Глава 1. Периферия

Школьный двор гудел, как огромный, нестройный оркестр в середине репетиции. Стояла середина перемены – апогей ежедневного социального шторма. Звонкий смех переплетался с обрывками громких споров, ритмичный стук мяча о кирпичную стену смешивался с фоновым шумом десятков голосов, неразличимых по отдельности. В воздухе витал запах разогретого асфальта, цветущих где-то рядом кустов и сладковатый аромат дешевых вейпов, доносившийся от групп старшеклассников у забора.Алеон находился в эпицентре этого хаоса, но ощущал себя словно в другом измерении. Он сидел на самой краю старой, пошарпанной скамейки под раскидистым кленом, который, казалось, был единственным невозмутимым свидетелем всех школьных драм и комедий последних десятилетий. Это был его негласный уголок – место, куда редко кто направлялся без особой цели, что идеально устраивало Алеона.На коленях лежал открытый скетчбук, его верный спутник. Мягкий карандаш легко шуршал по слегка шероховатой бумаге, оставляя за собой тонкие, уверенные линии. В его альбоме рождались не просто рисунки, а целые миры, параллельные той реальности, что бурлила вокруг. Острые грани футуристических доспехов переходили в текучие контуры крыльев невиданных существ, мрачные силуэты городов, словно вырезанных из тени, сменялись лицами персонажей с глазами, полными невысказанных историй и эмоций, куда более глубоких, чем те, что он видел на лицах одноклассников.Он был полностью поглощен процессом, сосредоточен, едва регистрируя окружающий шум. Иногда поднимал взгляд, чтобы посмотреть на проходящих мимо людей – не с тоской или завистью, а с тихим, анализирующим любопытством. Школьники группами проходили мимо скамейки, смеясь, переговариваясь, иногда почти задевая его, но ни один взгляд не задерживался на нем дольше мгновения. Разговоры велись так, будто он был частью ландшафта, невидимым объектом, вроде той же скамейки или урны неподалеку. Его не дразнили, не толкали – просто игнорировали. Это была не активная травля, а пассивное, полное исключение из социального поля.("О, вот они, в своей естественной среде обитания", – пронеслось в голове с легкой, привычной долей сарказма). Алеон не страдал от этого игнора. Это стало его нормальным состоянием, зоной отчуждения, в которой, как ни парадоксально, он обрел своеобразный комфорт. Ему не нужно было подбирать слова, притворяться, соответствовать чьим-то ожиданиям. Он был самим собой в этом маленьком пузыре одиночества.("Пусть варятся в своем социальном котле с его нелепыми правилами", – думал он, выводя резкую линию, означающую коготь монстра). В его скетчбуке было больше настоящей жизни, больше искренних битв и ярких чувств, чем во всей этой натужной суете. Там герои, даже самые мрачные, имели четкую цель и место. В его реальной жизни цели были размыты, а место – на периферии.Он вздохнул, чуть ослабив хватку на карандаше. Пальцы немного болели от напряжения, кончики были измазаны графитом. Его мир был здесь, на листах бумаги, в линиях, которые он создавал, и в историях, которые он проживал через экран. И этот мир, пусть и выдуманный, был понятнее, честнее и куда менее утомителен, чем тот, что гудел вокруг. Он привык быть тихим островком. И пока что это его устраивало.