1

В полумраке квартиры Дани Кашина властвовала тягучая, словно густой кисель, атмосфера застоявшейся апатии. Тяжелые, бархатные шторы плотно задернуты, словно вечные стражи, отрезая его от мимолетных проблесков солнечного света и шумного, бурлящего внешнего мира. Компьютер, когда-то сердце его вселенной, алтарь, где рождались искрометные стримы и дерзкие видео, теперь пылился в углу, словно покинутый идол, напоминая о временах, когда цифровое общение приносило не только доход, но и неподдельную радость, энергию и ощущение полноты жизни. Последний месяц превратился в бесконечную череду одинаковых дней, монотонных и безликих, наполненных лишь вялым перелистыванием ленты новостей в телефоне, бессмысленным блужданием по социальным сетям и безуспешными попытками провалиться в спасительный сон, который все никак не приходил. Еда казалась безвкусной, пресной и безжизненной, а простая мысль о выходе на улицу, в этот кипящий жизнью город, представлялась непосильной, почти героической задачей. Даня словно растворился в собственном продавленном диване, погружаясь все глубже и глубже в пучину всепоглощающего безразличия, где не было ни желаний, ни надежд, ни даже простой злости.

Телефонный звонок, резкий и неожиданный, прозвучал оглушительно громко, словно выстрел в звенящей тишине, нарушая гнетущую, словно надгробную, тишину. На экране высветилось до боли знакомое имя – Илья, известный в сети под псевдонимом Мазелов. Даня безошибочно знал, что последует за этим звонком – очередная, возможно, уже сотая, попытка вытащить его из добровольного заточения, вырвать из цепких лап депрессии. Илья не сдавался, упрямо и настойчиво продолжая приглашать его на тусовки, вечеринки и прочие мероприятия, которые когда-то казались Дане неотъемлемой частью его жизни. Даня же, в свою очередь, упрямо отказывался, ссылаясь на мифическую усталость, отсутствие сил и, главное, полное отсутствие желания.

Но в этот раз настойчивость Ильи была особенно сильна, почти обезоруживающая. Он долго и терпеливо уговаривал Даню, приводя разумные аргументы о насущной необходимости развеяться, сменить обстановку, встретиться с друзьями, вспомнить, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается и идет своим чередом. В голосе Ильи, обычно легкомысленном и шутливом, звучала искренняя забота, почти отеческая тревога, и Даня почувствовал болезненный укол совести, словно предавал друга своим бездействием. Он понимал, что Илья прав, что ему действительно необходимо выйти из дома, перестать тонуть в саможалости и жалобном нытье, как трясина засасывающем его в беспросветную тьму.

После долгих, мучительных колебаний, словно взвешивая на весах все «за» и «против», Даня наконец сдался, сломленный искренним участием друга. "Ладно, уговорил, черт с тобой, - пробормотал он тихо в трубку, чувствуя, как в горле пересохло. - Я приеду. Но никаких танцев до упаду, понял?" В животе зародилось слабое, едва ощутимое, но все же ощутимое чувство предвкушения, словно росток надежды, пробивающийся сквозь толщу застывшего отчаяния. Может быть, эта тусовка станет тем самым глотком свежего воздуха, той самой искрой, которая разожжет вновь угасший огонь жизни, который ему так отчаянно необходим.

***

В дом вихрем ворвались три подруги Дани: Лера, Ксюша, с сиянием Ильи в глазах, и Арина. После обмена радостными приветствиями Даня поднялся на второй этаж, в уютную кухоньку, где окно, словно оживший пейзаж, впускало в дом сад. Дремлющее солнце, проникая сквозь тонкую тюль, вырисовывало на столешнице танцующие тени. Вскоре, когда чайник уже пел свою кипящую песню, а лимон делился терпкой свежестью, в кухню вошла Арина. Она казалась потерянной, маленькой птичкой, выпавшей из гнезда прямо в бурю.

Безмолвно опустившись на стул напротив, она устремила взгляд в пол, будто ища там ответы. На невысказанный вопрос Дани она не ответила ни единым словом, лишь подняла на него заплаканные глаза, в глубине которых клокотала неприкрытая буря грусти. Сердце Дани болезненно сжалось. За последний месяц о нем словно забыли все, даже он сам, хотя отчаянно нуждался в поддержке, чтобы вырваться из цепких тисков выгорания и надвигающейся депрессии. Отодвинув стул, он придвинулся к ней и осторожно коснулся её холодной руки.

—Может, выйдем на балкон? Там легче дышится, — прошептал он, стараясь смягчить голос.

Они вышли на увитый плющом балкон, где легкий ветерок играл с волосами Арины. Завязался неспешный разговор о жизни, о мечтах и планах, о пустяках, но истинную причину слез Арины Даня так и не узнал. Она умело обходила больную тему.

—Балкон чудесный, — заметил Даня, облокачиваясь на перила. — Плющ так разросся, словно хочет спрятать тебя от всего мира.

Арина улыбнулась, но в глазах еë не было тепла.

—Мне иногда хочется спрятаться, — тихо проговорила она.

—От чего? От кого? — спросил Даня, поворачиваясь к ней.

Арина отвела взгляд.

—От всего. От проблем, от разочарований… от самой себя, наверное.

—А от меня ты хочешь спрятаться? — в голосе Дани прозвучала легкая обида.

Арина покачала головой.

—Нет, от тебя — нет. Но… есть вещи, о которых мне трудно говорить.

—Я понимаю, — Даня подошёл ближе и взял ее руку. —Но знай, что я всегда рядом. И если тебе понадобится выговориться, я буду готов выслушать. Даже если это будет самый хрупкий стеклянный шар.

Арина вздохнула.

– Спасибо, Даня. Ты очень хороший друг.

Он сжал еë руку чуть сильнее. Друг… Именно этого он и боялся. Чтобы их отношения не остались только на уровне дружбы. Но сейчас, она в отношения с его хорошим знакомым и коллегой по твичу, и он ни в коем случае не будет им мешать. Глядя в ее полные грусти глаза, он понимал, что должен быть терпеливым. Она откроется ему, когда будет готова. И он будет рядом, чтобы поймать осколки ее хрупкого шара, если он все-таки разобьется.

После затянувшейся почти до рассвета беседы в душе у обоих поселилось странное, смутное чувство – эхо доверия в пустом зале одиночества. Что-то между ними изменилось, словно тонкая нить протянулась через пропасть непонимания, согревая теплом надежды. Робкая улыбка, как первый луч солнца после долгой ночи, вновь осветила заплаканное лицо Арины. Они разошлись по комнатам, унося с собой легкое чувство умиротворения и тихой, щемящей сердце недосказанности, словно вместе слушали печальную мелодию, оборвавшуюся на самой высокой ноте.