Кровавый Санта

- Канун нового года, а старая тётка Вельма наказала меня. Теперь я пропущу весь праздник, - эти слова произнёс не один мальчишка в ужасающих углах и стенах приютов, пансионов, училищ и многих других мест ограничения юношеской свободы. Однако, на этот раз история эта отличается от всех других. Конец её безумно трагичен, что навсегда впечатает имя Оливера Лика, как лицо кровавого Санты.

- Ты наказан, отброс! - Словарный запас Вельмы никогда не отличался едким умением колко высмеять ребёнка, но экспрессия, которой наделялись эти бедные остроты и унижения передавали всю суть.

- Меленький зло пакостник! Отродье Сатаны! Будешь знать в следующий раз, гад! Пошёл отсюда! Вон! - Эти слова навсегда отпечатались в памяти маленького самолюбивого Оливера. Он сидел запертый один в комнате и слышал смех, крики и весёлые возгласы всяких детей.

- Ненавижу, - тихонько произнёс Оливер и пустил горькие слёзы. Он сидел, продолжал свой плач, всхлипывал и затем снова начинал плакать, когда погружался в свои грустные мысли. Эти мысли не были глубокими, в силу возраста. Оливер думал только о том, как он беден и несчастен, пока остальные веселятся.

Следующий год выдался ещё более жестоким, многих близких ему мальчишек забрали в другие семьи. Оливера считали самым безалаберным балбесом в мире. От части они были правы, потому и в этот новый год он провинился перед Рождеством и был наказан абсолютно неизменно. Всё такое же знакомое: маленькая, тёмная комнатка, кроватка и крошечный Оливер, которого заливают ещё более горькие слёзы, чем раньше.

Следующий год был ещё тяжелее, ведь после прошлого праздника некоторые ребята услышали всхлипывания Оливера за дверью. Теперь кличка Лик обалдуй превратилась в плаксу - ваксу. Начали и задирать чаще бедную плаксу, которая не могла ничего сделать. Жестокость детей ужасная и сами они ещё не знают, к большому сожалению, к чему это может привести. Так на Оливера благополучно скинули вину за одно маленькое дельце, и как это вошло уже в традицию, плакса ругалась, брыкалась, но всё так же необратимо оказалась одна в комнате уже 30 декабря. К чувству собственного несчастия, но уверенного превосходства добавилось чувство обездоленности, затравленности и желчности к этим мерзким ублюдкам, которые наврали про него.

Новый год ознаменовался почти сразу новой кличкой, ведь плакса после праздников взяла нож и попыталась порезать мальчика, который всё выдумал про маленького Оливера. Эта выходка стоила большому разочарованию в собственной уверенности, теперь Оливера кличут психом, а нападки стали учищатся в его жизни. На это Рождество ни для кого не было сюрпризом наказание глупого психа в чёрной, уже заплесневелой от сырости комнате.

Так прошли остальные 6 лет.

Желчи, злобы, ненависти становилось всё больше и больше. Маленький Оливер вымахал в огромного оленя подобного человека, которого продолжали задирать, издеваться и смеяться над ним. Теперь огромное количество кличек преследовало его. Вельма уже изрядно постарела, но сохраняла все ту же манеру: громкий, оглушающий, вой образный голос и самые нелепые оскорбления, но не для грязной Крысы. Для нелепого Урода и эти оскорбления были, словно колкие раны и садины, которые оставляют на бедных женщинах, что пытаются прокормить себя своим телом. Придурок на сей раз вёл себя замечательно даже, как может показаться с малой долей обходительности ко всем воспитателям, однако Вельма, посчитав это уже за традицию, снова наказала Оливера, обоснуя это ужасным поведением за этот год. Это была неотправная точка для использованного *******.

Жирный Олень (хотя Оливер никогда не был жирный) сидел молча час, слушая как все собираются и смеются, должно быть над ним. Они мерзкими громкими голосами обсуждают его. Они любят друг друга и ненавидят его. Они договариваются как бы поиздеваться над ним.

Пронзительные звуки начали сливаться воедино, он быстро закрыл своими лапищами уши и застонал. Собственный стон не только не мог перебить этот сплошной гул, но его будто бы и не было. Он повалился навзничь и несколько минут рычал, как жадная гонча. Резко этот оглушительный стон прошёл и остался только отзвук в его голове, напоминающий писк VHS кассеты.

Оливер Лик встал с пола и резким ударом кулака разбил окно. Из руки моментально хлынули сотни маленьких речек крови. Он взял кусок стекла, и ещё больше разрезав себе кожу руки принялся бинтовать хлещущую руку и закутал нижнюю часть куска стекла. Резкий удар рукой по двери, второй, третий, четвёртый. Страшные звуки, должно быть, словно выстрелы, гул по дереву разносился по всему дому. Молниеносно всех настигла сильная паника при звуке сильнейших, глухих ударов по двери. Оливер, спустя двадцать восемь ударов, услышал быстрые шаги и встретил перед собой резкое надменное лицо воспитательницы.

Она, отперев дверь, упала. Кровь хлестнула из её шеи, в её глазах отпечатался ужас лица Оливера. Его глаза были выпучены, а внутри горело бешенства, лицо бледно, и мускулы всего лица стянулись в жуткую длинную гримасу. Кулак был синий и надутый кровью вместе с раздробленными костями внутри.

Он медленно, пройдя меж пьяными, словно призрак окружил первых ребят, которые сначала с усмешкой в улыбке взглянули на него. Он стоял, не двигаясь и не дыша. Вдруг по телу ребят пробежали мурашки и выступил пот, они уставились на него и боялись отвернуть взгляд от Оливера, вдруг он резко что-то сделает? Так они стояли минуту, нахлынула паника и чувство тревоги только усиливалось внутри них, наконец, один из трёх человек отвернул голову от стороны Оливера и почувствовал моментально что-то внутри себя. Удар, удар, удар, удар и он почувствовал в своем животе руку Оливера. Двое стояли ошарашенные и не могли сдвинуться с места. Словно во сне они не могли пошевелиться, видя как на них налетает убийца.

Полоснув по горлу оставшихся, Оливер Лик пошёл дальше в залу. Посередине сидели маленькие дети и чуть дальше, как на троне восседала Вельма. Он стоял в проходе и смотрел на неё, пока она обратит на него внимание. Её взгляд устремился на еле различимое в темноте окровавленное, белое лицо Оливера. Оно будто чуть сияло, белым, мёртвым цветом, только лишь кровь в районе подбородка скрывала эту часть. Вельма, поймала на долю секунды это лицо. Оно направилось на неё.

Из темноты показалось всё тело и быстрыми шагами шло напрямик к ней. Вокруг сидели маленькие дети, которые пропали из поле зрения уже большого Оливера. Его цель была в семи метрах от него. Вельма сидела с ужасом всматриваясь в глаза Оливера, который резко налетел на неё. Он бил её и всё глубже вонзал лезвие, пока она смотрела на него, в его пустые, бездонные глаза, как будто взгляд её устремлен на дно колодца, в котором она видела своё окровавленное лицо. Она перестала дышать, но смотрела на него, было тихо как никогда, ни крика, ни смеха, ничего. Рот Оливера открылся и скрепучим пронзительным голосом он проговорил: теперь это ты порождение Сатаны! Он расчленил её тело на 2 части, но глаза ещё отражали ужас.

Так, среди ёлки, новогодних украшений, мишуры и аккуратно вырезанных картинок визжали дети и убегали прочь от Кровавого Сатаны, которого расчленял на несколько частей Кровавый Санта. Он пошёл дальше требовать возмездия.

Этот день запомнили все участники этой кровавой бойни, которая выпала на Рождество. Дети, сидящие в одной комнате с Вельмой в тот день не помнили этого дня. Кровавый Санта по сей день сидит в психиатрической лечебнице и плачет, каждую ночь он рыдает и говорит, чтобы его выпустили поиграть со всеми на Рождество и бубнит, что ничего не сделал плохого. Однако каждый год, в один и тот же день, Оливер Лик вовсе не плачет. Он превращается в Сатану, чудовище с белым длинно вытянутым лицом, которое требует наказать обидчиков: вырезать плоть и выпустить всю кровь из человеческого тела. В эти дни рассеянность и невнимательность сотрудников больше, чем обычно и может они будут теми, из-за кого человеческая мясорубка снова повторится и кто-то из моих читателей в абсолютной тёмноте увидит приближающееся белое искривлённое окровавленное лицо своего расчленителя