1. Серп Смерти

Чёрная плотная ткань перед глазами.Чёрная плотная ткань позади.— инсталляция всей моей коротенькой никчёмной жизни.

Пока что никчёмной. И, я надеюсь, продолжительной. Но время ещё не пришло, и всё это — вся моя подноготная, весь мой путь и моя личность, — лишь пустое чёрное полотно. Я с трудом понимаю, что происходит прямо здесь и сейчас, и не имею вообще ни малейшего представления, что ждёт меня впереди. И, тем не менее, я не хочу назад.

Я не буду оборачиваться. Чёрта с два. Надо посчитать от ста до единицы, представляя труп, препарированный до такой степени, что невозможно распознать пол.

Закрываю глаза. Представляю труп побезобразнее. Получается даже лучше, чем хотелось. Склизкий гадкий мертвец — утопленник, но изуродованный, разбухший, посиневший до черноты, отвратительный, как гомункул. Стояк в штанах даже не думает сдавать позиции, будь он не ладен. Бесполезно. Она не могла, не знаю... прикрыть её чем-то? Хоть фиговым листком! Старая перечница. Она же знает. Чёрт, не впервые же. Как назло. Ей как будто нравится меня изводить. Вот что у неё на уме?! Сраный бордель, в её башке натуральный сраный бордель!

Открываю глаза. Пусто смотрю на чёрную ткань, что завешивает небольшое окошко в подвале. Она кажется бурой. Практически ржавой в свете свечей. Словно пропитанной кровью, засохшей, окровавленной тряпкой, которой драили плаху после казни. Тёплое, приглушённое освещение трепещет от танца огней по фитилям увесистых восковых столбцов, выстроенных на каменном полу по углам. Можно было бы использовать керосиновые лампы. Так было бы куда удобнее. Но нет же, чёрт, в подвале мадам любит свечи! Ей нравится гнетущая атмосфера и масленичный еле уловимый запах. Меня порой нервируют её щепетильные дурацкие пристрастия. Но лучше, чтоб всё было по её, чтобы мадам всё нравилось. Так безопаснее. Вывести её из себя нелёгкая задача, конечно, но если подобное случится, я рискую попасть под горячую руку. Я к этому не стремлюсь, и всегда предпочитал жить с ней в мире и согласии. Любой бы предпочёл на моём месте. Впрочем, любой в своём уме предпочёл бы оказаться как можно дальше от неё. Я, наверное, такой же, как те блаженные выродки в университете. Помню, не так давно мадам брала меня с собой на пару показательных опытов. Мы были как тени под покровом вечера, в плащах, с покрытыми капюшонами, головами. Я всё ждал, когда же она откроет лицо, проявит своё присутствие. Но когда мадам сняла капюшон в аудитории, этого не произошло, — никто так и не наградил её вниманием. Хотя женщина в храме науки явление такое же редкое, как полное солнечное затмение. То был один из её секретов, такой же, как у артистов театра. И заключался он в том, что её видят лишь тогда, когда она хочет быть увиденной.

На город опускаются сумерки. Наверняка уже зажгли фонари. И в тёмных щелях города закопошились паразиты. Разномастные отбросы: жульё, бродяги и шлюхи. Они как тараканы. Или клопы. Или и то, и другое. Гибриды. Паразиты-гибриды — чума восемнадцатого столетия. Всё время прячутся в темноте, спасаются от взглядов и камней. Переносят заразу, воруют с чужих столов и мешают спокойно спать. В своё время я мог бы пополнить их строй. Однако эта участь обошла меня стороной. И не смотря на всю эту гниль и скверну, зреющую гнойником на теле земель в потёмках, сколько себя помню, меня пленял вечер, пьянила ночь. Кажется, стоит свету столкнуться с темнотой, как я становлюсь смелее, сильнее... могущественнее. Тьма вновь победит, и я хочу увидеть этот миг триумфа, потому поддаюсь навязчивому желанию выглянуть в окно и приподнимаю чёрную шторку. Ни черта не видать сквозь запотевшее стекло. Только размытые, унылые силуэты в вечерней мгле; очертания света из окон и огнива фонарей. Касаюсь ладонью влажного стекла. Оно мелко дребезжит. По узкой улочке лениво колесит бричка. Лошадь прихрамывает на первое копыто. Больные ноги у кобылы — приговор. Она давно уже еле-еле ковыляет, и стоило бы прирезать шваль, чтоб не мучалась. Но жадный до выручки и сидра извозчик — слишком упрямый урод. И отпустит вожжи, только когда горемычная кобыла свалится замертво прямо на грязной мостовой. Вот и гадай, кто из них на деле шваль — старая кобыла или старый ублюдок. В такие моменты предельно понимаю мадам. Люди — жестокие твари.

Смахиваю ладонью конденсат, и в руку тотчас же прилетает булавка. Шельма! Обязательно метать в меня иголки, как дикобраз? Я — не швейная подушка, чёрт её дери! Нет, ну иголку в руку... Ну, что за дерьмо?..

Благо лишь на полдюйма проникла под кожу. Вытаскивая булавку, игнорирую лёгкую колкую боль. Из-под кожи струится тёмная кровь. Проклятье! В вену попала. У мадам зоркий глаз, чтоб его бельмом накрыло...

Ныряю в карман брюк, достаю платок и оборачиваю им ладонь, перетягивая кровоточащий прокол. Слегка обернувшись, сталкиваюсь с ледяным бесстрастным взором. Мадам умеет прояснять ситуацию одним только взглядом. Я, тем временем, тоже не конченый жокрис в разговорах глазами, и вряд ли для неё осталось секретом, всё то, что я об этом думаю, и о ней в том числе. Порой мадам раздражает настолько, что хочется, чтоб она поскорее сдохла.

Её кропотливое дело почти завершено, осталась пара штрихов. Не слезая с ящиков под окном, я наблюдаю за каждым её движением вокруг железной дуги.

Мадам худая и высокая, как длинная жердь, потому ей приходится то и дело пригибаться и присаживаться, протягивая нити через плоть. Пронизанное сотнями нитей девичье тело, молочное, девственное, стройное, распято на железной трубе, согнутой полукругом, как серп луны. Мадам зовёт это устройство, «Серп Смерти». Полагаю, ей чертовски льстит жирный намёк, на владельца этой «косы» в её лице. Как бы маниакально она не пряталась за вуалью нелюдимого затворника от целого мира, она тщеславна, как сам Люцифер.

Иссиня-чёрные волосы всегда до тошнотворного идеально уложены в причёску. Чистое лицо с лёгкими мимическими морщинками затенено. Большие золотисто-карие глаза отражают пляс пламени свечей; будто факелы преисподней горят на дне этих глаз — в самой бездне. Тонкие губы и брови недвижимы, она сконцентрирована и напряжена. Ни пылинки на платье, ни единой капельки крови на руках. И сотни легионов демонов в голове.

В очередной раз она прокалывает юную кожу испытуемой длинной, тонкой, как леска, иглой, наподобие спицы. Металл, с виду совсем прозрачный, пронзает плоть, проходя запястье насквозь. Медленно она протягивает нить. Слишком медленно. Слишком отточено. Ровно, будто ткацкий станок. Тянет и тянет. Как мои нервы. Вытягивает лунные лучи из светлой гипсовой плоти, как из пенной воды — судно на верфь бурлаки. Тянет и тянет. Господи!.. чёрт!.. Почему это так бесит? Она с ума меня сведёт, бестия! Я чересчур на взводе. Чересчур. Нужно успокоиться. Перевести дыхание. И отключиться от назойливых, как докучные мошки, мелочей. Нити тянутся, как время в последний миг жизни. Мадам сама ткёт эти нити на веретене, они невероятно прочны, невзирая на всю внешнюю хрупкость. Белая тончайшая паутина стремительно окрашивается в алый. Продев нить в кольцо на дуге, мадам прочно завязывает узел. Достав из корсажа стилет, аккуратно обрезает излишки нити и отступает, колыхая влажный воздух полами платья из чёрного льна. Иногда я хочу услышать шорох юбки и стук набоек, но тщетно. Она двигается беззвучнее кошки. Идиот. Как будто может быть по-другому.

В костлявых пальцах одной руки, лишь едва заметно тронутых возрастом, она крутит спицу. Ловко перекручивает тончайшую иглу между костяшками. В другой таким же манером – стилет. Между стареющими, тощими пальцами, но чересчур холёными, оттого, будто запершими в жилах молодость. Слишком ловко и играючи для дамы. Никому и никогда не стоит обманываться. Я знаю, на что способны эти руки. Знаю, что, там, под аристократично-бледной кожей, по голубым венам течёт дьявол.

Мадам любуется парализованным телом, как произведением искусства. Светлая кожа распятой, будто присыпанная тальком, кровоточит в местах проколов, но нити вбирают в себя живое вино. Пшеничные волосы, ниспадая на плечи, лишь слегка застилают упругую грудь. Округлые бёдра, тёмный, манящий треугольник, ровные ноги, скрещённые в лодыжках и обвязанные бечёвкой. Мадам стоило повременить с опытом... И вообще ей полезно временами задумываться не только о себе. Это, чёрт возьми, эгоистично! Да! Эгоистично и... Кто бы только знал, как всё стало сложно для меня в последние годы отрочества. Мне, в конце концов, не сраные шесть! Можно же понять, что я — не евнух!..

Отвлекая себя, я гадаю, что она почувствует, когда придёт в сознание? Окунётся ли в дикую агонию, или же ощутит только лёгкий зуд от нитей, будто копошение червей под кожей. Любая из крайностей равновероятна. Всё зависит от того, чего желает добиться мадам. То, что не неизвестно даже мне.

На лице женщины играет восхищение. На обнажённую девичью плоть, пронзённую насквозь сотни раз, она смотрит благоговейно, как мать на собственное дитя. Подойдя, мадам аккуратно убирает волосы от лица распятой. Ей приходится немного присесть, чтобы поравняться с девичьим ликом. Спица и стилет застывают в костлявых пальцах, вмиг становясь некой геральдикой господства, когда глаза девушки медленно открываются. Туманный взгляд почти недвижим, эфемерен, как туман в призрачном лесу. Она не двигается, безвольной марионеткой вися на нитях, только носочками касается каменного пола.

Я полностью сконцентрирован, ожидая, что своды подвала вот-вот заполнятся густой вибрацией от крика. Но тишина и холодный сырой воздух, — всё, чем заполнены мрачные стены.

Цепко впившись взором в кукольные глаза цвета голубики, мадам прекращает дышать. Её взгляд блуждает в мутных очах, мечется в поисках ответа на вопрос, известный только ей одной. Мне всегда было интересно, что она ищет, когда вот так вот впивается взглядом глаза в глаза, что страждет познать? Этот ритуал неизменен. Наверное, он и является авторским почерком — транценденциальным автографом жрицы смерти. В широком смысле она не серийная убийца, ибо никогда не оставляет знаков, никаких связующих — звенья в этой цепи не имеют стыков, словно отлиты целиком и чудесным образом сцеплены меж собой. Или же цепь всегда была цельной, будто такой и зародилась в её голове. Люди исчезают, трупы не находят, и никто даже краем уха не слышал о Чёрной Вдове. Её просто никогда и не было. Это я когда-то прозвал её так. Сперва за вечный траур в нарядах и длинные тонкие, как паучьи лапки, пальцы. Много позже за её историю. Она и впрямь оказалась вдовой, в самом высоком из смыслов.

Жертва оставалась парализованной. Видимо, нервные окончания пострадали в нужном алгоритме. Девушка не в силах и пальцем пошевелить. Мадам в два коротких взгляда намекает мне спуститься с ящиков и вооружиться стилетом. Хочет проверить, испытывает ли подопытная боль? Возможно. Предпринимаю контрольную попытку отыскать в распятом образе хоть что-то охлаждающее, страшное, мерзкое. Но признаю поражение, будучи совершенно неготовым просто взять и слезть со своего насеста. Я, в общем-то, неспроста туда забрался. С головой мадам, определённо, не всё в порядке, она нехило повредилась умом, это ясно, как днём с огнём. Но и я не далеко от неё ушёл. Как можно быть нормальным, если мир, в котором ты живёшь, спятил, а ты и не заметил? Не понял в своё время, что это отклонение от нормы. Мой мир таков, каков он есть, он привычен для меня, нормален, обыден. Мой мир, как болезнь для миллионов. Мой мир — ошибка Бога. А я — элемент этой чудовищной инсинуации. И вид голого женского тела, будь оно хоть трижды распято, неминуемо приводит к эрекции. Это, в принципе, служит мощным возбудителем — плоть, боль и смерть. Кажется, я, в самом деле, неслабо свихнулся.

И, сдаётся мне, мадам прекрасно понимает, в чём причина моего межевания. Не впервые, собственно.

Раздражённо закатив глаза в потолок, она теряет ко мне всякий интерес. Уверен, это полная брехня. Ей нравится эта экзекуция. Нравится меня доводить, чёрт знает, чего добиваясь. В любом случае, она довольна. Вроде бы. Осточертели уже попытки вскрыть её черепушку. В жопу её со своими играми! Я ловлю себя на том, что сжимаю край ящика. Напряжён до дрожи. Кренюсь вперёд. Как зверь. Угрожающе. Готовый наброситься и разорвать в клочья. Ярость пульсирует в крови. Боже милостивый... Нервы шалят. Нервы ни к чёрту. Клятые нервы! Силком принуждаю себя успокоиться, дышать ровно, глубоко, ослабить хватку. Проще заставить, вгрызшегося в глотку, питбуля, разжать пасть. Но я это делаю. Прячу незримый оскал.

Мадам устремляет свой студёный взор в беспамятные глаза светловолосой. Я лишь замечаю, как дёргается уголок тонких губ Чёрной Вдовы, выдавая презрение, и в следующее мгновение она уже вонзает спицу в глаз жертвы. Под углом. Мгновенная смерть.

Хочу прочувствовать каждую грань момента. Но не чувствую ничего. Ни огорчения, ни страха. Пустота. Чёрное полотно. Флаг моего малодушия — духовная нищета.

На судне Харона, вновь прибыло, а мадам, судя по суровому взгляду и шлейфу разочарования, кружащему вокруг неё, очевидно, так и не отыскала желаемое.

Мне наплевать.

Как я оказался здесь, на этой переправе на тот свет? Я попался в её сети. Или же решение спереть ребёнка пришло ей спонтанно — одному чёрту известно. Как бы там ни было, я оказался здесь, не на правах гостя, я был одной из жертв. Но мадам передумала. Отвязала меня от чугунной петли в стене этого самого подвала и сказала, что я могу остаться. Я сбежал. Думаю, она более чем подозревала, что я сделаю ноги, иначе и быть не могло, мадам  всегда знает всё на три шага вперёд. Сперва я, заблудившись, чуть было не подох в каком-то смрадном переулке от рук бродяг, затем едва не отдал Богу душу с голоду, пока прятался в тёмных углах, чердаках и подвалах. А к зиме и вовсе загремел в работный дом. Я пытался донести до них, кто я! Всеми путями. При каждой возможности, писал своё чёртово имя и название церкви, при которой приют слыл моим домом. Я — Себастьян де'Роа, воспитанник приюта святого Иосифа. Себастьян де'Роа — воспитанник приюта святого Иосифа. Себастьян де'Роа...

Круг, почерком отчаяния, был замкнутым. Возможно, моё имя было бы услышано, не будь я тугоух.

Мадам выкупила меня спустя декаду. Зачем? Она не любила болтовни. Я глухонемой. Она не переносила безграмотных. Я умел читать и писать. Мадам не желала гласности. Я умел хранить тайны.

Я мог бы уйти, ибо давно уже свободен. Не заложник и не раб. Даже не слуга, и не помощник. Я — ученик. Подмастерье. И мадам не готовит компаньона, отнюдь, она готовит приемника. Наследника. Я разгадал её план. Почти. Вдове не всегда будет немного за сорок, а мне не всегда шестнадцать. Я мог бы бежать, но куда? Да и зачем? Я в безопасности. Давно забыл, что такое голод. Я — вершина пищевой цепочки: сыт и просвещён. Может, лет пять тому назад я ещё подумывал удрать, но время изменило полярность целей. Мысли изменили ход, и я пришёл к выводу, что глупо кусать руку, которая тебя кормит. Вдова не бессмертная, она умрёт, оставляя мне тем самым нехилое наследство и спокойную жизнь. Возможно. Нет, то, что у мадам припрятано внушительное состояние в закромах, я не сомневаюсь. Остальное лишь вопрос времени. Да и в некотором смысле ничего и не изменилось для меня. Раньше я хранил тайны своей семьи. Затем грязные секреты приюта. Ныне храню тайны больше половины смертей на юге Франты, в округе Скитья. В иное время, мне кажется, мадам – ведьма и в сговоре с нечистой силой, ибо невозможно столько лет оставаться в тени, учиняя все эти чудовищные эксперименты и убийства. Но ей это удаётся. Чёрная Вдова не ищет славы, но в поисках нечто иного. Чего именно? Список бесконечен. Когда-нибудь круг догадок сузится до сокровенного. Когда-нибудь мне непременно откроется её путь. Вдова хочет, чтобы я ступил на него, как только смерть подберёт её с обочины дороги к двери дьявола. Но не знает, чего хочу я. Да я и сам не знаю. Может, чтобы ученик превзошёл учителя. А может, чтобы она просто поскорее сдохла.