёт из-за рояля, обходит меня кругом. Её плечи — стальные крылья смерти. Она прямая, как струнка, вся в напряжении, безумно зла, очень вспыльчива, но ожесточённая сеча, всегда происходит только в недрах, не касаясь поверхности.

— Как же так, Мадлен... — шепчут её губы: — После стольких лет.

Мадам так разочарована. Что же связывает её с Гизо?  Нить между ними ощутима сейчас как никогда. Норны уже наточили златые ножницы...

— Вам жаль. Она дорога Вам, мадам?

Чёрная Вдова долго молчит, сложив ладони, словно в молитве, у рта.

— Когда-то она заменила мне мать, — заявляет мадам и опускает взгляд, роняя руки. — Какая досада...

— Но Вы верите мне?.. — уточняю я, поражённый таким доверием. У меня ведь даже нет доказательств! Всё кануло в прожорливой пасти трясины! Даже деталей она не знает! Не знает, что произошло! И всё, что есть — только слова! Ветер! Пшик!

— О, мой птенчик, — смеётся мадам. — Ты совершенно не способен лгать. Совершенно. Ты столь чист на слове, столь честен, что меня временами тошнит от тебя!.. — её веселье сходит на нет, теперь только серьёзно. — Проследи, куда бегает эта крыса... Будь так любезен.

Хлопотно это... Но даже интересно. Самому любопытно. Да и чем чреваты такие манёвры, вопрос не последнего порядка. Я киваю, как солдат.

— Непременно, мадам.