Глава 12

Двуногий сидел за своим рабочим столом в углу подвала, не отрывая взгляда от клеток. Его глаза блестели в полумраке, словно у хищника, выжидающего в зарослях. Рядом лежал блокнот, весь исписанный чернильными строками, с датами, схемами, зарисовками швов, и пометками: "Сухарик — левый бок, участок 4B, приживаемость нормальная", "Крошка — хвост, пятно 2А, воспаления нет".

Прошёл один день. Потом два. Сначала котята почти не двигались — сонные, притуплённые болью и непониманием. Но с каждым часом они начинали осознавать чуждость своих тел.

Швы были ровными, аккуратными. Двуногий обрабатывал их каждый день. Протирал раствором, проверял на воспаление. Он не спешил — он ждал идеального результата. Чтобы тела срослись, как будто родились такими. Без следа.

Он сидел, часто с чашкой горького чая в руке, и записывал:

> "День 4. Кожа приживается. Реакции стабильны. Температура тела в норме. Поведение сдержанное, вероятна легкая тревожность."

Крошка перестал подолгу лежать — он стал ходить по клетке кругами, трогая свой хвост. Его движения стали осторожными, он постоянно осматривал швы. Сухарик пытался дотянуться до лапы, словно ощущая в ней что-то… не своё.

— "Сухарик… это не моя лапа…" — прошептал Крошка однажды ночью, когда свет лампы на потолке был выключен, и в подвале царила тишина.

— "Моя тоже чужая… но она слушается меня," — ответил Сухарик, опустив голову.

С каждым днём боль отступала, уступая место странному ощущению новой целостности. Кожа срасталась. Швы исчезали. Цвета шерсти сливались — неравномерно, но живо. Будто у них были маски и они сняли их… чтобы остаться такими, какими задумал их Он.

Двуногий поднёс камеру и сделал снимки. Один, второй. Свет вспышки ослепил Крошку — он отшатнулся. Но Двуногий был доволен. Он прижал палец к стеклу клетки и прошептал:

— "Мои шедевры. Осталось совсем немного…"

Он знал, что следующим будет самый важный этап.

Клетки были узкими, с холодными металлическими прутьями. Свет от лампы под потолком был тусклым, но его хватало, чтобы разглядеть... свою лапу. И чужую. Или — свою, но не свою.

Крошка поднял переднюю лапку и поднёс к морде. Шерсть на ней была чуть темнее, с белым «носочком» до щиколотки — такой была у Сухарика. Он потянулся, вдохнул... и вздрогнул.

— Сухарик… пахнет не мной, — прошептал он, голос дрожал.

Сухарик уже сидел в углу своей клетки, глядя на свой хвост. Шерсть на нём была пятнистая, с рыжим кольцом — раньше это было у Крошки. Он тоже понюхал.

— Ты пахнешь… мной. А я — тобой…

Пауза. Леденящая, оглушающая.

— Он… поменял нас местами, — выдохнул Крошка. — Он сшил нас. Как игрушки…

Они замерли. Глаза расширились от ужаса, уши прижались. Что-то в их маленьких умах треснуло, как лёд весной — внезапно, неотвратимо.

И тогда они услышали шаги. Медленные, уверенные. Скрип ступеней. И голос. Холодный. Ровный.

— Эксперимент 74 и 75. Поведение в норме. Заживление тканей идёт согласно плану. Запаховая реакция отмечена. Возможны ранние стадии осознания изменений. Наблюдать.

Больше не "Крошка". Не "Сухарик".

Эксперимент 74. Эксперимент 75.

Они были не живыми котами. Они были записями в тетради. Пунктами в списке. Номерами.

Сухарик судорожно дышал, прижавшись к задней стенке. Крошка царапал пол лапами — не своей и своей одновременно. Они пытались понять, что с ними. Как выбраться. Как перестать быть… экспериментами.

А Двуногий просто сидел в своём кресле, записывая:

> "День 6. Ранняя фаза эмоционального отклика. Осознание трансплантации между субъектами. Вскоре можно переходить ко второй фазе. Крылья."

Он поднял глаза от блокнота и тихо, почти с нежностью, прошептал:

— Вы станете прекрасны… Я сделаю вас лучше. Больше. Вы будете летать…

А Крошка и Сухарик сжались в своих клетках, боясь услышать, что будет дальше.