Глава 12

12 глава.

Иллеана Эванс.

Когда я наконец очнулась от своего парализованного состояния (вызванного ужасным открытием в кабинке туалета, разумеется), кто-то уже успел украсть у меня Иствуда.

Странно.

Еще несколько минут назад он шел со мной до поста охраны, иногда придерживая за локоть в те моменты, когда мое тело вновь удумывало терять равновесие. Или же просто застревать посреди коридора, придавленное тяжелым вопросом «почему?». И даже когда получившие оповещение о нашей страшной находке охранники умчались разбираться со всем этим страшным делом, Иствуд был где-то рядом со мной. И молча, мрачно наблюдал, как я копаюсь в своей сумочке дрожащими ладонями — в поисках успокоительного.

А сейчас его нет.

Странно.

Минут через пять поисков мне посчастливилось столкнуться с одним из представителей службы безопасности, который был в курсе произошедшего. Он совершенно точно сказал мне, что Иствуд зачем-то понадобился Гамлету. Другой охранник, находящийся как раз у дверей кабинета нашего достопочтенного нового главврача, оповестил меня, что Гамлет решил выяснить, а не причастен ли случаем Маркус к самоубийству Хью.

Мои лицевые мышцы скривились в совершеннейшем недоумении. Что за...

Я без лишних церемоний и стука вошла в кабинет Гамлета (предварительно, конечно, умаслив охранника нежной улыбкой «мне ну очень надо»).

-... Хью был очень чувствительным и восприимчивым человеком, мистер Иствуд, — долетел до меня обрывок фразы, до этого предназначавшийся лишь большому человеку, сидящему напротив Гамлета.

— На черта мне он сдался, чувствительный ваш? — не замечая моего присутствия за своей спиной, Иствуд откинулся на спинку стула, всем своим небрежным и вальяжным положением демонстрируя несерьезное отношение к главврачу.

И только после того, как глаза Бэйкера метнулись в мою сторону, молодой человек, повернув голову, заметил меня.

Гамлет, вероятно, хотел мне что-то сказать — рот его нелепо раскрылся. Но и тут же захлопнулся обратно. Вероятно, общение с Маркусом для него сейчас было в приоритете.

— Любая медсестра скажет, что вы беспричинно жестоки. И вам не нужны веские обоснования, чтобы сделать плохо другому человеку, — с чувством и расстановкой проговорил он, не выходя из своего извечного амплуа трагического персонажа.

— А вам, похоже, не нужны веские обоснования, чтобы обвинять другого человека в уголовной статье, — склонив голову набок, лениво отозвался Маркус со скучающим видом.

— Вам нужны обоснования? — вздернул белесые бровки Гамлет. — Хорошо. Тогда позвольте поинтересоваться, что же вы делали во время концерта в уборной?

Даже стоя несколько поодаль от всей этой сцены, я смогла услышать, как шумно выдохнул Иствуд, запрокинув голову — это был выдох небывалого раздражения, направленный в потолок. Губы же молодого человека шевельнулись в беззвучном ругательстве, так метко характеризующем Гамлета, что я бы и в жизни не подумала с ним спорить.

— Бумажных журавликов складывал, — заледеневшим, бесцветным тоном ответил Иствуд, вновь опустив взгляд на главврача. — А вы что в сортире делаете? С маракасами танцуете?

— Ваш сарказм неуместен, мистер Иствуд, — приняв вид серьезнейшего психоаналитика, Бэйкер сложил руки в замок. — Давайте не будем забывать, на какие уступки пошел доктор Лонг (пусть земля ему будет пухом!), чтобы вы оказались в этом месте, а не в каком-либо ином, — сверкнул он многозначным взглядом «если ты понимаешь, о чем я». — В ваших интересах не создавать нам лишних проблем, мистер Иствуд. В противном случае... Очень неловкая ситуация выйдет, если вдруг общественность узнает, какие интересные бумажки покупает господин сенатор. Думаю, вы тут же окажетесь там, где и должны были оказаться, мистер Иствуд, — выжал он из себя ласковую улыбочку — точно педофил, увидевший миловидного мальчика, честное слово. — Но если вы все же готовы, так скажем... сотрудничать с новым руководством, то мы что-нибудь придумаем.

Ах, так вот оно что! А я-то думала, с чего это все гамлетовские претензии настолько притянуты за уши? Просто он чувствует себя жутко обделенным, не получая всех тех бонусов, что получал занимавший эту должность ранее Лонг.

Достойный преемник, что сказать! В скором времени, вероятно, начнет и медсестер домогаться.

И его вообще не смущает, что я здесь стою?

Странно только, что Иствуд до сих пор выглядел весьма спокойным, будто бы ему было совсем неинтересно находиться в сложившейся ситуации. А ведь редкий человек сохраняет такую удивительную невозмутимость, когда в его кошелек настолько беззастенчиво лезут.

— А вы с тем и разговаривайте, кто бумажки покупал, — покачивая коленом из стороны в сторону, словно от крайней скуки, безразлично ответил Маркус. — Мне, если честно, плевать и на господина сенатора, и на то, где зад просиживать.

Гамлет опустил уголки губ и выгнул брови, словно бы говоря «что ж, это твой выбор...»

— И все-таки мне интересно, чем же вам так насолил безобидный заключенный? Почему вы толкнули его на такой ужасный поступок? — он медленно и невероятно раздражающе постукивал кончиком ручки по стеклянной поверхности стола.

И, черт возьми, какой же дерьмовый из него шантажер! Определился бы уже, что на Иствуда хочет повесить — то ли его прошлые и уже забытые заслуги, то ли придуманное три минуты назад доведение до самоубийства.

— В задницу идите, доктор, — Маркуса, судя по его застывшим не в самом естественном положении ладоням, возвращение к первоначальным обвинением немало раздражило. — Мы оба знаем, что я не трогал этого вашего... — Иствуд чуть нахмурился, вероятно, напрягая память с целью вспомнить имя удавленника. — Стью, — родил его мозг неверную догадку, в конце концов.

— И ведь как прискорбно для вас получилось: совершенно никто не может подтвердить, что вы складывали журавликов в уборной, а не присутствовали там с какими-либо иными целями... — Гамлет с наигранным сочувствием покачал головой, продолжая гнуть свою линию.

Ох...

Хватит с меня этого цирка.

— Я могу подтвердить слова Маркуса, — я, наконец, обозначила свое присутствие в комнате более явно и, подойдя к столу Гамлета, оказалась рядом с сидящим Иствудом. — Он только нашел труп.

Лицо Бэйкера расцвело неприятнейшим удивлением: будто бы я тот еще Брут, а он ни много ни мало — Цезарь. Просто сама чистота и невинность, честное слово.

Можно подумать, он и не подозревал, что я его не перевариваю.

Иствуд же не выказал совершенно никаких эмоций — разве что короткая и еле заметная усмешка коснулась его губ.

— И как же вы подтвердите это, мэм? — сделал Гамлет ударение на обращении, словно бы желал подчеркнуть, что в его глазах теперь я и не коллега ему, а просто некая эксцентричная дамочка с улицы.

— Мы обнаружили тело вместе, — выпалила я, пытаясь в экстренном порядке придумать, как так могло выйти, что Маркус находился в моей компании, когда увидел труп в первый раз.

— М-да? — Гамлет прищурил свои лукавые глазки. — И что же вы делали в мужской уборной? Вместе?

Я несколько замялась, пытаясь сложить в своей голове убедительную версию произошедшего.

Но Иствуду, вероятно, такая версия придумалась быстрее: боковым зрением я увидела, что он позволил себе просто в крайней степени возмутительный жест. С участием ритмично двигающейся руки, открытого рта и выталкивающего щеку изнутри языка.

Я совершенно машинально звонко шлепнула Иствуда по плечу — словно бы хотела убить комара на нем.

Я же пытаюсь его выгородить! Зачем все эти сальные шуточки?

— Мы просто разговаривали, — кисло обронила я, понимая, что даже версия Маркуса гораздо более убедительна. — Делились впечатлениями о концерте, размышляли о боге, его любви и... так далее по списку, — я послала в сторону Иствуда взгляд печального ламантина, подразумевая нечто вроде «поддержи меня, придурок!»

— Аллилуйя, — вяло отозвался тот, не менее вяло дернув кулаком в жесте «так держать». — Мы просто не смогли усидеть в зале. Так спешили... поделиться друг с другом своими впечатлениями, — он покачал головой, чувственно зажмурившись — этакое гротескное изображение наших сегодняшних протестантских гостей.

Я тихонько пнула его ногу носком туфли, намекая попридержать свой сарказм и паясничать поменьше.

— Словом, у мистера Иствуда есть свидетель в моем лице. Если свидетели вдруг понадобятся, — рот мой сложился в едкую улыбочку.

***

Таким образом, уже спустя несколько секунд мы с Иствудом оказались за пределами кабинета Гамлета. Глубокоуважаемый главный врач даже не стал особо препятствовать нашему уходу. Возможно, он и попытается высосать из Марка деньги снова, но это будет как-нибудь потом. Когда рядом не будет «свидетелей».

Что удивительно, с первого этажа до сих пор доносилась музыка — шоу, по завещанию Фредди Меркьюри, продолжалось.

Мне, к слову, казалось, что прошла уже целая вечность с того момента, как я покинула актовый зал. А между тем, прошло всего что-то около получаса.

Столь насыщенные полчаса, в течение которых я успела увидеть труп одного из любимых пациентов и вступить в какой-то странный заговорщицкий тандем с Маркусом Иствудом.

И теперь наш тандем неспешно двинулся вдоль опустелого коридора. Основная концентрация людей сейчас была в актовом зале, поэтому коридоры утопали в тишине. Звуки наших с Маркусом шагов отскакивали от твердых стен и потолков гулким эхо — настолько звучным, что порой мне казалось, будто кто-то идет вслед за нами. Тусклые флуоресцентные лампы потрескивали с тихим шипением над нашими головами.

На этот раз тишина не была мне приятна — слишком громкими казались в этой тишине собственные мысли. Мысли, которые мне не хотелось слышать.

«Почему он убил себя? Почему именно он?»

Хотелось говорить что-нибудь, чтобы заглушить внутренний голос, но и говорить было неловко.

Такая вот немая прогулка у нас с Иствудом получалась.

— Беседы об Иисусе? Серьезно? — разрезал, наконец, тишину хрипловатый голос моего попутчика — словно бы он услышал мои мысленные призывы.

Я перевела расфокусированный взгляд с плитки под моими ногами на Маркуса — он, вытащивший из кармана штанов пачку сигарет, протянул ее, открытую, мне.

— Оральный секс? Серьезно? — передразнила его я, выуживая из помятой пачки одну желанную палочку.

Иствуд, качнув головой, только усмехнулся, и, зажав в губах свою сигарету, поднес горящую зажигалку к кончику моей.

Когда мы оба впустили в свои легкие спасительные клубы дыма и уютно обосновались в узком и затемненном коридорчике, тишина перестала быть такой давящей. Сигареты Марка были несколько крепки на мой вкус, но в данную минуту такая крепость была просто идеальной.

Отчего-то мне было настолько плевать на то, что кто-нибудь может застать меня и Иствуда за раскуриванием наших легких успокоительных в том месте, где курение, собственно, запрещено... Я, уткнувшись спиной в стену и обнимая себя одной рукой, буравила задумчивым взглядом пол — Маркус же, устроившись у противоположной стенки, буравил отрешенным взглядом меня.

Целительный никотин потихоньку расслаблял нервы, и уже вскоре мои мысли с неких философских высот спустились к вещам более приземленным. Зрение словно бы прояснилось, и я ощупала взглядом окружающую меня действительность.

Иствуда в первую очередь.

Его глаза, туманные, остекленевшие, до сих пор были направлены куда-то в область моего рта. Грудь его мерно, заметно вздымалась — дыхание было учащенным и тяжелым. Марк был настолько погружен в какие-то свои мысли, что совершенно не отреагировал на то, что я теперь тоже в упор смотрю на него; совершенно забыл о том, что с кончика его сигареты свисает грустная колбаска пепла, грозящая сорваться с места и прожечь ему дыру на одежде.

— Марк, у вас... пепел, — неловко дернула я своей сигаретой, указывая на опасность микро-ожога.

Иствуду понадобилась пара секунд, чтобы, отвиснув, слегка дернуть бровью и недоуменно переспросить у меня одними губами: «чего?»

Я вновь кивнула на его сигарету — и только после этого Марк, ожив окончательно, стряхнул пепел на пол.

Я послала ему секундную унылую улыбку и, затянувшись, опять отправила взгляд гулять по полу.

Прошло несколько мгновений, прежде чем голос Иствуда с еле заметными нотками сарказма коснулся моих ушей:

— Хотите поговорить об этом? — озвучил он самое пошлое клише — ту фразу, которой психологи начинают разговор во всех фильмах.

— Хочу ударить вас, — подняла я на стоящего рядом хмурый взгляд, стряхивая пепел с сигареты.

— Бывает, — отозвался он с безразличным выражением лица. Но хотя бы не пустился во второй круг сарказма.

И на этом моменте отчего-то мне вспомнились свои недавнишние мысли.

«Честное слово, я скорее поймаю первого заключенного этого места и выложу ему все, что наболело...»

Он ведь сам предложил, верно? И неважно, сколько иронии было в его предложении. Так что пусть теперь поддерживает «разговор».

— Мне кажется, в этом есть моя вина, — мой голос был настолько тих, что я даже не была уверена, сказала ли я что-нибудь на самом деле.

Но судя по тому, как живо метнулся слегка заинтересованный взгляд Иствуда с пола на мое лицо, что-то я все-таки сказала.

— Во время последних наших с ним встреч Хью проявлял беспокойство по каким-то невнятным поводам, жаловался на что-то совсем уж... странное, — едва различимый огонек интереса в глазах Маркуса придал мне уверенности говорить дальше. — Может, мне следовало придать больше внимания его словам? Понять, что его состояние приближается к критическому, и забить тревогу? У него были очень серьезные психические проблемы, мерещились какие-то странные существа, но... Черт возьми, он был хорошим человеком, — мои брови дрогнули, как и пальцы — оранжевая искорка сорвалась с кончика моей сигареты и угасла уже в коротком полете до пола. — Копаясь в истории его болезни, я была более чем уверена, что Хью просто... выбрали в качестве козла отпущения, свалили на него чужое преступление. А он был настолько беспомощен, спутан собственными мыслями, что... — почувствовав неприятные иголочки в уголках глаз, я поспешила сделать новую затяжку.

Иствуд смотрел на меня неотрывно. Сложная палитра чувств отражалась в его глазах.

— Доктор... Эванс, — Марк погасил окурок о стену и принял более собранное положение — мои глаза осторожно поднялись на него. — Ему теперь глубоко безразлично, кто и что на него свалил. А вам еще пригодятся ваши нервные клетки, — пробежался он быстрым взглядом по всей длине моего тела и вновь остановился на глазах.

Иствуд, конечно, безмерно прав в своей жестокой категоричности, но разве человеческие чувства когда-нибудь внимали разумным доводам? Поэтому я и продолжила свои самоистязания:

— Просто мне казалось, что наши с Хью беседы, они... действительно ему помогают. Хотя бы потому, что он знает, что кто-то хорошо к нему относится, понимает его, — последовав примеру Марка, я потушила сигарету и обвила свое туловище уже обеими руками. — Желает ему добра, понимаете?

Мой слушатель выдержал некоторую паузу, словно бы собираясь с мыслями.

— У меня вопрос, — в итоге свел он брови и напряг уголки губ, словно речь дальше должна пойти об очень серьезных вещах. — Вам нужна от меня жалость или... я могу прямо высказывать свое мнение? — вопросительно качнул он головой, вскинув одну бровь.

— В-второе, — неуверенно пожала я плечом.

Как мило он предоставил мне выбор, честное слово.

Маркус кивнул с удовлетворенным видом.

— Дерьмо это все собачье. Психология ваша, — рта его коснулась легкая невеселая улыбка.

Нет, я, конечно, и не ожидала от Иствуда большой тактичности, но...

Мои брови мгновенно взлетели, требуя пояснений столь громкого заявления.

— Все эти ваши «беседы» — сомнительная от них польза, — взгляд моего собеседника метнулся вглубь коридора, словно бы он обдумывал, как лучше сформулировать свою мысль. — Людям, конечно, нравится, когда их выслушивают, сочувствуют им, интересуются их проблемами... — вновь остановил взор потемневших в скудном освещении глаз Марк на мне. — И, главное, им нравится основная идея психологии: не они виноваты в этих их проблемах. Во всем виноват отец, мать, обстоятельства вокруг — но не они. Приятно слышать, когда тебе говорят, что причина всех зол не в тебе — и подробно растолковывают, почему.

Я потрясла головой, переваривая услышанное:

— То есть, вы отрицаете возможность влияния каких-либо внешних факторов на подсознание человека? — чуть шевельнула я рукой в вопросительном жесте.

— Нет, — Иствуд качнул головой, опустив уголки рта. — Я сам — яркий пример плохого воспитания, если уж на то пошло. Но я не отрицаю свободу воли человека, как вы, мозгоправы, это делаете. Человек — не собака Павлова. Между стимулом и реакцией у него есть свобода выбора. Люди не детерминированы — в этом и проблема. А что остается вашему пациенту, кроме как сказать: «Ну вот, эта рыжая докторша сказала мне, что я запрограммирован поступать именно так, ничего не могу с собой поделать... Пойду дальше душить котят»? Объясняя психологические проблемы, вы оправдываете их, а не помогаете с ними бороться. Понять суть проблемы — еще не значит решить ее. Понимаете, о чем я? В сухом остатке, вся ваша психология — пустой треп, — молодой человек заложил руки в карманы и дернул бровями, ставя своеобразную точку в этом абзаце его размышлений.

— По-моему, вы пытаетесь судить о всей психологии лишь по нескольким самым ее пессимистичным направлениям. А ведь помимо тех, что утверждают, будто человек — существо пассивное и неспособное выбирать свои реакции на раздражители, существуют и другие, более гуманистические ответвления, — я сконфуженно скривила лицевые мускулы. — Но даже если и отбросить только что мною сказанное: разве осознание проблемы — это не первый шаг к ее решению? Осознавая неврозы, вы, можно сказать, выдергиваете их из бессознательного в сознательное, и... — я осеклась, оценивая реакцию моего собеседника: он слушал меня внимательно и терпеливо, что для него было крайне нетипично. — Понимая, откуда у ваших проблем ноги растут, проще с ними бороться. Некоторым людям нужна помощь в этом первом шаге, Марк, — произнесла я уже тише, переходя на более доверительный тон. — Если вы такая самостоятельная и сильная личность, это не значит, что все такие... Я думаю, вы слишком категоричны в своих суждениях.

Выражение лица Иствуда чуть смягчилось — видимо, он понял, что действительно несколько перегибает палку.

— Ладно, — ресницы его опустились к полу на мгновение. — В любом случае, у каждого свой способ бегства от этого мира. Своя, как вы говорите, «помощь». У кого-то — религия, работа, творчество... А у кого-то вот — психологи, — Марк кивнул на меня, и взгляд его остановился на моих глазах.

— А в чем ваша... помощь? — не отпуская его глаз, спросила я, забыв выдохнуть.

— В водке и оксиконтине, — отозвался он мгновенно, даже не пытаясь выдать свой ответ за шутку — и разорвал наш зрительный контакт.

И почему внутри меня опять все сжимается и скручивается в горящий узел?

Наверное, потому что у нас с Марком еще больше общего, чем мне казалось ранее?..

— Марк, почему вы... — вопрос будто сами собой полез из моего рта: я почувствовала, что наконец-то поймала волну Иствуда, что он не будет выпускать колючие иголки в ответ на все мои попытки понять его. — Почему вы настолько стараетесь держать со мной дистанцию? Неужели я настолько напоминаю вам того, кто... кто причинил вам сильную боль?

Иствуд невесело усмехнулся.

— Есть такое, — низко ответил он, выдержав некоторую паузу.

Я кивнула — с печальным удовлетворением. Интересно, чем же я могу быть на нее похожа? Если внешностью, то роковая женщина жизни Иствуда явно не убитая им девушка: фото из просмотренного мною репорт...

— Но причина не в этом, — добавил Маркус, когда я уже и не ожидала от него каких-то дальнейших слов, потому что уверилась, что на «причину» мы уже вышли.

А, оказалось, нет.

— А в чем тогда? — тихо спросила я на одном выдохе.

— Вы напоминаете мне того, кому я причинил сильную боль, — взгляд Марка словно бы погас: что-то на дне его глаз померкло.

О...

— Но, Марк, мне ведь вы... — начала я лепетать что-то. Сказанное стоящим напротив перевернуло мое восприятие всей сложившейся ситуации, и я не сразу нашлась, что сказать. — Я понимаю, что сложно абстрагироваться от привычных образов, но...

— С вами, конечно, интересно трепаться, однако... — перебил меня Иствуд, выжав из себя должную выглядеть веселой улыбку. — Однако мне пора возвращаться в амплуа отморозка. А то тоже к «хорошим людям» меня припишите, — он весь словно бы взбодрился резко и, приняв полностью вертикальное и отдельное от стены положение, неспешно направился вглубь коридора.

— Но... — дернулась моя рука ему вслед.

— Хорошей дороги, доктор Эванс, — не оборачиваясь, бросил Марк.