Глава 51. Пробуждение

Большого труда стоило Фебу вытащить Изгоя из жуткой пещеры. И, как будто этого было мало, ему потом пришлось возвращаться туда за Феликсом. От пережитого ужаса, юноша повредился умом. Он бормотал что-то бессвязное, а когда они вышли на свежий воздух, вдруг сильно, до боли, вцепился в руку Феба и, посмотрев ему в глаза, сказал:

— Она нас всех погубит! Весь мир погубит!

— Кто?

— Девчонка! - сказал Феликс, таким тоном, будто это было самым очевидным фактом на свете - Надо её убить! Ты должен её убить! Убей её! Убей!

Голос юноши становился всё более громким и визгливым, будто у нежной девицы, увидевшей на стене своей спальни огромного паука. К тому же, Феликс орал прямо в ухо Фебу и затихать не собирался.

— Да! Да! Как скажешь! Всех негодяев убьём! Только не сейчас! - выкрикнул летописец, в надежде, заставить мальчишку замолкнуть хотя бы не надолго.

— Ты всё врёшь! Ничего ты не собираешься делать! - зло сказал Феликс.

Фебу стало не по себе от слов юноши и его взгляда, и он начал искать Изгоя. Но тот уже успел благополучно исцелиться и, не обращая внимания на юношу и летописца, куда-то направился. Парень успел заметить лишь его спину.

— Изгой! Ты куда? - крикнул Феб. Герой не ответил и даже не оглянулся.

Схватив за руку Феликса, который, к счастью, наконец прекратил орать, летописец поторопился за Изгоем. А тот нашёл поблизости другую пещеру, больше похожую на нору, уселся там и перестал реагировать на окружающую действительность. И не было ему никакого дела ни до обезумевшего юноши, ни до своего, совершенно растерянного, летописца.

Феб не раз видел Изгоя в таком состоянии. Пытаться будить его было бесполезно. Оставалось только ждать. И летописец ждал. День. Два. Неделю. Он как мог закрыл пещеру от ветра, добывал еду, разжигал костёр. Старался поддерживать хоть какой-то порядок среди царящего вокруг безумия. Изгой же всё сидел, а Феликс то бормотал что-то про свою страшную девочку, то распевал колыбельные. Феб всё надеялся, что юноша придёт в себя, ибо советник не обрадовался бы, вернись к нему сын в таком состоянии. А гнев свой он излил бы, само собой, на того, кто его приведёт. Но слушать бессвязный бред мальчишки с каждым днём становилось всё невыносимее. Летописцу казалось, что ещё немного, и он сам спятит. К тому же, Феликса всё чаще стала накрывать мрачная тоска, и тогда он становился непредсказуемым и агрессивным. Феб уже не мог спокойно спать в его присутствии, боясь, что тот может что-то с ним или с Изгоем сделать. В тоже время, возвращать его в таком виде отцу, он боялся. В итоге, Феб просто привёл Феликса в ближайшую деревню, зная, что там о нём позаботятся. Да, это был безответственный поступок. Да, летописца за него беспощадно грызла совесть. Но иного выхода он просто не видел.

На обратном пути, Феб увидел на отшибе ветхий домишко с упавшим забором. Молодая, миниатюрная женщина и двое маленьких мальчиков пытались вернуть забор в приличное для него положение. Но получалось это у них из рук вон плохо. В конце концов, младший из мальчишек, которому на вид было не больше трёх лет, упал, получил доской по голове и разревелся. Мать всё бросила и принялась его утешать, но видно было, что она сама едва не плачет. Феб не выдержал и предложил семье помощь. Разговорившись с женщиной, летописец узнал, что зовут её Эрика, и что муж её умер в прошлом году. Она не жаловалась, но было очевидно, что с тех пор ей приходилось очень тяжело. Так как Изгой всё не приходил в себя, Феб решил навестить эту семью и помочь им на следующий день... и на следующий... И так почти каждый день. Летописец быстро подружился и с матерью и с детьми.

Старший мальчик, которому недавно исполнилось пять, страшно картавил. Феб в первый раз в жизни видел того, кто говорил бы ещё хуже, чем он. Летописец знал некоторые упражнения и стал заниматься с мальчиком. В итоге, он смог помочь ему, и, что удивительно, со временем, сам стал говорить гораздо лучше.

Так, незаметно, день шёл за днём, неделя за неделей. Феб всё чаще ловил на себе взгляд Эрики и улыбался ей. Всё дольше длились их разговоры по вечерам. Всё позже он уходил из их дома. А однажды, когда летописец собрался уходить, Эрика вдруг, взяла его руку в свои ладони.

— Может, ты хочешь остаться? Поздно уже. Дети спят... - сказала она и вдруг густо покраснела, будто устыдившись собственных мыслей.

— Ну, мне надо... у меня там важное дело... - не менее смутившись ответил Феб.

— У тебя есть семья? - женщина робко взглянула на летописца, боясь услышать ответ.

— Нет, нет. Друг.

Эрика удивлённо вздёрнула тонкие светлые брови.

— Вот как?

— Да нет, нет. Не в этом смысле. - поспешно ответил Феб, почесав затылок - Он... Это... болеет. Я не могу его оставить. О нём некому больше позаботиться... Хотя...

Эрика ничего не сказала. Только взгляд её просил, даже умолял Феба остаться. В тусклом свете единственной, уже почти догоревшей свечи, она выглядела измученной и уязвимой. Летописцу очень хотелось утешить, убедить её, а заодно и себя, в том, что всё будет хорошо. Но его сковало смущение. А женщина всё смотрела на него, потом просто обняла, прижалась и тихо пробормотала, уткнувшись ему в плечо:

— Спасибо, Феб! Спасибо тебе за всё!

Феб онемел от такой неожиданности. Столько лет он сталкивался, в основном, лишь с грубостью. И теперь проявление нежности казалось чем-то совершенно непривычным. Он даже готов был позорно бежать. Но так приято было ощущать тепло её тела, вдыхать запах её волос. Отбросив все правила, он окунулся с головой в теплую трепетную нежность. И каким же счастьем было забыть жуткое прошлое, не думать о смутном будущем, а просто наслаждаться настоящим.

Однако утром их вернули к реальности голоса, проснувшихся в соседней комнатке, мальчишек. Никогда в жизни Феб так быстро не одевался.

Когда летописец всё же собрался уходить, Эрика вдруг расплакалась. Феб обнял её, стер с лица слезы и поцеловал в лоб.

— У меня нехорошее предчувствие. Вдруг ты не вернёшься. - сказала она сквозь слёзы.

— Да куда ж я денусь? Конечно, вернусь!

— Скоро?

— Мигом. Туда и обратно. Даже соскучиться не успеешь.

Летописец выпустил женщину из объятий и побежал в сторону пещеры, где сидел Изгой. Душа его пела. Феб чувствовал, что его просто распирает от счастья, которое больше него самого, больше всего мира. И, казалось, радуясь вместе с ним, и солнце сияло ярче, и птицы в лесу пели веселее.

— Всем привет! Вот я и дома! - бодро крикнул Феб, буквально влетая в небольшую пещеру и бросая на пол связку дров. В очередной раз ответом ему была лишь тишина.

Летописец поёжился. Несмотря на ласковое весеннее солнце, внутри пещеры было сыро и прохладно. Он посмотрел на Изгоя, сидящего на коленях у задней стены. В полутьме герой казался бледным призраком. Страшно исхудавший, с глубоко запавшими глазами, отросшими, спутанными волосами и бородой, он производил жуткое впечатление. Феб уже привычным жестом прикоснулся к его шее. Под посеревшей, сухой кожей всё ещё редко и слабо, но билась артерия. Казалось, с тех пор, как они пришли сюда, он даже не шевельнулся. Только Тифон меланхолично ползал по его плечу, не давая мухам садиться на героя.

— Если тебе интересно. - невозмутимо проложил Феб, повернувшись спиной к Изгою и разжигая огонь - У меня вчера был просто замечательный день. Я наконец нашёл девушку. И какую! Да она просто самая замечательная во всём свете! Арчи бы увидел, обалдел бы. Он, знаешь, всегда шутил надо мной, что я никогда себе девушку не найду, потому что в тебя влюбился. Пф. Вот болтун. Ляпнет, так ляпнет... И кстати, она мне вчера сказала, что я почти перестал картавить. Я не понял сначала, а потом заметил, что и правда...

— Ты когда-нибудь заткнёшься?

Тут Феба будто ледяной водой окатили. Это, конечно же, был голос Изгоя, только его, казалось, сначала высушили в печи, потом бросили на несколько дней под палящее солнце.

— О, еда! - оживился Изгой и схватил оставленную накануне кастрюлю с похлёбкой.

— Погоди, Изгой, она не... - начал было Феб, но увидев, как быстро герой опустошил посудину, растерянно выдохнул - свежая...

Спустя пару минут Изгой уже стал больше походить на самого себя, только сильно обросшего.

— Собирайся. Нам сейчас надо будет уходить. - сказал герой.

— Куда? - упавшим голосом спросил Феб.

— У нас есть очень важное дело.

— Слушай, тут такое дело... - начал летописец.

— О боги! Что опять?

— У меня это... появилась девушка...

— Это я слышал. Но ты ж не серьёзно? Мир на пороге великих перемен, а ты думаешь о какой-то бабе?

— Почему какой-то? Я её... люблю.

Изгой внимательно посмотрел на него и расхохотался.

— Твою ж заразу! Дай угадаю. Ты встретил симпатичную вдовушку, помог ей. Без мужчины в доме ей, конечно, тяжко. Вот и решила удержать дурачка, единственным доступным ей способом. И ради этой глупости ты хочешь меня предать?

— Почему ты так говоришь? Ты же... Тоже...

— Ты видел, чем это для меня закончилось. Тоже так хочешь? Всё всегда так и заканчивается. Поверь мне. Не надо ни к кому привязываться. И потом, не забывай свой долг. Ты можешь оставить пост летописца только по причине смерти. Сам догадайся, чьей. Я могу, конечно, тебе в этом помочь, мне не трудно, только скажи. Но разве она стоит того?

— Что? Как?

— Договор надо было внимательнее читать. Да ты не расстраивайся! Скоро всё изменится, ты и думать забудешь о своей неумытой крестьянке. У тебя женщин будет, сколько душе угодно. - тут Изгой счастливо улыбнулся - Я нашёл оракула, по силе равного богам. Она их может в порошок стереть. Представляешь! Старые паскудники совсем спятили. Им уже давно пора на покой.

До летописца не дошёл весь смысл сказанных слов. Он понял лишь то, что Изгой его к Эрике не отпустит. От этой мысли внутри образовалась пугающая пустота.

— Ну, идём. Унас мало времени. - слегка раздраженно сказал Изгой.

— А можно я хотя бы с ними попрощаюсь?

— Незачем. Прощание твоё ничего не решит. Идём.

— Я же обещал вернуться. - заупрямился Феб.

— Твои проблемы. В следующий раз будешь думать, прежде чем давать обещания.

Феб набрался было храбрости, чтобы возразить. Он посмотрел в глаза Изгоя, черные и бездонные, как сама бесконечность. И он вдруг почувствовал себя таким крошечным и никчёмным. Всё, что он так ценил и любил, совершенно ничего не значило в масштабах этой грандиозной бесконечности. Всё, что он мог сказать, было лишь жалким лепетом. Он, Эрика, мальчики. Все они - никто. Просто иллюзия. Одни из многих. Никому не нужные, лишь по чистой случайности, на мгновение, обретшие сознание. Их появление ничего не изменило, и их гибель тоже не будет ничего значить.

Взгляд Изгоя заставил Феба в полной мере почувствовать свою ничтожность. Хотелось умереть, сойти с ума - что угодно - лишь бы больше этого не ощущать. Летописец не выдержал, зажмурился и отвернулся. Казалось, в его ушах какой-то сумасшедший изо всех сил колотил в барабаны. Не хотелось ничего видеть, ничего слышать, ничего понимать.

— Ну что, теперь-то ты понял? - снисходительно спросил Изгой, пересаживая Тифона со своего плеча на плечо летописца - Ладно тебе. Сам потом мне "спасибо" скажешь. Давай, шевелись.

Совершенно сломленный Феб, едва передвигая ватными ногами, поплелся за героем.