8.

Он скрывается с Чонгуком в шатре, ложится наземь, чтобы тот мог спуститься. Меньше всего на свете Тэхён хочет сейчас знакомить Чонгука с кем-то, хотя от него не укрылись любопытные взгляды. Всем интересно, что за важная ноша водрузилась на него, где он был, почему вернулся с одним чужеземным омегой, но всё это кажется сейчас неважным.

      В следующее мгновение он вновь возвращается в свой человеческий облик и не успевает подумать о том, что ему нужно как-то прикрыться, чтобы Чонгука не смущать, тот заключает его в объятия. Тёплый, умопомрачительно пахнущий собой, до боли родной, хотя пока ещё не принадлежащий ему по праву.

      — Я правда боялся, что больше тебя никогда не увижу, — надсадно произносит тот, прижимаясь к нему всем телом.

      — Теперь я всегда буду рядом, — шепчет он, зарываясь в тёмные волосы носом, вдыхая сладкий аромат омеги.

      — Я не отпущу тебя больше. Больше никогда. Пообещай, что сделаешь меня своим.

      — Ты и так мой, — усмехается Тэхён. — Ты родился для меня, так задумали боги.

      — Я хочу твою метку. Я хочу…

      — Мотылёк, — с мягким укором произносит он. — Мы говорили об этом…

      — Но разве есть теперь шанс, что нам не быть вместе? — тот отстраняется и смотрит своими непроглядными чёрными глазами, кажется, в самую его душу, в самую суть его нутра альфы, так, что хочется тут же встать на колени, ластиться и уверять в своей верности и готовности исполнить всё.

      — Не смотри так, — хрипло произносит Тэхён.

      — Как? — удивляется тот.

      — Я хочу сделать всё…

      — Да, правильно, ты говорил. Но я не могу ждать, я не хочу ждать, Тэхён. Я хочу стать твоим быстрее. Сегодня, сейчас, — тот ведёт руками по его плечам, отчего у Тэхёна по загривку проходят мурашки.

      Ему всегда было невыносимо тяжело рядом с Чонгуком, потому что альфа внутри него требовал простого и понятного — забрать и больше никогда не отпускать, но всё человеческое в нём было голосом разума. Но сейчас Чонгук вовсе не является подпиткой здравого рассудка.— Чонгук, — с нажимом произносит он, с трудом отводя взгляд от красивого лица, что поразило его, на самом деле, в первую встречу.

      Чонгук отступает назад, и Тэхён думает, что тот послушается, но тот принимается расстегивать камзол.

      — Я могу и заставить, альфа, — произносит тот, откидывая одежду в сторону, тот пятится назад, в сторону ложа, укрытому шкурами животных.

      — Не дразни зверя, мотылёк, — произносит Тэхён, хотя сам жадно наблюдает за тем, как Чонгук стягивает с себя одежду.

      Он никогда не видел Чонгука обнажённым. Он не мог даже просить о чём-то таком, хотя его народ не имеет таких строгих правил, и омеги оголяют столько кожи, сколько хотят, ожидать подобного от Чонгука он не смел.

      Судорожный вздох вырывается из него, когда Чонгук остаётся в тонкой сорочке и исподних штанах. Это слишком. Странно, что до чужих тел ему нет дела, Тэхён никогда особо не смотрел ни на кого, свято веря в то, что ему уготован один единственный, и он не ошибся.

      — Ты говорил, что мне решать, — говорит Чонгук, и Тэхён замечает, какого труда стоит тому казаться таким смелым и уверенным в себе, будто Чонгук вовсе не стесняется и его, и самого себя, того, что делает. — И я решил, Тэхён. Я хочу быть с тобой, не по чьим-то законам, не по правилам, а просто потому, что я твой. Так решило моё сердце, — тот ложится, упираясь однако локтями в ложе, смотрит непрерывно, и Тэхён понимает, что, каким бы искусным воином он ни был, этот бой заведомо проигран.

      Проигран редкой омежьей красоте, проигран чарующему запаху и голосу, проигран чёрным искрящимся глазам.