24.- братья Картеры

Позднее пробуждение не удивляет. После всех событий я ожидала, что провалюсь в сон, едва коснувшись подушки. Но вместо этого, мой разум прокручивал все фрагменты, точно кассета в фильмоскопе. И если плёнка имеет свойство скукоживаться и напрочь стирать содержимое подсвеченных картинок, то с памятью такой фокус не пройдёт.

Неужели это человеческое наказание? Память.

Люди склонны романтизировать средневековые эпохи, покойных поэтов, любовные терзания и выражаемую агрессию. Они восхищаются неуловимыми убийцами, благородными бандитами и серийными маньяками, использующих в планах безумную гениальность. Многие поддаются искушению подражания. Но почему в нас зарождается этот «комплекс жертвы»? Неужели люди не способны здраво оценить насыщенные эмоциями фильмы, книги или выдуманные рассказы незнакомца?

Наблюдать, поддаваясь изумлению отсутствию жалости, физической силы и жестоким деяниям гораздо проще, пока история не начинает лично касается человека или его близких.

Я всматриваюсь в отражение в зеркале, пытаясь прочитать ответы на вопросы: «Что я должна сделать? Как мне поступить правильно? Имею ли я право на раскрытие тайны, которая может погубить не только одного человека, но и жизни ничем не повинных других?»

Лишь на словах мне известно, какого было Итану в тот период жизни. Сможет ли он оправиться снова? Ведь если смогла я - не значит, что на подобное способен другой...

— Привет. — Скромно произносит Уильям, появившись в дверном проёме.

— Привет. — Столь же неловко отвечаю я.

— Ты проспала завтрак, обед, хотя... ты не одна такая.

Я молчу, вопросительно склоняя голову.

— Итан... его не видели весь день.

— Ты думаешь, он слышал?

Беспокойство отражается в пыльном зеркале отчаянным отблеском в глазах.

— Я не знаю... не уверен. — Сомневается Уильям. — Слушай, я хотел бы поговорить с тобой...

— Да, конечно. — Мотаю я головой, пытаясь заглушить внутренний голос. — В палатке мы так  и не смогли поговорить.

— Нет... то есть... забудь. Там я просто нёс какую-то чушь. — Фальшиво смеётся Уильям.

Он подходит ко мне, нежно берёт за руки и приглашает присесть на кровать. Не понимая происходящего, я следую его желанию, и пытаюсь найти объяснение странному поведению в его обеспокоенном взгляде, который он смущённо пытается скрыть.

— Знаю, ты не прислушаешься ко мне. Я не набиваюсь в друзья и не надеюсь, что ты поверишь, но... — взглянув на меня, парень замолкает.

— Но? — продолжаю я.

— Но, я прошу не рассказывать Итану о той тайне, которую ты вчера узнала.

Я встаю от удивления. Не знаю, что надумал Уильям, но я не собираюсь участвовать в его играх и в этот раз. Или же, он здесь не по своему желанию?

— Прошу выслушай, ладно? — с грустью в голосе просит Уильям.

— Хорошо. — Поддаюсь я и усаживаюсь на помятое покрывало. — Я не собиралась пока ничего рассказывать, но, если в твоей просьбе есть хоть капля шантажа и прочих штук в твоём стиле, то я даже слушать не буду, и...

— Нет. Ничего подобного. Обещаю. Просто дослушай до конца.

*****

Когда родился Вильям, отец и мать радовались лишь этому событию. В целом их брак уже тогда трещал по швам. Бедность никого не одушевляет, а уж тем более моего отца. Он жил в вечной погоне за деньгами, смотря на бывших одноклассников или коллег, которые быстрее поднимались по карьерной лестнице. Его проблема лишь в том, что он не желал пробовать новое. Работал в месте, где ему были не рады, пил один и тот же кофе по утрам, и не умел брать от жизни хоть каплю возможностей. Мать ни раз предлагала ему принять предложения по работе, которые ей удавалось для него выхватить. Тот стоял на своём, как упертый баран.

Вильям долго не произносил слово «папа». Да и чему тут удивляться? Отца, то не было дома, то он умудрялся незаметно запираться в кабинете, стащив с кухни рюмку. Сейчас я понимаю: радость рождения сына для него длилась не больше месяца. Он знал, что гнаться за деньгами станет сложнее, когда растраты на ребёнка возрастают с каждым днём.

Через год родился я. Всё изменилось. Мать опускает упоминания о том, как отец смог открыть своё дело и выбраться из нищеты, но, видимо на мне он решил искупить все родительские грехи. Чёрт! Даже моё имя говорит об этом.

У нас появилась молодая гувернантка, которая занималась нашим с братом воспитанием, следила за питанием и прихотями. Лишь спустя время я осознал, что на всех снимках мы с Вилом обнимаем друг друга, или держим за руку Элизу. Отца никогда не было с нами. Даже подарки на праздники она дарила от его имени. Не удивлюсь, если она их и выбирала.

Мать уехала к сестре, в часе езды от нашего дома. Она приезжала каждую неделю, чаще по выходным, и только тогда, когда точно была уверена в отсутствии отца.

Когда ребёнок совсем мал, его не интересует любовь. Он попросту не замечает этого. Все его желания основаны на игрушках, развлечениях, а позже и на деньгах. В этом мой отец превзошёл себя. У нас было всё. От нескончаемых сладостей, до личного дантиста, от игрушечных машин, до частного водителя.

Но однажды мать неожиданно приехала домой, под вечер. Всё было, как обычно, и мы с братом не заметили ничего странного. Мне едва исполнилось семь, и я тогда что и делал, это доставал старшего брата, пытаясь ему подражать.

Мы собрались за ужином. У нас было принято сидеть чуть ли не в двух метрах друг от друга. Отец постоянно указывал на это, выдавая за строгое правило. Я чувствовал отчуждённость. Холодный сквозняк, пробегающий между семьёй.

Мать с улыбкой на лице что-то обсуждала с Вилом, поглядывая исподлобья на отца, точно ждала надвигающийся скандал.

— Уильям, — обратился ко мне отец, — что я говорил о правилах?

Голос отца звучит монотонно. Он спокойно продолжал копаться в тарелке, и даже ни разу не взглянул на меня. Я знал, что это плохой знак и заметно запрягся.

— Правила нужны для дисциплины. — Ответил я заученную фразу.

— А зачем нужна дисциплина? — тембр голоса его повысился.

— Порядок должен быть во всём, если я хочу чего-то добиться в жизни.

Я знал ответы, как своё имя, хоть и тогда они ограничивались знанием, что можно, а что нет. Точного смысла я не понимал, хоть и старший брат неоднократно приводил мне примеры для его понятия.

— Разве ты не знаешь, что за нарушение правил следует наказание? — грозно сказал он и громко положил приборы на стол.

— Я знаю, отец. Я не нарушаю правила.

— За ложь это наказание увеличивается.

Отец выгнул бровь, явно дав мне второй шанс.

— Я не вру.

Помню, как стало тяжело дышать. Я перевёл взгляд на маму, ища защиты, но она молчала.

— Почему я не могу доверять собственному сыну!?— вскрикнул он, ударив кулаком по столу, — теперь мне надо запирать кабинет?

— Я не понимаю о чём ты, отец. — Еле слышно произнёс я, чувствуя, как глаза заливаются слезами.

— Я нашёл часы, Уильям. На полу. Посмотри на них.

Резкий тембр голоса его сменился терпеливым спокойствием. Он небрежно продемонстрировал наручные часы с металлическим ремешком. Я знал, что отец коллекционирует их, и всегда жаждал посмотреть. Но я знал правила. Поэтому держался от кабинета подальше, чтобы не испытывать интерес.

— Я не трогал часы, папа, клянусь. — Произнёс я дрожащими губами.

— Может Вильям их трогал? — насмешливо спросил он. — Что скажешь, сын? Ты заходил ко мне в кабинет?

Вил молчал, опустив голову. И хоть оставлять отца без ответа было рискованно, но мама схватила брата за руку, и тот не обмолвился ни словом. Отец заметил этот жест и встал из-за стола.

— Раз так. — Буркнул он себе под нос, подходя ко мне. — Пойдём со мной, я покажу тебе что такое дисциплина!

Мёртвой хваткой отец вытянул меня из-за стола. Я не сдерживал истерику. Слёзы лились из моих глаз, а сам я пытался схватиться за спинку стула. Отец дёргал моё тело так, что я валился с ног, и он буквально волочил меня по полу.

— Жакоб, пожалуйста! — завопила мать, пытаясь встать, но никак не решалась.

— Мама! Прошу! — кричал я, раздирая горло, — я этого не делал! Мама!

Она так и не встала. Отвернулась закрывая лицо руками. Я знал, что отец не отступит. И знал, что такое боль и как долго она проходит.

— Папа, пожалуйста! Прошу! Папа! — продолжал я кричать, барахтаясь по полу.

— Это я, отец. — Послышался голос брата.

Мать подняла голову, разинув рот.

— Нет, Вильям. — Мотала она головой, схватив брата за руку.

— Это я пробрался в твой кабинет, отец. Тебя не было, я решил посмотреть и случайно уронил одни часы. В коридоре послышались шаги, я испугался, и убежал. — Признался Вильям.

Я видел страх на его лице. Он пытался сдерживаться, но слёзы потекли с его глаз. Отец замер, слушая признание брата, но не сжалился. Он грубо отпустил мою руку. Горячей щекой я прижался к холодной плитке пола в попытке отдышаться. Внутри всё дрожало, кисть руки сразу же покрылась красным пятнам от хватки отца.

— Ты знаешь правила. — Повелительно сказал отец.

Вильям встал из-за стола и неуверенно направился к нему. Я уловил его взгляд на себе. Отрешённый и неподвижный взгляд. Как только отец с братом вышли из зала, мать подбежала ко мне, упав на колени, и крепко уложила в свои объятья. Я не мог остановить истерику, которая нарастала с каждым криком Вильяма.

Я знал в каком углу стоит мой брат. Голый, в одних штанах и на коленях, ощущая жгучую боль порки хлыстом. Няня обработает его кровавые раны на спине, и Вильям перестанет ходить в школу, пока ссадины не заживут. Я уже проходил это, но всегда больнее слышать, как наказывают родного брата.

Шли годы. Казалось, что тот вечер должен был сблизить братьев, но наши отношения он окончательно разрушил. Мы стали чужими. Разговаривали только по делу, никогда не здоровались, и уж тем более не тусовались вместе. Вильям стал холодным и нелюдимым, уезжал по ночам куда-то, а под утро приезжал с разбитыми кулаками. Порка и избиения остались в прошлом, хоть и отец отчитывал его всяких раз, когда замечал не зажившие ссадины на лице.

Когда Вильяму исполнилось четырнадцать, отец отправил его в Лонтес. Он не знал, как по-другому справиться с сыном. О брате начали поговаривать, что тот участвует в нелегальных боях. Для отца этот слух стал последней каплей.

Я видел Вила по несколько раз в год, на праздниках и каникулах, но крайне редко. С каждым годом он становился холоднее ко всему, что его окружало. Взгляд наполнялся злобой, или безразличием, а в голосе не звучали ноты желания или интереса. Я пытался наладить с ним контакт, но каждый раз это стремление равнялось к нулю.

Я общался с ребятами постарше. Ставил ставки на скачках, затем перешёл на азартные игры. Мы заваливались в казино, которым владеет мой отец, так что попасть туда было не сложно. Так прошли три года жизни, в постоянном пьянстве и веселье за чёртовым колесом. Тридцать шесть чёрно-красных цифр крутились тысячу раз с моим участием, и я думать не мог, что в один день мой отец отправит меня в Лонтес.

Академия смогла сблизить нас с Вилом, но об отце мы и заикнуться не решались.

*****

— Не знаю, что сказать. — Признаюсь я.

— Не нужно. — Улыбается Уильям, нежно поднимая мой подбородок. — Это в прошлом.

— Но я не понимаю...

— К чему я это рассказал, и как это относится к Итану? — опережает Уил. — Это был я. В тот день, в кабинете отца был я. Вильям даже не знал об этом, он всё выдумал, чтобы защитить младшего брата. Я был неодолимо любопытен, как и многие дети.

Уильям точно ищет одобрения в своих словах, вынашивая те события в памяти, и терзая за случившееся.

— Я понимаю. — Кладу я ладонь на его сгорбленные плечи.

— Я не смог признаться отцу, когда Вильям взял вину на себя. Ту порку должен был получить я, не мой брат, а только я.

— Да, но вы были детьми. Ты ещё младше своего брата, разве ребёнок должен так рассуждать под влиянием страха?

— Должен, если ты сын моего отца. — Уил резко опрокидывает голову, возвращаясь к сути разговора. — Я не прошу сдержать тайну по просьбе кого-то. Мои размышления о том, как надо было поступить длились годами, но я понимаю, что если бы не тот день, я бы не оказался в Лонтес и не помирился с братом. Эш и Ли рассказали мне о Делайле, и о том, как Итан переживал это. Его вытягивали из депрессивного состояния, он отменял шоу, не хотел ни кого видеть. Мы ведь оба понимаем, что парень не в себе. Его настроение меняется ежедневно. Психика парня не на своём месте.

— Я понимаю тебя. — Прерываю я его бурные рассуждения. — Я думала об этом, как только проснулась. Пусть это останется тайной. Пока.

Уильям одобрительно улыбается.

— Не то, чтобы мне есть дело до этих уродов, просто я не хочу возвращаться к отцу после побега. Ну, ты понимаешь.

— А вот этого Уильяма я уже узнаю. — Смеюсь я.

Неожиданный стук в дверь прерывает нашу беседу. Мы выпрямляем спины, пытаясь переключиться с откровенной атмосферы.

— Сильвия, прошу меня извинить за беспокойство... — в комнату заходит Итан в маске, которую мы видели в день знакомства.

— Я уже собирался идти к Эшу и Ли. Хорошо, что ты перестала ныть мне под ухом. — Обращается ко мне Уил, с раздражающей ухмылкой.

— Ну, конечно. — Тяну я каждый слог, закатывая глаза.

Уильям обходит Итана, намеренно избегая зрительного контакта, и удаляется за дверь.

Трейлер погружается в недолгое молчание.

— Я бы хотел тебе кое-что показать, если ты не против. — Чарующе произносит Итан, протягивая мне руку.

Без сомнений я кладу ладонь, касаясь белой шёлковой перчатки, и мы выходим из спального вагона.