8.2. Fammi combattere (продолжение)

***

Сен-Клу, 5 октября 2010 года

Как ни странно, на утро я проснулся почти спокойным – во всяком случае, куда спокойнее, чем мог сам от себя ожидать. Как будто за ночь сон прочистил мне мозги и убрал все лишнее. Морель наплодил целую кучу версий, размышлял я, стоя под утренним душем, но это всего лишь теории. А с практической точки зрения имеет смысл принимать во внимание стоит только одну. По крайней мере, пока что.

И сводится эта версия, естественно, к Сомини. Будь у меня привычка, как у Лоренцы, излагать свои мысли в виде корявых геометрических иероглифов, я бы нарисовал сейчас прямо на белом кафеле ванной большой черный круг и поставил в центре жирную «С». Не только потому что иметь дело с уже известным врагом легче, чем с неизвестным – и даже не потому, что я ненавижу этого ублюдка больше, чем кого-либо другого. Просто какой из вариантов ни возьми, мы неизбежно натыкаемся на Сомини – как будто без него эта мутная история не могла бы случиться в принципе.

Я допускаю, что Лоренца действительно нужна ему живой: в ту проклятую ночь в госпитале у него была масса возможностей ее убить, но он этого не сделал. Так что, видимо, Морель прав: у Сомини есть другие способы обеспечить ее молчание. И не исключено, что сводятся они именно к нам с Кучерявым.

Мысль об этом вызывала отвращение – почти физическое. Будь дело во мне одном, я бы решил проблему одним махом: просто довел бы до конца то, что мне не дали сделать после той омерзительной ночи с Камилой, и всем нам стало бы легче. Но есть еще Кучерявый. Не думаю, что Сомини всерьез считает, что сумеет нас прикончить: ни я, ни мой братец – далеко не мальчики из церковного хора. Но вот убедить в этом Лоренцу проще простого. Наша безопасность – ее пунктик: она смирилась с тем, чем мы занимаемся, но будь ее воля, самым рискованным предприятием в нашей жизни был бы пейнтбол на корпоративном пикнике. После смерти дяди Марко она ни разу не приехала ко мне на съемки, а гонки Кучерявого отказывается смотреть даже по телевизору...

Как бы то ни было, между этим типом и моей сестрой явно существует какая-то договоренность – если, конечно, такую мерзость можно назвать этим безобидным словом. И, думаю, я не сильно ошибусь, если скажу, что заключена она сравнительно недавно. В первые дни после своего возвращения Лоренца пугалась каждого шороха, а затем неожиданно успокоилась – жаль, я не сумел отследить момент, когда именно это произошло, возможно, сейчас это дало бы нам какую-то подсказку... В любом случае она молчит и будет молчать, в этом я уверен. Уж если она что-то вбила себе в голову, разубедить ее невозможно.

А это значит, что до скелетов в шкафу Сомини мне придется докапываться самому. Не сомневаюсь, что дело именно в них: Морель может осторожничать сколько влезет, но я-то, слава богу, не нуждаюсь в юридических реверансах, чтобы сказать то, что думаю. Этот тип – мутный, и я знал это с самого начала. Плевать, какие у него там должности и регалии: будь он хоть нобелевский лауреат, я не верю, что можно выжить после того, как тебе снесло взрывом башку. Он не тот, за кого себя выдает, и пока мне не докажут обратного, я буду считать, что так оно и есть. Приму это как рабочую гипотезу, как выразился бы наш умница-адвокат.

Осталось только набраться терпения, пока Морель не раздобудет мне адрес этого сицилийского семейства – Соллини, Сольмини или как их там на самом деле. Ненавижу это больше всего на свете – просто ждать, ничего не делая, но теперь я хотя бы знаю, чего жду. А если так, то можно и потерпеть.

Порешив на этом, я взял себя в руки и принялся за повседневные дела. Отработал обычный утренний комплекс, затем вывел машину со стоянки и отправился в Пантен – на конюшню к Биби. Пускай я и видал в гробу это сопливое дерьмо с крестоносцами, но у меня есть обязательства перед ребятами, черт возьми.

- Не дергай за повод, это тебе не ручник, – наставлял меня Биби, отрабатывая со мной разминку на своем черном «арабе». – И веди себя доброжелательнее. Мирей – девочка чувствительная, резких движений не любит.

- А кого-нибудь менее чувствительного ты выбрать не мог? – мрачно спросил я, пытаясь не дать перепуганной кобыле встать в «свечку».

- Ролан, рядом с тобой кто угодно начнет дергаться. Ты, в общем-то, мужик неплохой, но ты псих. Лошади это чувствуют. Расслабься и дай ей понять, что ты ей не враг: Мирей умная, она быстро успокоится.

Спорить было глупо: я действительно псих, и я плохо умею ладить с лошадьми. С мотоциклами все гораздо проще. Я посмотрел на напряженно прижатые уши Мирей и внезапно испытал к ней нечто вроде сочувствия: в конце концов, эта бедная тварь наверняка предпочла бы сейчас жевать морковь у себя в стойле или скакать на прогулке с Биби или кем-нибудь из его подручных, а не маяться здесь со мной. Но выбора у нее нет, да и у меня тоже.

Когда наши мучения закончились, я отвел кобылу в денник и под бдительным присмотром Биби («Делай все сам, проводи с ней как можно больше времени, она должна к тебе привыкнуть!») растер ее жгутом, а затем погладил по темно-рыжему загривку. Мирей с тревогой покосилась на меня, но ласку приняла без сопротивления. Что ж, и на том спасибо.

Дожидаясь, пока лошадь обсохнет, я вышел во двор и устроился на траве у стены. Достал телефон и начал изучать старую страничку Лоренцы в «Фейсбуке». Улов, как я и подозревал, оказался небогат: она всегда была равнодушна к соцсетям и вспоминала о своей странице, что называется, раз в год по обещанию. Промотав редкие посты с фотографиями выступлений и каких-то случайных достопримечательностей, я с сожалением убедился, что ничего полезного я здесь не найду. На всякий случай я внимательно просмотрел всех, кто комментировал и ставил лайки, – не окажется ли среди них кого-нибудь с инициалами «А» или «Ш», – но обнаружил лишь все того же Радикати и еще какую-то гобоистку из Нью-Йорка по имени Шерли, но та писалась через «Sh» и, судя по ее странице, не выезжала за пределы Штатов последние года три.

Затем я разыскал Алессандрини, о котором говорил Морель. Ринальдо Алессандрини, пухлый, лысоватый мужчина в очках, и вправду оказался дирижером – «представителем направления аутентичного исполнительства» (кто бы мне только объяснил, что это такое?), но никаких признаков того, что он хоть как-то мог пересекаться с моей сестрой и, тем более, с Манчини, я так и не нашел.

Разочарованно закрыв браузер, я посмотрел на часы в углу экрана: половина третьего. Пожалуй, остается только одно – позвонить Лоренце. Даже если я не сумею ничего у нее выведать, я хотя бы услышу ее голос. Если, конечно, она сейчас не репетирует или не оставила, по своему обыкновению, телефон бог знает где...

На мое счастье, трубку она все-таки взяла. Ну, разумеется, у нее все в порядке: с чего я вообще взял, что может быть как-то иначе? Да, погода в Руане сносная – дождя сегодня нет. Да, сейчас она на улице – идет из штаб-квартиры фестиваля к той церкви, где в три часа у них будет репетиция или что-то в этом роде. Проболтав с полминуты ни о чем, я аккуратно спросил, не пел ли Аннибале Радикати – все-таки Аннибале, а не Амилькаре – в прошлом году в парижском «Роланде».

- Нет, – рассеянно ответила Лоренца, даже не удивившись моему вопросу. – Зороастро тогда был Динчо Тодоров, болгарин.

- А кого-нибудь еще Радикати в этом вашем спектакле петь не мог?

- Ролан, там только одна партия бас-баритона. Все остальные женские или для контратенора... Слушай, я тебя люблю, но я уже подхожу к Сен-Маклу. Поговорим вечером, хорошо?

Я послушно положил трубку. Что ж, вот и еще одна ниточка оказалась ведущей в никуда: интересно, сколько еще таких будет?

Конечно же, вечером никакого звонка из Руана я не дождался. Обычное дело, успокаивал себя я, любовь моя снова оказалась слишком занята или же слишком устала. Или просто выбросила меня из головы, отвлекшись на что-то более интересное. Вернувшись домой, я несколько часов подряд разрывался между тревогой и осмотрительностью. В нашей семье не принято трястись друг над другом, как курица над яйцом: если я позвоню Лоренце сам и снова начну выяснять, не случилось ли чего-нибудь, то в лучшем случае она просто на меня разозлится, а в худшем начнет что-то подозревать.

В конце концов, к половине девятого я все-таки сдался и набрал ее номер – но в ответ получил только сброшенный звонок и, через несколько минут, сообщение: «Прости, я на репетиции у Кастеллано. Целую, до завтра».

В припадке облегчения я мысленно возблагодарил этого неизвестного мне Кастеллано: бог его знает, кто это такой, но если она сейчас на репетиции, значит, все действительно в порядке. А мне нужно просто научиться держать себя в руках, не то еще пара-тройка дней такой жизни – и я попросту съеду крышей.

Воспрянув духом, я набрал в скайпе Кучерявого: уж он-то всегда не прочь поговорить, даже если с собеседником его разделяют восемь часовых поясов. Выслушав очередной отчет о качестве японских трасс и японских баров, я как бы невзначай задал ему тот же вопрос, что и Морелю: нет среди знакомых Лоренцы кого-нибудь с инициалами «А» или «Ш»?

- Шумахер! – захохотал мой братец.

- Кучерявый, твою мать!..

- Что – «твою мать»? Между прочим, она видела Шуми – лет пять назад, в Монте-Карло... Погоди, был, кажется, какой-то мужик на «Ш» из Вены.

Значит, все-таки из Вены, с удовлетворением подумал я. Вот это уже может быть интересно.

- Как же его... Шварц... Штольц... Блин, какая-то очень простая фамилия – ну, знаешь, у немцев таких полно.

- Так он немец или австриец?

- Откуда я знаю? – удивился Кучерявый. – Честно говоря, вообще не понимаю, в чем разница... Но он из Вены, это точно. Я его помню: прикольный такой тип, морда как у жулика. То ли на скрипке играет, то ли на альте, или как это правильно называется, – короче, Ренца его сильно хвалила. И оттянуться не дурак: я его как-то в компашке у Лерака встретил.

- А на гастроли в Париж этот Штольц когда-нибудь ездил?

- Да черт его знает. Может, и ездил. Они же вечно мотаются туда-сюда, сам знаешь... Только он не Штольц: говорю же тебе, какая-то другая фамилия. Но тоже на «Ш».

Зная по опыту, что память у Кучерявого работает крайне прихотливо и торопить его ни в коем случае нельзя, я поставил в уме галочку и перешел к следующей задаче. Этой ночью, пытаясь заснуть, я вспомнил об одном происшествии, которое случилось год назад в Гринцинге. Стыдно признаться, но когда мне о нем рассказали, я даже не воспринял его всерьез – очередное мелкое ДТП, не первое в жизни Лоренцы и явно не последнее. Но сейчас поневоле приходилось смотреть на все другими глазами.

Изложив Кучерявому заранее заготовленную байку о приятеле, у которого отказала педаль тормоза на «рено эспас», я небрежно спросил: что же, в конце концов, решили в страховой компании насчет «ауди» нашей сестры, с которой, как мне помнится, приключилась та же история?

- Да пошли они в задницу, эти уроды! – зло отреагировал Кучерявый. – Эта ее «Q7» вообще полное дерьмо: если у тачки одновременно летят обе системы вместе с ручником, то ты же понимаешь, что проблема не в водителе. Тот придурок из страховой все втирал мне очки про неправильную эксплуатацию, но это полная хрень. Ренца, конечно, обращается с машиной черт знает как, но гарантирую тебе: даже наша сестрица не способна угробить тормоза до такого состояния...

- Так чем дело закончилось? – нетерпеливо перебил его я.

- А ничем. В феврале она поехала на этой «Q7» в Антерсельву, так что это барахло до сих пор стоит у копов в Сан-Кандидо. Как вещдок. Ладно, братец, – без всякого перехода сказал он, – ну а теперь колись: что случилось?

От неожиданности я едва не уронил ноутбук с колен.

- Ты о чем? – переспросил я как можно более естественным тоном, но было уже поздно: не уловить паузу между его вопросом и моим ответом мог либо глухой, либо полный идиот. Ни тем, ни другим Кучерявый не был.

- Ролан, хватит держать меня за дурака. Сначала тебе вдруг нужен какой-то тип на «Ш», потом ты спрашиваешь про эти паршивые тормоза... Выкладывай все как есть: что за дерьмо там у вас происходит?

Если он начал называть меня по имени, значит, дела совсем плохи. Я и в самом деле идиот: Кучерявый обожает вести себя так, будто ничего не знает и ничего не понимает, и посторонние охотно на это покупаются, но я-то ведь должен был помнить, с кем имею дело!.. Возблагодарив судьбу за то, что не стал включать видеосвязь и сейчас он не видит моего лица, я решил пойти ва-банк.

- Твою мать, а тебе мало того, что уже произошло? – Злости в моем голосе сейчас хватало с лихвой, и уж что-что, а она было абсолютно искренней. – Напоминаю, если ты забыл: наша сестра пропадала целых полгода, и мы с тобой оба знаем, что это было не просто так! Я хочу понять, что на самом деле случилось в этой гребаной Антерсельве, поэтому хватаюсь за все, что только можно! Может, эти хреновы тормоза ничего и не значат, а может, и наоборот. И да, блин: я задаю вопросы и буду их задавать, потому что думаю об этом постоянно и не могу выбросить это из головы! Понял меня, параноик чертов?

- Угу, – хмуро отозвался Кучерявый, выслушав мою тираду. – Ты не поверишь, но я вот тоже думаю. О том, что зря я повелся, когда ты начал уговаривать меня подождать до зимы. Надо было сразу вытрясти из Сомини всю правду, да и дело с концом!

- Ты идиот? У тебя последний привод был четыре месяца назад.

- Да насрать!..

- Нет, Джулиано, – резко оборвал его я, чувствуя, что наконец-то нащупал правильный путь, – не насрать. Ох как не насрать! Морель тебя предупреждал: еще один случай за этот год – и от тюрьмы тебя не отмажет даже он. Хочешь в кутузку? Да ради бога! Вот только я не понимаю: чем ты собираешься помочь нашей сестре, мотая срок?

- Ладно, – помолчав с полминуты, сказал Кучерявый, и по его голосу я понял, что этот раунд остался за мной. – А ты-то сам что собираешься делать?

- Пока не знаю. – Это была правда или, во всяком случае, почти правда. – Но если что-нибудь в самом деле случится, ты узнаешь об этом первым. Это я тебе обещаю. А пока что можешь не волноваться: Лоренца в Руане и, похоже, очень неплохо там себя чувствует.

- Я в курсе. Я звонил ей вечером – то есть утром, по вашему времени... Кстати, если тебе все еще интересно: этого типа из Вены зовут Шульц. Имени не помню – не факт, что я вообще его слышал. По-моему, его все называли просто Шульц.

- Спасибо, братец.

Значит, Шульц. Кажется, где-то эту фамилию я уже встречал. Хотя, конечно, Кучерявый прав: этих Шульцев в Австрии пруд пруди...

- Да, и насчет «Q7», – внезапно добавил Кучерявый, к моей огромной радости, уже почти дружелюбным тоном. – Если вдруг думаешь рвануть в Сан-Кандидо и заставить копов проверить тормоза, то можешь не напрягаться. После того дерьма в Антерсельве она почти неделю простояла в снегу, так что теперь уже не разберешь, в чем было дело. Я в ней покопался на второй же день после того, как мы приехали в эту дыру, – один парень из тамошнего участка до чертиков фанатеет от «Формулы»... Спокойной ночи, Шерлок Холмс хренов!

- Доброе утро, Тони Старк, – пробормотал я, нажимая на отбой.

Остаток вечера я просидел в «Гугле», выискивая среди венских музыкантов людей по фамилии Шульц. На третьем десятке предлагаемых кандидатов я сдался и закрыл ноутбук: нет, это все равно, что пытаться найти в Париже какого-нибудь Дюбуа. Черт бы побрал этого типа, нет чтобы зваться Швайнштайгером или Шипански... С другой стороны, даже если я переберу всех этих Шульцев от первого до последнего, совершенно необязательно, что это мне что-то даст – мало ли людей с такими инициалами могло быть в окружении моей сестры... И все-таки почему-то мне упорно казалось, что именно этот безымянный Шульц – то ли альтист, то ли скрипач – и есть тот самый Ш., которого я ищу. Но проверить это пока что не было никакой возможности.

***

Морель объявился в среду, поздним вечером.

- Загляни в почту, – устало сказал он в трубку вместо приветствия.

Я бросился к ноутбуку.

- Клиши-су-Буа, квартал Валле-дез-Анж... Валле-дез-Анж<1>? Ты шутишь?

- Я знал, что ты оценишь, – хмыкнул на том конце провода Морель. – Просмотри файлы в приложении, они тебе пригодятся. И вот что: если ты все-таки задумал ехать, постарайся не наломать там дров, хорошо?

- Я что, по-твоему, похож на идиота?

- Нет, ты похож на своего брата. Иногда мне кажется, что аист не сбросил тебя в Риме только по недоразумению. Перезвони потом, если что-нибудь узнаешь.

- Само собой... – нетерпеливо пробормотал я, нажимая на «отбой» и одновременно кликая мышью по приложенным файлам.

В аттаче оказались фотокопии иммиграционных карт семьи Соллини. Джузеппе «Пино» Соллини, разнорабочий, родился в 1927 году в Палермо, члены семьи: супруга – Мария Анджела Фурнари Соллини, родилась в 1931 году в Кастельмоле, провинция Мессина, дочь – Феличия Соллини, родилась в 1953 году в Палермо. Если исходить из даты, указанной в документах, семейство перебралось во Францию, когда Феличии было пять лет.

Отдельным файлом была приложена выписка из свидетельства о рождении. Жозеф Александр Сомини, родился в 02 часа 40 минут 2 июня 1971 года в Клиши-су-Буа, департамент Сен-Сен-Дени. В графе «Отец» стоит прочерк, мать – Феличия Сомини, родилась 18 декабря 1953 года в Палермо, безработная, проживает в Клиши-су-Буа, квартал Валле-дез-Анж, 22, 28. «M» вместо «ll» в обеих фамилиях: интересно, у Феличии, или кто там за нее подавал заявление о рождении, был настолько неразборчивый почерк или просто клерку в мэрии Клиши было плевать на свою работу? При этом почему-то никто из семейства не потребовал потом исправить ошибку... Вопрос: почему?

Впрочем, это, наверное, как раз несущественно. Готов душу прозакладывать, что этот Жозеф Александр, родившийся в 02 часа 40 минут, не имеет никакого отношения к тому Сомини, которого я знаю. И чтобы доказать это, я согласен отправиться хоть к черту на рога, не то что в Клиши-су-Буа. Конечно, шансов на успех не так чтобы много: судя по приписке Мореля, приложенной к письму, никого из семейства Соллини уже давно нет в живых. Джузеппе, он же Пино, умер в Клиши в семьдесят пятом году, Мария Анджела – в Лозанне в восемьдесят первом, Феличия – там же в девяносто девятом, от ишемической болезни сердца. Очень удобно: как раз в этом году ее сын якобы чудом выжил после обстрела медицинского лагеря черт знает где в Центральной Африке... Ни одного живого родственника, кроме отчима, который сейчас обитает в каком-то городишке под названием Палезье. Понятия не имею, где это, но если будет нужно, доберемся и до отчима, а пока что логичнее всего начать с Клиши. Должен, в конце концов, хоть кто-то помнить там это сицилийское семейство!

Утром я обзвонил всех, с кем должен был увидеться в тот день, и перенес встречи на завтра. Янник от бешенства просто рвал и метал.

- Ролан, какого хрена? Экман хотел тебя видеть. Твоя морда – наш главный козырь во всем этом дерьме, придурок ты долбанный!

- Скажи, что я уехал делать лифтинг и наращивание ресниц, – посоветовал я. – Серьезно, приятель, придумай что-нибудь. У меня срочное дело.

- У тебя, блин, всегда срочные дела, – буркнул он. – Ладно, совру ему что-нибудь, но, ради бога, завязывай с этими своими фокусами. Чтобы завтра был на месте, понял?

- Не беспокойся, буду, – пообещал я, не испытывая ни малейшей уверенности в том, что говорю правду. Последние полгода мы все живем как на вулкане: кто знает, что может случиться завтра?

На самом деле все зависит от того, что именно мне удастся выведать в Клиши-су-Буа, размышлял я, вклиниваясь в плотный поток машин на Периферике. Актер из меня посредственный – никогда не питал иллюзий насчет своих талантов, – но люди по большей части мне верят. Самое время использовать это обстоятельство на всю катушку.

Потолкавшись с полчаса на Периферике, я свернул на северо-восток. За окном замелькали серые металлические заборы Нуази-ле-Сек, щедро расписанные граффити. Девяносто третий департамент – не самое приятное место для жизни, и чем дальше на восток, тем хуже. Тот, кто строил эти бетонные коробки, ненавидел человечество: один их вид навевает мысли о самоубийстве.

На развилке, отделявшей Ливри-Гарган от Клиши, я ненадолго притормозил, пытаясь окончательно определиться, куда же мне ехать. За сорок лет в этом человеческом муравейнике могло остаться только два места, где есть шанс что-то узнать о семействе Соллини: мэрия и Валле-дез-Анж – квартал, где они когда-то жили. Впрочем, думаю, из мэрии Морель уже выжал все, что мог, а значит, делать мне там нечего. Я выставил на навигаторе Валле-дез-Анж и обнаружил, что он всего в трехстах метрах от развилки. Ну что ж, тем лучше.

Проплутав немного между удручающе одинаковыми пятиэтажными домами, я припарковался у погнутой железной ограды, выкрашенной зеленой краской. Во дворе было почти безлюдно – только трое парней на спортивной площадке у дома напротив вяло шлепали мячом по баскетбольному щиту, безуспешно пытаясь попасть в корзину. Откуда-то со стороны проспекта доносился грохот отбойных молотков и душераздирающе несло расплавленным асфальтом.

Я выбрался из машины и подошел к дому. «Ашелем»<2> как он есть: серая бетонная коробка на шесть подъездов, ободранные стены на уровне первого этажа нещадно расписаны граффити на французском и арабском. На газоне, попирая бесколесным брюхом сухую траву пополам с мусором, высился ржавый остов старого «берлинго». Ненавижу такие районы. Здесь не живут, а выживают, гадят себе под ноги, обдолбавшись дешевой дурью, купленной на социальное пособие, и плодят детей, с малолетства обреченных превратиться в злобное уличное зверье.

Толкнув тяжелую металлическую дверь с выломанным замком, я зашел в подъезд. В нос ударила густая смесь запахов мочи и гниющего мусора пополам с воспоминаниями: время от времени нам с мамой приходилось жить в подобных местах. Такие времена обычно назывались «мама на мели», и в последний год перед нашим переездом в Рим они стали повторяться все чаще и чаще. Если бы не дядя Марко, думаю, в конечном итоге я бы вырос обитателем точно таких же трущоб – с перспективой в тринадцать лет торговать наркотой в подземном переходе, а в восемнадцать зарезать кого-нибудь в уличной драке или быть зарезанным самому. И то, что мои трущобы с большей вероятностью назывались бы Корвьяле или Ле Мулен, чем Клиши-су-Буа, дела не меняет.

Я поднялся по узкой лестнице, отсчитывая номера квартир. Номер двадцать восемь оказался на пятом этаже. Я нажал на кнопку звонка – даже если вдруг нынешние жильцы ничего не знают о семействе Соллини, может быть, они подскажут мне, где искать тех, кто их помнит? За дверью, однако, царила мертвая тишина. Я позвонил снова, затем постучал. Из-за стены послышалась какая-то возня и звук, похожий на стук пустых бутылок, раскатывающихся по полу. Сонный мужской голос гортанно проорал что-то на непонятном языке, затем все снова стихло.

Не желая сдаваться, я начал обзванивать соседние квартиры – безуспешно. Либо их обитатели спали, либо наслаждались свежим воздухом за пределами своих конур, либо были из тех счастливчиков, кому удалось найти в этом депрессивном городке работу на полный день. Разочарованный, я спустился вниз во двор. У подъезда прогуливалась с детской коляской женщина в черной абайе, замотанная в платок по самые брови. Я попытался с ней заговорить, но едва успел открыть рот, как она испуганно развернула коляску и торопливо покатила ее прочь со двора. Милые нравы в этом местечке, ничего не скажешь.

От нечего делать я прошелся по дорожке вокруг дома, чувствуя себя идиотом-детективом из третьесортного сериала. Сыскное агентство «Морель и Монтревель»: мсье, у вас не найдется минутки поговорить о ваших соседях, которые жили здесь сорок лет назад? Двор был пустынен, как будто все обитатели Валле-дез-Анж в одночасье вымерли или вернулись на родину предков. Я был готов к тому, что в этом арабо-африканском пригороде никто уже не помнит сицилийское семейство, приехавшее сюда еще до того, как Клиши стал походить на Танжер и Браззавиль одновременно, – но я не ожидал, что мне даже не найдется кого об этом спросить! Даже парни с баскетбольной площадки бросили свои ленивые игрища с мячом и куда-то испарились.

Однако опускать руки еще рано. Может быть, ближе к вечеру этот тип из квартиры Соллини проспится, или, на худой конец, вернутся домой его соседи. Запрокинув голову, я посмотрел на окна пятого этажа. Сонное царство: ни шороха, ни звука – если не считать урчания экскаваторов, доносящегося со стороны проспекта. Резкий порыв ветра принес оттуда очередную порцию битумного смрада, заставив затрепетать разноцветное тряпье, вывешенное на балконных решетках. Я невольно хмыкнул: Долина Ангелов, говорите? Серьезно?

Неожиданно в шум экскаваторов вклинился истошный вой автосигнализации – и так же неожиданно стих. Я обернулся. А вот и разгадка, куда подевалась троица с баскетбольной площадки: один по-хозяйски лапает лобовое стекло моей машины, двое других уже подбираются к колесам. Черт, этого следовало ожидать, со злой иронией подумал я, направляясь к ним. Надо было быть дураком, чтобы оставить в этом райском уголке тачку без присмотра и надеяться, что ей не заинтересуются местные ангелы. Или даже архангелы – Михаил, Гавриил и... как там звали третьего? Ни черта не помню, чему меня учили в католической школе, но, предположим, Рафаил.

Подойдя поближе, я получил возможность оценить здешние небесные силы во всей красе. Самому старшему из архангелов было от силы лет восемнадцать, и все трое являли собой воплощенный триумф мультикультурализма: Михаил был черен, как свежий битум, которым сейчас нещадно смердело из зоны дорожных работ, Гавриил, с дредами, выбивавшимися из-под капюшона, по цвету напоминал кофе с молоком, а самый младший и щуплый, с оливковой кожей и унылым висячим носом, явно был родом со Средиземноморья, вот только с северного побережья или с южного – угадать было невозможно. Всю эту прелестную троицу объединяла манера носить капюшоны надвинутыми на лоб и осанка молодых бабуинов – неотъемлемая черта дворовой шпаны всех рас и народностей.

- Ты, бл..., х...ли тут делаешь? – вежливо поинтересовался Михаил, когда я подошел к машине.

- Руки от тачки убери. – Связываться с недоносками не хотелось, но отдавать на поругание свой новенький «DS3» я тоже не собирался.

- А то что будет? – осклабился мой визави.

Я еще раз окинул взглядом троицу. Положим, если я скручу сейчас самого старшего, остальные двое, скорее всего, исчезнут отсюда со скоростью звука – знаю я эти шакальи повадки. Проблема в том, что если после этого на его гуталиновой физиономии останется хоть один синяк, какие-нибудь чокнутые активисты потом непременно поднимут вой, что коренной француз искалечил несовершеннолетнего обитателя пригорода. Хотя француз из меня, строго говоря, так себе, а коренной – так тем более.

Подумав об этом, я ограничился тем, что аккуратно отодвинул старшего архангела плечом от машины.

- Да ты ох...л, сука беложопая! – искренне изумился Михаил такому обращению со своей персоной и со всего размаху вмазал ногой в грязной кроссовке по бамперу. – П...да тебе, пидар, понял? – пояснил он свой символический жест и тут же набычился, принимая боевую стойку.

А вот это ты, парень, зря. Напряжение, копившееся все эти дни, ударило в голову: да пошло оно все к чертовой матери, это отребье само напросилось! Я развернулся, автоматически оценивая диспозицию: один на расстоянии вытянутой руки, второй, самый мелкий, путается у него под ногами сзади, третий...

- Погоди, Мамаду, – буркнул Гавриил, благоразумно державшийся в нескольких метрах от нас. – Я этого хмыря, по-моему, уже видел.

- И че? – огрызнулся Михаил, не оборачиваясь.

- А то. Губастого знаешь? – обратился он ко мне.

Я собрался было ответить отрицательно, но, к счастью, Гавриил решил уточнить свою мысль:

- Саида Билаля, в смысле.

От неожиданности я едва не расхохотался. Надо же, а я и забыл, что Биби родился в Клиши-су-Буа: вот у кого, оказывается, надо было просить протекции, чтобы посетить это райское местечко!.. Действительно, губы у нашего ковбоя дай бог всякому – мать Биби родом из Камеруна, и на конюшне у него вечно подрабатывает кто-нибудь из сородичей всех цветов и оттенков кожи: возможно, Гавриил как раз из их числа.

- Назови его Губастым прямо в рожу, и в следующий раз он тебя не возьмет даже дерьмо за лошадьми выгребать, – посоветовал я.

- Он мой дядя, – буркнул Гавриил, с независимым видом засовывая руки в карманы, однако продолжать дискуссию не стал.

Упоминание о Биби, похоже, произвело на старшего архангела впечатление.

- Так ты чего сюда приперся? – спросил он уже сравнительно миролюбивым тоном. – По делам, что ли?

- По делам, – принял я эту оливковую ветвь. – Ищу тут кое-кого.

- Кого?

- Людей из двадцать восьмой квартиры. По фамилии Соллини. Жили здесь в семидесятых.

- В семидесятых? – Михаил наморщил лоб: похоже, семидесятые ему представлялись чем-то вроде раннего каменного века. Затем радостно загоготал: – Не, мужик, это херь какая-то! Там уже сто лет как Коффи живет со своими бабами. Ну, разве что у него спроси, может, он знает чего про твоих Соллини...

- Коффи нарик конченый, хрен он там знает, – рассудительно возразил Гавриил, видимо, унаследовавший от своего дяди некую долю мозгов. – Он и телок-то своих в лицо различить не может. Вот его бабка, – он кивнул в сторону Рафаила, до сих пор не раскрывавшего рта, – та может знать. Тео, твоя бабка сколько здесь живет?

- Ну... Фиг ее знает... – хриплым подростковым баском ответил тот. – Давно, короче.

- А сколько ей лет? – спросил я.

- А я считал, что ли? Ну, семьдесят, вроде. Или семьдесят пять.

Немногим меньше, чем было бы сейчас Пино и Марии Анджеле Соллини, будь они живы. Я начал раздумывать, как бы уговорить Тео проводить меня к этой почтенной даме, но Гавриил внезапно снова пришел мне на помощь:

- В общем, так, – тоном, не терпящим возражений, сказал он, – веди его к своей бабке, пусть у нее и спросит.

Судя по вытянувшейся физиономии Тео, энтузиазма у него эта перспектива не вызвала.

- Бабка ругаться будет, – нерешительно буркнул он.

- Да мне похрен. Веди, или я тебе жопу надеру, – повелительно скомандовал Гавриил. – Скажешь, это кореш моего дяди. А ты привет Саиду передавай, – обернулся он ко мне. – От Амира, запомнишь?

- Запомню, – хмыкнул я, все еще едва веря в такую неслыханную удачу. Интересно, чем же это средний архангел так проштрафился перед Биби, что готов оказать услугу даже белому пижону на неприлично буржуазной, по здешним меркам, тачке? Впрочем, это его проблемы. Кивнув на прощание, я направился к соседнему подъезду вслед за носатым Тео. Оставалось надеяться, что авторитет сурового дяди Гавриила убережет тем временем мою машину от дальнейших покушений.

- Как зовут твою бабку? – спросил я, пока мы поднимались на четвертый этаж по изгаженной лестнице.

- Мантале́, – хмуро пробормотал Тео, не оборачиваясь. – А если по-нормальному, то Маддалена. Или мадам Грассо.

Я едва удержался, чтобы не присвистнуть от восхищения: судя по сицилийскому имени, синьора Грассо – не только ровесница, но землячка супругов Соллини. Кажется, я попал прямо по адресу.

Примечания

<1>. Vallée des anges – «Долина ангелов».

<2>. HLM (habitation à loyer modéré) – социальное жилье во Франции.