Станция

Посвящается всем горячим и любящим душам, заблудшим в темноте.

Шёл сильный ливень. Тяжёлые холодные капли падали на серый недружелюбный асфальт. Полуденное солнце обмануло толпы людей, которые полчаса назад вышли на прогулку. Но теперь они спешно капитулировали под шквальным огнём капель дождя, которые падали с неба и разливались холодом по новомодным тренчам и весенним пальто, только недавно сменившим куртки и пуховики.Люди разбегались кто куда. Прохожие разделялись и собирались снова, огибая фонарные столбы и иные препятствия. Они были похожи на огромный косяк рыб, который разделяется, огибая рифы, чтобы собраться снова и плыть дальше подобно единому организму. Толпа на Министерской площади разделилась на пешеходов, прячущихся и автомобилистов.Пешеходы шли быстро, лавируя друг между другом как автомобили, обгоняющие соперников на гонках. Разница лишь в том, что в большинстве случаев у людей, принимающих участие в этой неофициальной гонке, финишной прямой является вход на станцию метро "Министерская площадь". Под проливным дождём каждое мимолётное касание, толчок или даже сильный удар зонтом терял смысл, так как никто не хотел намокнуть ещё сильнее, выясняя отношения под водопадами весеннего холодного ливня.Пешеходы спешат больше всех, потому что находятся в движении и у маршрута каждого из них есть конечная точка в виде дома, встречи с кем-то или иной, личной для каждого цели. Их путь лежит или через несколько кварталов бега к дому, или через весь город на метро. Некоторые из пешеходов спешно вызывают такси и сразу же после клика по экрану смартфона звонят в нетерпении водителю, узнавая, где он, хотя он только-только принял их заказ. Пешеходы бегут, несмотря ни на что. Они, спотыкаясь, сталкиваясь с другими пешеходами, вступая в лужи, промокшие до нитки, спешат к своей цели, потому что остальное для них в этот момент неважно.Пешеходами движет желание достичь своей точки назначения, в то время как прячущихся больше привлекает перспектива побыть в комфорте хоть некоторое время. Те, кто прячутся, стараются переждать этот дождь, который кажется бесконечным. Они искали укрытия от холодного шквала под навесами ларьков, остановок или же любого места, где можно почувствовать себя чуть более комфортно, чем под ливнем. А затем сбивались группками под любыми, пусть даже самыми незначительными выступами, даже чтобы формально быть прикрытыми от ливня выступающим уголком балкона. Те, кто спрятались, и, казалось бы, пригрелись к своему месту, после дождя будут покидать свои укрытия с небольшой долей сожаления. И в будущем, проходя через место, где они стояли во время дождя, будут вспоминать сигарету, выкуренную под этим огромным ливнем, или же мимолётный взгляд или улыбку, подаренную им случайным незнакомцем.Но сейчас они смотрят на спешащих пешеходов с некоторым раздражением, не без нотки лёгкого презрения и недоумения от того, как они целеустремлённо бегут куда-то вместо того, чтобы остановиться и переждать дождь. Тем, кто не двигается, любое движение, пусть даже самое медленное и размеренное, всегда кажется спешкой. Они смотрят на них как на безумцев, но без крупицы сострадания, потому что осознают, что пешеходы сделали свой выбор так же, как и прячущиеся.Иногда какой-то пешеход не выдержит, изрядно промокнув, добежит до укрытия и с гримасой, выражающей весёлое негодование от холода и обильного орошения каплями весеннего дождя, присоединится к прячущимся. Они посмотрят на него как на товарища, который только-только примкнул к их рядам. Проходит три минуты, бывший пешеход, переведя дыхание, теряет все черты спешащего, огонь в глазах пропадает, улыбка постепенно угасает и превращается в нейтральное выражение лица человека, смирившегося с ситуацией и выражающего всем своим видом безмолвный восторг от получения временного комфорта. И вот уже пешеход, так рьяно и самоотверженно бежавший к своей цели, тоже становится молчаливым наблюдателем. Он прячется от непогоды и смотрит на спешащих с тем же почти нескрываемым выражением непонимания и презрения, как и остальные люди в укрытии.Бывает и наоборот – прячущийся человек устанет стоять и ждать, пока закончится ливень, и начинает подавать первые признаки того, что собирается покинуть убежище. Он боязливо выглядывает из-под укрытия, чтобы скорее формально убедиться, что дождь ещё идёт, и подставляет руку, чтобы проверить напор этого весеннего смесителя с перекрытой горячей водой. А потом начинает собираться с мыслями и как бы телепатически желает удачи и прощается со всеми теми, с кем он стоял под навесом. И с небывалой неловкой уверенностью выбегает из-под укрытия, превращаясь из прячущегося в пешехода, и скрывается за стеной из капель, производя впечатление на всех, кто остался позади него в убежище.В момент, когда он выбегает, те прячущиеся, что рядом, на секунду начинают завидовать ему и его решительности и буквально на долю секунды задумываются о побеге из своей зоны комфорта. Некоторые вдохновляются таким порывом, и, следуя примеру смельчака, побегут из укрытия навстречу своей цели. Но большинство останется под навесом, не изменяя себе в убеждении, что не променяют своё ощущение комфорта ни на что.У автомобилистов тоже есть свои цели. Так же, как и любой человек в толпе, они стремятся попасть куда-то. Но у них есть то, что отличает их от остальных – они совместили в себе качества пешеходов и прячущихся. С одной стороны, они спешат и не хотят промокнуть, а с другой – у них есть своё передвижное убежище, которое может доставить их к пункту назначения. Они выходят из соседних зданий, прикрываясь пиджаками или куртками, держа их как зонты над головами, чтобы не дай бог не промокнуть и не простудиться. Некоторые из них выходят в головных уборах, которые пускай и ненадолго, но защитят их от холодных капель дождя. Те, что в шляпах, обычно поднимают воротники своих пальто или плащей, дабы вода не затекала за шиворот.Эти люди выше всего ценят комфорт, и садясь в машину, они заводят её чуть погодя, чтобы наконец почувствовать себя в тепле, насладиться ощущением защищённости при виде капель дождя, падающих на стекло, стучащих по всему корпусу автомобиля. Вдоволь насладившись чувством покоя, они собираются в дорогу, осматриваются по сторонам, дарят сочувствующие взгляды прохожим, а затем уезжают по своим делам.На Министерской площади прямо напротив входа в метро находится высокое здание, фасад которого при рассмотрении невооружённым глазом либо издалека напоминает стеклянный параллелепипед со слегка выступающим вверх из плоскости крыши углом. Он придает крыше очертания квадрата, который хотят сложить пополам противоположными углами внутрь. На здании красовалась надпись: «Lighthouse Center».Из него под ливень вышел молодой человек среднего роста и крепкого телосложения того, кто раньше занимался спортом, не связанным с особой силовой нагрузкой, а скорее с тренировкой выносливости и поддержанием общей физической формы. Он был без зонта, без головного убора и даже не старался натянуть воротник своей куртки повыше. Казалось, дождь его ни капли не задевает, а напротив – он рад ему и рад намокнуть, хотя видно, что он куда-то, как и все, спешит.Он одет в большую светло-голубую джинсовую куртку на два-три размера больше, с небрежно закатанными рукавами, чтобы они не спадали на ладони, а еле-еле прикрывали винтажные цифровые часы Casio золотого цвета, как носили в девяностых. Под курткой белая футболка, лёгкую поношенность которой выдавали катышки на груди. На нём чёрные, зауженные книзу короткие джинсы, и чёрные кроссовки с тремя полосками на боку. Его короткие чёрные волосы с неопрятной непослушной чёлкой и недельная щетина всем своим видом показывали, что у их хозяина не задался день, а может и несколько, если не целая неделя. В больших карих глазах, смотревших прямо и твёрдо, читался светлый ум, прикрытый лёгкой пьяной дымкой ночного образа жизни. У него на носу красовались очки с круглыми стёклами в элегантной серебряной оправе, перетекающей в тонкие дужки, которые прячутся под выбивающимися набок из общей массы волосами. Саркастичная ухмылка редко сменялась на искреннюю улыбку из-за самоуверенности и особой личностной подачи самодостаточного парня, но в то же время – всеобщего любимца. Нежность воспитания, переросшая в искусственную мягкость в целях манипуляции или соблазнения, могла придать его устам детское выражение слегка выпяченной вперёд губы, поддерживающей силу маслянистого взгляда тёмных, как мех бурого медведя, глаз. В походке угадывалось довольство собой и настрой на успех. Он даже спешил несколько вальяжно, будто не для того, чтобы не промокнуть, а из формальности перед дождём и всем миром, для галочки напротив пункта «спешка».Он работает в инвестиционной компании "Fox Finanses". В ней всё происходит так же, как и в любой компании, предоставляющей услуги инвестирования денег, которые клиент вводит на счёт в аккаунте с целью их дальнейшего вложения в то, что потенциально может принести заработок.Первое и самое характерное - это мат. Мат тут особый, гордый, с чувством собственного достоинства. Мат универсален − тут он используется как в качестве эпитета, так и простого междометия. Многофункциональность здешнего мата нельзя описать обычными словами. Здесь он служит одновременно и рычагом спуска пара из двигателя, стенки которого познали за выходные столько же угля, сколько настоящий паровой двигатель благодаря невообразимому количеству алкоголя, а также и ракетным топливом, выбрасывающим столько продуктов горения в атмосферу, что белые медведи уже не то, что не стоят, а играют в твистер на кусках льда в Антарктиде.Каждый, кто приходит сюда работать, проходит путь от новичка, который поднимает микрофон, когда хочет сказать односложный мат шёпотом так, чтобы не услышал клиент, до матёрого волка, который матерится прямо в микрофон так, что можно сделать вывод, что человек на другом конце линии или матерится ещё хуже, что в принципе, невозможно, или же его терпение может быть соизмеримо только с терпением каменной статуи Будды. Громкость речи здесь зависит только от силы голоса и воспитания каждого из менеджеров, так, что некоторые из них прячутся под столами, выбегают в коридор или высовываются в окно на половину, потому что шум Министерской площади по сравнению с шумом офиса – это шуршание листьев на ветру в сравнении со стартом Боинга.Вторым и не менее важным атрибутом любого сервиса, предоставляющего услуги в финансовой сфере и предлагающего себя как самого надёжного партнёра и друга, который хочет заработать миллионы для своих клиентов, является наличие IP-телефонии. Как правило, это установленная на компьютер программа, которая звонит с "левого номера" с кодом страны, в которую менеджер пытается дозвониться. Шифраторы номеров, позволяющие совершать звонки с любого номера любой страны через интернет, иногда могут создать неловкую ситуацию или вызвать подозрения у потенциального клиента, к примеру, когда из Франкфурта звонит соотечественник и представляется каким-то нордическим именем. В случае, когда человек на другом конце провода интересуется, как же судьба занесла менеджера с таким именем в ту страну, из которой он звонит, менеджер, как правило, начинает на ходу придумывать самые неимоверные истории из жизни, описывая свою чудесную, но полную трудностей эмиграцию и смену имени за границей.Как правило, после этого рейтинг доверия у соотечественника к менеджеру с тяжёлой судьбой может резко пойти вверх. И это даст тот необходимый балл волне чувств, которая накроет обоих с головой, а менеджер уже как бы нехотя спросит, кинув во вселенную вопрос: "Ну что, будем работать?". И если на другом конце линии ответят положительно – это победа, после которой идёт быстрый процесс привязки карты и заполнения полей личных данных, пока на счету в аккаунте не появятся первые деньги.Если провести комплексный анализ обстановки в таком офисе, то из самых характерных атрибутов будут два: запах и звук. Звук – это вышеописанный мат, стук пальцев по клавишам и бесконечные гудки из наушников, так как примерно 70% холодных звонков проходят мимо телефонов клиентов и трубку берут редко. Запах в воздухе стоит настолько плотный, что, кажется, если постараться, то до него можно прикоснуться, а то и разрезать ножом и положить себе кусок на пластиковую тарелку. Это запах пота работников, пластмассы, из которой сделаны мышки, наушники и клавиатуры, рэд булла, и, конечно же, кофе.Кофе в офисе бесплатный и он всегда в избытке. Потребляемый в огромных количествах, этот напиток стал своеобразной религией, где кофеварка – это алтарь, а вместо того, чтобы ставить свечи, человек отрывает край пакетика сахара и сыплет его в свою очередную дозу вброса кофеина в кровь. В среднем, рабочий выпивает по три чашки кофе в день. Первую он делает через пятнадцать минут после прихода на работу, когда немного отходит от дороги и начинает вклиниваться в рабочий процесс. Вторую он выпивает во время обеда, который в основном состоит из взятой на вынос еды быстрого приготовления, впоследствии съеденной на кухне офиса. И третью чашку он, смакуя достаточно долго с большим удовольствием, чтобы прочувствовать каждый глоток, который разливается приятным теплом по желудку, выпьет во время выкуривания сигареты примерно за час до конца смены, когда работать уже совсем нет желания и хочется поскорее выйти из душного помещения на воздух.Вот в таких условиях за скромные, но для двадцати одного года вполне сносные 1200 долларов в месяц, наш герой работал пять дней в неделю с двух дня до десяти вечера. Он закрывал не так много сделок, чтобы это было поводом для гордости, но при своих друзьях и коллегах никогда не забывал упомянуть свою первую сделку, которую он закрыл через три дня после поступления на работу. Согласно истории, он разговаривал с клиентом всего пять минут, но за это время он смог убедить его положить тысячу долларов на счёт, и это всё всего лишь после пяти дней обучения и ежедневного вечернего просмотра моментов из "Бойлерной", "Волка с Уолл-стрит" и других мотивирующих фильмов про продажи.Наш молодой человек чувствовал себя на гребне жизни. Он знает, чего хочет, успех кажется ему уже не чем-то далёким, а наоборот –  чем-то близким, уже видимым и в скором времени даже осязаемым. Впереди были только перспективы, и ограничивал их только видимый горизонт.Он шёл к метро в темпе формальной спешки и почувствовал вибрацию телефона в кармане. Телефон как всегда на беззвучном, потому что звук звонка раздражает и отвлекает, а когда звук выключен, иногда можно схитрить и специально непринятый вызов спихнуть на шумное окружение или на "был занят и не услышал, извини".Экран телефона показывал номер абонента, записанного как "Смартфон Сервис", и к удивлению, наш герой довольно быстро поднял трубку, как для звонка из сервисного центра при исправном телефоне, да ещё и при выключенном звуке. По всей видимости, он ждал этого звонка и, смахнув значок вызова, заговорил в трубку:– Алло, привет, сладкая моя. Как ты там?– Ничего, только добралась домой, немного устала, – сказал голос в трубке. Он звучал нежно и несколько вяло, но кокетливо, как бы подзывая продолжить разговор. Казалось, девушка на другом конце провода, не сказав ни одной реплики, одним лишь своим томным, мягким и сладким, как свежая горячая сладкая вата, голосом могла заставить человека оставаться на линии сколько угодно, просто чтобы он, загипнотизированный её разговором, мог слушать её бесконечно.– Я нормально, вышел с работы. Я буду пораньше сегодня, как ты и просила. Я надеюсь, ты не сильно устала? Потому что я очень спешу к тебе. Очень хочу тебя... увидеть. – специально сделав паузу посередине предложения, он ухмыльнулся, как будто девушка на другом конце стояла рядом с ним и смотрела на него.– Я очень устала, хочу поскорее снять с себя эту мокрую одежду и лечь в тёплую постель.– Ну, Ира, солнышко моё, – шутливо загрустив, сказал он, – я так хочу к тебе...– Ну, разве что если ты меня согреешь, а то на улице так холодно. Прижмёшься ко мне...После этих слов наш молодой человек значительно ускорил шаг, причём так, что начал проворно обгонять даже самых быстрых спешащих людей.– Я уже бегу, жди меня через полчаса.– Ну, беги, беги, я пока пойду в душ, целую.– Целую тебя.Он сорвался на бег трусцой. До метро оставалось совсем немного, и ему казалось, что с каждым шагом он покрывает огромное расстояние и буквально парит над тротуаром. Единственным доказательством того, что он всё ещё был на земле, были брызги воды, разлетающиеся во все стороны под его кроссовками, бежавшими по лужам.Под дождём лица людей расплывались и становились единой массой, имеющей цветом всю палитру серого, бежевого и синего, в которой проскакивали телесные оттенки цветов кожи. Он бежал к метро, почти не смотря по сторонам. Окружавший его мир напомнил ему карусель, на которую он часто смотрел в детстве. Неоновые лошадки, кареты и машинки, неспешно идущие по кругу, как спутники планеты, движущиеся по орбите вокруг разукрашенного шеста в центре карусели.Под большим ливнем всё смешалось и в глазах наблюдателя. Люди и пейзаж потеряли чёткие контуры и очертания. Теперь без близкого пристального рассмотрения нельзя было понять, где заканчивается человек, бегущий по площади, а где начинается всеобъемлющий пейзаж дождливого полудня.Мобильный в кармане снова завибрировал − и на экране высветилось имя контакта "Любимая" и фотография двоих человек – нашего героя и милой девушки со светлыми, почти белыми волосами. Её большие серые глаза, выразительность которых была подчеркнута тонкими чёрными стрелками и в которых то ли из-за мягкого взгляда из-под длинных ресниц, то ли из-за чуть сдвинутых к переносице бровей, читалась лёгкая меланхолия. Симпатичное продолговатое лицо девушки было наделено натуральными скулами, которые она не выделяла макияжем. На её устах застыла грустная улыбка, такая, как бывает у людей, которые только что плакали, но их отвлекли утешительной шуткой.Виктория... Это была его любимая её улыбка. Она всегда улыбалась так, когда хотела поддержать его. Именно в эти моменты он понимал, что перед ним не просто его девушка, а женщина, которая готова быть с ним, несмотря ни на что, ни на какие препятствия, слова друзей и его легкомысленность. Вика была практичной, хорошо училась в университете и уже начала работать по специальности, успев съездить пару раз на практику за границу. Она училась на хирурга и верила, что если будет хорошо учиться и работать не покладая рук, то сможет и неплохо зарабатывать, и помогать людям, что она, безусловно, очень любила.И сейчас её проницательные большие глаза смотрели на него с экрана телефона, на который приземлялись капли воды, разлетаясь на маленькие капельки-призмы, преломляющие свет так, что каждый пиксель лица Виктории проявлялся и показывал один из трёх стандартных цветов экрана. Всё делится только на три цвета – красный, голубой, и зелёный.Он поднял трубку и заговорил:– Привет, милая.– Привет. Ты куда-то спешишь? – она хорошо знала каждую его интонацию. Знала, как он говорит, когда куда-то бежит, когда спокоен или когда что-то скрывает. Чтобы научиться врать ей, ему пришлось долго практиковаться в повседневной лжи. Он придумывал короткие несуществующие истории, которые рассказывал коллегам, иногда приукрашивал новыми фактами уже существующие или рассказывал что-то "из детства", чего никогда не происходило. Так он научился лгать всем, даже Виктории.– Да, вышел на обед, тут дождь, тебя плохо слышно, алло...!– Хорошо, я только пару слов скажу, ответь да или нет, окей?– Да-да, только быстро.– Мы сегодня встретимся? Мы давно не виделись, уже с неделю. Ты куда-то постоянно спешишь и...– Да, встретимся, милая, – перебил он несколько раздражённо, – я занят, потом перезвоню и слышно плохо...– Хорошо, ладно. Напиши мне, как вернёшься с обеда.– Да, пока.Он повесил трубку, не дождавшись ответа. Он по привычке посмотрел на индикатор заряда в правом верхнем углу экрана: "Пятьдесят семь. Думаю, хватит. Во всяком случае, у Иры смогу подзарядиться". Быстро кинув телефон в карман и сделав пару шагов, он понял, что очутился уже у входа в метро. Поправив назад мокрые волосы, которые лезли в глаза, и стряхнув куртку, он спустился в подземный переход.Двери метро хлопали на бесконечном сквозняке, и если невнимательный и неосторожный человек засмотрится в сторону или в экран смартфона, то его может ждать неприятный сюрприз, а то и серьёзная травма.Спускаясь, он услышал, что приехал поезд в его сторону, и прибавил ходу. У турникетов он увидел, как люди с платформы набились под завязку в поезд в противоположную сторону, а с его стороны посадка уже началась и последние пассажиры влетали в вагон с неимоверной для некоторых людей преклонного возраста скоростью. Казалось, что в них неожиданно проснулась молодость и сила, и теперь они способны бегать не только в поезд, а пробежали бы ещё после выхода на своей станции пару кругов на местном стадионе.Из кармана куртки он достал кредитку и на пол посыпались монеты, спрятавшиеся и ждущие своего времени для того, чтобы вылететь на свободу. Заметив несколько упавших монет и найдя одну взглядом, он решил не нагибаться за ними, а быстро пройти турникет, дабы успеть на свой поезд. Он воспользовался чудом современной техники – считывателем кредитной карты. Турникет обычно работал плохо и проводил оплату не с первого, а иногда и не со второго раза.– Давай же, тормоз, мать твою...Турникет обиженно пропищал подтверждение оплаты, и ни слова не сказав на такое оскорбление, пропустил нашего героя на станцию. Он сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая по несколько ступенек за раз, но когда он добежал до поезда, двери закрылись прямо перед ним.Нервно стукнув по дверям так, что пассажиры внутри вагона немного испугались, он отошёл от края платформы и посмотрел на табло, висящее над тоннелем.– Ага, следующий будет в час сорок четыре. Я ещё успеваю.Он часто разговаривал сам собой вслух, будучи наедине. На людях он, конечно, этого не делал, потому что боялся, что про него подумают, что он немного не в себе. Двадцатиоднолетний парень, говорящий сам с собой. Мало ли что...Посмотрев на свои часы, которые показывали час сорок, он отошёл на середину платформы, и сев на лавочку, стал ждать.– Достала... Всё время она пытается что-то узнать, допросить меня. Откуда такое недоверие, не понимаю. Зачем она всё время расспрашивает меня, где я, с кем я, как я, что я... Какая вообще разница, сказал же – я занят. Просто не доставай меня, хорошо?Так он разговаривал сам с собой и пытался достучаться до сознания Вики, применяя все свои телепатические возможности.– Ты мне надоела! Сколько же можно, твою мать! Я же не расспрашиваю тебя постоянно, что ты делаешь, куда идёшь! У меня вообще может быть жизнь, помимо тебя? Я постоянно чувствую себя под надзором, будто я бактерия, зажатая меж стеклом, на котором я лежу и не могу никуда с него уползти. А вокруг ядовитое вещество, от которого я свернусь в бесформенный микроскопический сгусток клеток, Или медленно превращусь в пепел под твоим пристальным взглядом. А в этом микроскопе ещё и установлена призма, которая преломляет свет твоих очей так, что я чувствую запах гари, несущийся вверх от моего крохотного тельца каждый раз, когда ты на меня смотришь. Достала неимоверно, уже терпеть не могу эти твои женские штучки, которые ты вечно скидываешь на своё детство, на свои бесконечные проблемы с психикой. Иди лечись, мне только мозг не полощи!Он считал себя самым лояльным парнем, хотя ревнивым до ужаса. Он не показывал того, как ревновал её к кому-либо из своего окружения, хотя это чувство порой разъедало его. Ему всё казалось, что каждый хочет её у него увести. И стоит ему только отвести взгляд хоть на секунду, тут же подойдёт кто-то из его друзей и, схватив её обеими руками под задницу, начнёт совать ей в рот свой язык. Противно до ужаса.В некоторой мере это портило ему отношения даже с самыми близкими его друзьями. У него было мало настоящих друзей, но всё же они были, несмотря на убеждение нашего героя, что во взрослой жизни дружба уходит на второй план. Он считал, что светлые чувства друзей, которые были в детстве и в школе, приобретают совершенно другие очертания, как только жизнь раскидывает всех по разным уголкам города, страны или вовсе земного шара. Теряется вот эта связь, которая так долго была опорой для каждого из них на разных этапах жизни. Она формировалась долгое время из всего, что они вместе пережили, потеряли и дали взамен друг другу. Но ему казалось, что в один момент всё это начинает угасать, и он над этим совсем не властен.Дима был его самым близким другом. Они вместе вылетали с уроков за поведение, вместе прогуливали школу, выходя в ближайший супермаркет сначала за булочками и батончиками на все деньги на обед, а потом за сигаретами. Вместе пили на вечеринках и потом, со стаканом водки с колой и зажатыми в двух пальцах сигаретами, сидели на балконе квартиры и делились душещипательными подробностями своей личной жизни и хлопали друг друга по спине, говоря в порыве дружеской пьяной страсти, как они ценят и любят друг друга. Вместе ездили на арендованной машине и заезжали среди ночи на заправки, покупая кофе и сигареты, чтобы после этого молча сидеть за стойкой, и делая медленные глотки, наблюдать за происходящим возле подсвеченных яркими синеватыми лампами бензоколонок.После этого они бы вышли из помещения, сели в машину, и отъехав на некоторое расстояние от заправки, включили бы какую-то музыку и закурили, пуская дым в салон и давая ему проникнуть  в глубины их уставшего, сонного сознания.Но потом что-то щёлкнуло. Именно тогда, когда они поступили в разные университеты, всё будто прервалось. Некогда тёплое общение превратилось в редкие сообщения по праздникам, встречи за чашкой кофе в кафе "на нейтральной территории", чтобы от работы обоих было возможно доехать и не опоздать обратно. И самое важное – встречи теперь не имели такой ценности, потому что на каждой из них всё чаще каждый доставал телефон и смотрел в него, отвечая на сообщения или залипая в ленту Инстаграма. Из-за воспитания никто не делал друг другу замечаний, да и не особо хотелось, потому что зависание собеседника в телефон стало не оскорбительным и обидным неприличным жестом, а просто поводом помолчать в компании чуть дольше, скидывая это на "нежелание отвлекать от дел".Большинство событий, которые их связывали, начинали терять свой первоначальный смысл. Дни рождения превращались в повод устроить попойку в очередной раз, встречи становились данью вежливости, а праздники приобретали смысл только тогда, когда на столе стояли бутылки. При правильном обращении они превращались в спиртные моря, в которых, лёжа на спине, плавали все вокруг, попутно опуская в них голову, дабы утолить жажду перед тем, как утонуть в эйфории.Так, на один из праздников наш молодой человек познакомил Диму с Викторией. С того момента всё пошло не так, как планировалось, потому что он не учёл одного - не все разделяют его убеждений о взрослой жизни и не каждый разучился быть откровенным, честным и общительным.Дима стал другом Вики и не раз спасал отношения нашего героя с ней от краха, покрывая его всеми возможными способами − от откровенной лжи о том, что он "не знает", где пропадает тот, кто в очередной раз "задерживается" у Иры, до разговоров с Викой о том, что ей пора определиться с тем, что она действительно чувствует, склоняя её к позитивным выводам в пользу нашего героя, несмотря на все его недостатки. Дима поддерживал её всегда, когда этого не мог или не хотел сделать её парень. Один раз даже дошло до того, что они чуть ли не подрались, когда Дима забрал Вику с вокзала, а наш молодой человек об этом узнал от Вики, которая совершенно непринуждённо сказала ему об этом, будто это самое обычное дело.Вот эта ментальная, неощутимая, нефизическая близость Вики с Димой пугала его. Потому что она и давала в итоге чувство любви и защищённости, которое он уже давно перестал ей давать. Вика перестала доверять ему, а он опускался всё ниже и злился на неё всё больше, хотя сам был виноват в том, что она меняла к нему отношение. Он не знал, действительно ли его так задевали взаимоотношения Вики и Димы, или ему только хотелось, чтобы его это задевало.Иногда он размышлял о том, почему он ревнует Вику, ведь она не подавала ему ни одного реального повода для этого. Но большинство времени он был попросту на неё зол, и эта злость распалялась ещё больше каждый раз, когда она упоминала Диму в разговоре или какой-то официант проявлял к ней излишнюю галантность и вежливость. Так было, пока он просто не перестал об этом думать и не переключил всё своё внимание на другую девушку.Наш герой – жуткий собственник. Стоило Вике выйти куда-то без него, как его сразу накрывало чувство раздражения и бессилия, а внутри него здравый смысл боролся с ревностью, и в этой схватке силы были явно на стороне его уязвлённого самолюбия. С одной стороны, он понимал, что это нормально, что у неё есть личная жизнь помимо него, а с другой стороны он нервничал из-за своего же упрямства, а доставалось Вике, которая писала ему, что вышла пораньше с работы и зайдёт в магазин.Он ревновал её ко всем, хотя не хотел быть с ней уже давно. Она его не привлекала, он не хотел с ней видеться, заниматься любовью, проводить с ней время. Его просто бесил сам факт, что то, что по его версии ему "принадлежит", может достаться кому-то другому. Поэтому он всё время вымещал на ней свой гнев по пустякам − орал, раздражался или просто обращался с ней, как с вещью, которую при надобности можно кинуть в шкаф, закрыв её там, и достать, когда ему заблагорассудится.Он находился на той стадии, когда не хотел, чтобы она его трогала, спрашивала о чём-либо и вообще каким-либо образом обращалась к нему. Вика ему попросту надоела своей нежностью и тем, что они редко виделись из-за её учёбы, поэтому нашёл Иру. Ира была доступна и в зоне досягаемости почти всегда, когда он этого хотел. Они виделись чаще, чем он виделся с Викой, и Ира стала для него своеобразной отдушиной.Его раздражала сама мысль о том, что Вика может предположить или даже заподозрить его в измене, но ему было противно от того, что если это случится, она окажется права. Что-то внутри него поворачивалось каждый раз, когда он видел, как Вика смотрит на него. Она как будто знала его вдоль и поперёк, а её взгляд пронзал его насквозь и поражал в самое сердце, молчаливо упрекая его во всей той боли, которую он причинил или только потенциально мог причинить. Но одновременно этот взгляд был понимающий, и как бы не злился, а констатировал факт того, что произошло. Это похоже на то, как разведённые люди, встречаясь изредка за чашкой кофе, уже не злятся друг на друга, а просто указывают на ошибки, потому что не видят смысла доказывать что-либо друг другу. Былого все равно уже не вернёшь.Так, рассуждая, он не заметил, как прошло четыре минуты. Его глаза остановились на часах над тоннелем в тот момент, как он услышал звук подъезжающего поезда. На станции было тихо, и этот шум колёс и ветра заставил его прийти в себя и вынырнуть из омута собственных мыслей.Поезд подъезжал на станцию. Когда он только вырвался из тоннеля, наш герой обратил внимание на странное обстоятельство. Силуэты окон, сидений и бесконечной наклеенной везде рекламы проносились перед глазами, но что-то было не так во всём этом. Чего-то всё-таки не хватало в этом поезде.– Пустой поезд. Совершенно никого нет. Может, проследует в депо?Привычного сообщения о том, что поезд проследует в депо, не прозвучало. Всё вокруг будто замерло в ожидании чего-то, что вот-вот должно произойти, как вопрос, заданный из благородного порыва продолжить беседу во время неловкого молчания в компании людей, когда присутствующие смотрят друг на друга с глупой полуулыбкой, не выражающей ничего, кроме непонимания происходящего.Он стал на краю платформы, и поезд, сбавив ход, остановился так, что двери очутились прямо у нашего героя перед носом.– Странно, – только и сказал он открывшимся дверям.Немного постояв, как бы в ожидании приглашения пройти внутрь, он не спеша зашёл в вагон и сел на сидение в углу возле дверей.  В вагоне было тихо, воздух сотрясало только еле слышное гудение поезда. Звуки электрического тока, проходящего по проводам в щитках и тоннеле, были единственным признаком того, что всё вокруг не застыло, а продолжает функционировать.Так продолжалось около двух-трёх минут, пока наш герой, начав терять терпение, не начал ёрзать на своём месте и не заподозрил, что поезд никуда не сдвинется.– Не, ну что за херня, – придушенным раздражённым тоном сказал он, – может, ты уже поедешь наконец-то?!В голове роились мысли о том, что он может опоздать к Ире. И тогда ему для того, чтобы хотя бы прикоснуться к её бёдрам, придётся изрядно постараться угодить ей бесконечным потоком слов, состоящим из комплиментов, жалостливых выражений и речей о том, как он по ней скучал, хотя они виделись только вчера вечером. А как раз пустословить он не любил. Его бы воля − всё бы происходило молча, в абсолютной тишине. Потому что во время разговоров он тратил время, которое мог бы провести в её жарких объятиях.Он посмотрел на часы, и странное чувство скользнуло по всему его телу, остановившись в мозгу мыслью, которую он тут же озвучил:– Тринадцать сорок четыре... Часы остановились.Несколько раз ударив ладонью по часам и убедившись, что ничего не исправляется, он рывком поднялся со своего сидения и вышел из вагона.Как только он ступил обеими ногами на перрон, двери вагона захлопнулись и поезд тронулся с места. Ничего не сказав, не попрощавшись, поезд уехал по-английски, оставив нашего героя стоять самого на холодной, тихой и освещённой лампами бледно-жёлтого цвета станции.– Хрень какая-то. Наверняка поехал в депо, просто огласить забыли. Сколько я там сидел вообще? Я так опоздаю из-за таких приколов!Он посмотрел на табло над тоннелем. Оно безмолвно показывало ровно тринадцать часов и ноль минут. Переведя взгляд на свои часы, он увидел, что они тоже показывают час. Его неизменный жизненный спутник, тот, на кого он всегда мог положиться безоговорочно и полностью – его часы, сейчас показывали неправильное время. Такое случилось в первый раз.По его ощущениям прошло около пятнадцати минут, а то и больше. Хотя с расчётом времени он был не в ладах и из-за этого опаздывал почти всегда и везде. На работу он опаздывал стабильно на пятнадцать минут, а иногда и на полчаса, за что постоянно получал штрафы, так, что десять процентов его зарплаты уходили на то, чтобы покрыть штрафы за опоздания или затянувшиеся перерывы.Перерывы на работе для него были особым ежедневным ритуалом, на которых он уделял время себе, своим мыслям и кофе с сигаретами. Кофе из офиса по запаху напоминал запах растворимого кофе из стиков, которые стоят на прилавках на кассах, но менее концентрированного. Это был скорее не кофе, а вода со вкусом кофе. Учитывая любовь нашего героя к объёму чашек, сравнимых с тройным американо, этот напиток был скорее коричневой водой, которую он пил, чтобы зарядиться кофеином. Да и это не имело особого значения, потому что основную роль в этом ритуале играли сигареты.Для того, чтобы проделать обряд приношения бумаги, резаного табака и клеток организма в жертву никотиновой зависимости, он ставит стакан на парапет ресторана, находящегося прямо возле курилки, чуть отойдя от Министерской площади. Отработанным движением он достаёт мягкую пачку сигарет из внутреннего кармана куртки, из которой впоследствии берётся тяжёлая "красная", на десять миллиграмм, сигарета, лёгкий стук о пачку, продувание фильтра перед тем, как сунуть сигарету в рот. Далее не менее автоматическим движением из нагрудного кармана куртки он достаёт самую дешёвую зажигалку, которую смог найти в супермаркете, потому что всё время теряет их в огромных количествах. Он прокручивает пальцем кремень, зажимая кнопку подачи газа, секунду смотрит на огонь, а потом подставляет зажигалку под сигарету.Выпуская дым после первой затяжки, он смотрит прямо перед собой, задумавшись. Именно сейчас он настоящий, нет искусственной уверенности в себе, нет дурацкой полуулыбки, сарказма, сопровождающего почти каждую его реплику в чей-либо адрес. Тут он не отпускал колкие замечания никому, желая показать остроту своего ума, во взгляде не было напыщенности и бравады. Наедине с собой он не притворялся другим человеком, и в эти минуты он чаще всего думал о чём-то очень отдалённом от реальности, погружался в себя, в глубины своего поведения, анализировал, какие его действия сейчас к каким последствиям приведут позже. Время течёт незаметно и так, затяжка за затяжкой, глоток за глотком, он забывал, что нужно смотреть на время.Глядя на свои часы, которые показывали уже 13:41, он частично задумывался о том, что происходит, но большинство его мыслей были заняты Ирой и его к ней опозданием. Ему не хотелось опаздывать к ней, потому что у него были строгие рамки, когда он должен вернуться на работу, обоснованные тем, что если он опоздает с обеда в этот раз, его выгонят с работы. Для него это небольшая проблема, с его умениями он мог найти себе любую работу в сфере финансовых услуг и за пару месяцев дорасти до менеджера отдела продаж или тим-лида. Возможностей вокруг было много, но ему не хотелось терять работу в центре города, на Министерской площади, потому что всё остальное для него будет уже не вкус, а привкус.Плюс сейчас ему неимоверно хотелось взять в свои руки бёдра Иры,  которые будут медленно покачиваться восьмёркой у него на коленях, и услышать, как она будет шептать ему на ухо шутливые обвинения в том, что он опоздал. По-настоящему злиться на него она, конечно же, не будет, потому что она хорошо его знала, знала его привычки опаздывать, а потом оправдываться, сводя все разговоры в сторону комплиментов её телу.Ира была полной противоположностью Виктории. Она была уверенной в себе девушкой, которая знала себе цену и в любой момент могла послать далеко и надолго того, кто ей чем-то не угодил. Её характер был похож на нрав изнеженного домашнего кота, который привык получать всё, что он хочет, но при малейшей несостыковке действий хозяев с его желаниями мог, не теряя своей красоты и грации, превратиться в существо, которое настроено только на месть и причинение максимального физического ущерба объекту своей злости. Наш герой часто огребал пощёчины от неё за грубость вне постели, и после этого, несмотря на свой вспыльчивый характер, ещё и извинялся перед ней, зачастую подкрепляя свои действия дорогими подарками.Она была высокой брюнеткой с волосами цвета натурального тёмного шоколада. Но он больше любил сравнивать её волосы с кофе, разлитым на холст с портретом Иры, когда какая-то высшая сила нечаянно задела ладонью чашку, стоящую на полке над мольбертом. Её глаза имели цвет слегка примятой весенней травы, ещё налитой водой перед летом, а вокруг зрачков красовалось окаймление бледно-жёлтого цвета в форме неправильной маленькой звезды, которая своими уголками кое-где просекала общую зелень её глаз, будто блик света, борющийся за первенство с зелёным туманом.Ира не работала и училась в одном из лучших университетов страны на факультете международных отношений. Её родители обеспечивали её, поэтому нужды она не знала. Она ходила на лучшие вечеринки и везде была у всех на виду, сопровождаемая восторженными взглядами многочисленных парней, жаждущих затащить её в постель. Дипломатия манила её тем, что там она могла полностью раскрыть свои возможности переговоров. Потому что она верила в то, что может добиться всего, чего захочет, если найдёт подход к человеку и ситуации.Благодаря тому, что она тонко чувствовала людей, она умела ими манипулировать. Хотя внутри неё было мягкое сердце, которое она, хоть иногда и крайне завуалированно, но демонстрировала нашему герою.Табло над тоннелем показывало час сорок четыре, когда приехал ещё один поезд. Также пустой, без единой души, поезд казался вымышленным, неосязаемым. Машиной, которая прибыла из глубин тоннеля для того, чтобы снова пропасть в темноте тоннеля по пути на следующую станцию.Шум поезда вернул его к реальности, оторвав от мыслей об опоздании, ногах Иры и тишине станции, которую в момент нарушили колёса поезда и шум воздуха. Его рассекали пустые вагоны, которые показались ему какими-то бутафорскими, ненастоящими. Потому что это был уже второй пустой поезд, а без четверти два − это отнюдь не самый тихий час перед закрытием.В воздухе стоял запах металла, камня и слегка расплавленного пластика, который каждый день подтаивал от тепла лампочек в люстрах, чтобы подобно фениксу возродиться на следующий день снова.Он встал и пошёл к поезду, не думая ни о чём. И только зайдя в вагон, он снова начал диалог сам с собой:- Ну что же, ладно. Я могу подождать, я же никуда, блять, не спешу. И откуда здесь столько людей? Простите, пожалуйста, я вас задел?Не теряя ни секунды, он выбрал из всех мест вагона самое удобное – возле дверей, и опёр руку на поручень, положив ладонь на перила и взявшись за них так, чтобы положить голову на кулак, сжимающий металлическую трубу.- Фух, ну хоть занял лучшее место, а то столько людей, не протолкнуться совсем.Сев на место, он принялся ждать отправления поезда, но, похоже, что машинист не спешил ехать, как и в предыдущий раз. Приняв самую удобную позу, он стал рассуждать о происходящем.- Так, ну, в принципе, я не сильно опаздываю, смогу добежать додома Иры. Но что здесь происходит? Какого хера поезда не отправляются?И тут его пронзила странная, но очень простая мысль:- А почему на другую сторону не приходят поезда?Вот что действительно было странным во всём этом, так это то, что поезда ходят только в одну сторону. И то – ходят очень странно. Приезжают и не уезжают.- Единственное рациональное объяснение этому всему – это то, что станцию могли заминировать. Наверное, так и произошло, просто я этого не услышал. Ложное минирование – самая обычная практика.Он действительно мог не услышать объявления, так как был очень рассеянным молодым человеком. Иногда, задумываясь над чем-то, он мог провести в прострации несколько минут. "Потеря концентрации недопустима при ритме жизни современного человека. Нужно быть собранным", − так говорил какой-то мужчина сомнительного рейтинга доверия и настолько же сомнительного уровня достатка, вебинары которого наш герой с упоением или же от скуки смотрел достаточно часто. Такие личности всегда вдохновляли его, хотя эти вебинары не давали ему фактически никаких практических знаний, которые были применимы в жизни. С их помощью люди зарабатывали деньги, продавая себя, свои умения, и привлекая трафик, который потом перерастает в горячих клиентов. За несколько лет работы в сфере продаж он понял, что главное не то, что ты продаёшь, а как ты это продаёшь.Зачастую эти вебинары рассказывали доступным языком простейшие жизненные истины. Но с тем вниманием, с которым наш герой их смотрел, которое равноценно разве что просмотру сериала во время готовки ужина, он не выносил из них ничего, кроме вывода в самом конце каждого занятия, что он бы мог потратить это время с гораздо большей пользой.Ложное минирование в метро – частая практика. Но при каждом таком анонимном сообщении начинается невообразимая суета: бегают полицейские, станции перекрываются на вход и выход, тысячи людей не могут нормально добраться до своих пунктов назначения, воздух накаляется, люди начинают много и часто дышать от волнения. Становится жарко, и в этой суете и спешке станция пребывает вплоть до момента, когда проверка показывает, что на станции не обнаружено ничего подозрительного, и всё не начинает снова идти своим чередом. Хотя при всём этом в один момент тревога может оказаться не ложной, поэтому работники метро всегда серьёзно относятся к подобного рода сообщениям, так как в один момент крик "Волки, волки!" может оказаться настоящим криком о помощи...Но на станции Министерская площадь не наблюдалось никакой суеты. Уже достаточно долго на ней стоял поезд с одним человеком внутри. По его мнению, прошло уже около двадцати минут, а поезд всё никак не хотел двигаться с места. Отбросив подозрения о ложном минировании ввиду того, что на станции не наблюдалось никаких движений, он закричал:- Да твою ж мать! Пошёл ты нахер, урод! Сучий поезд!Эхо его мата расходилось по всей станции, хотя ему, по большому счёту, было на это наплевать. Так он выражал своё недовольство ситуацией, в которую попал. Взглянув на часы перед выходом из поезда, он увидел четыре цифры, которые ещё больше накалили обстановку.- Тринадцать сорок четыре. Тринадцать, блять, сорок четыре...Выбежав из поезда, он развернулся и увидел, как тот, захлопнув двери, будто бы ждал, пока наш герой выйдет, как ни в чём не бывало, тронулся с места, и поехал навстречу другой станции.- Не, ну пиздец просто. Как так-то, а? Куда ты поехал, мать твою?Табло над тоннелем, как и в прошлый раз, снова показывало тринадцать сорок, и, посмотрев на часы, он убедился, что время снова было таким же, как и до приезда поезда.Глубоко вздохнув, он пошёл к лавочке и уже хотел разблокировать телефон, чтобы посмотреть на время и проверить наличие пропущенных вызовов. Но, достав его из кармана и попробовав его включить, он понял, что телефон не подаёт никаких признаков жизни.- Каким образом?! − воскликнул он в полном недоумении, − Как ты вообще мог разрядиться?! Было же пятьдесят семь процентов! Объясни мне, кусок металла, как ты мог сесть за полчаса в ноль?!Немного потыкав с силой в экран и позажимав поочерёдно все кнопки, он понял, что это бесполезно, и теперь у него нет связи ни с Ирой, ни с кем-либо другим. Но больше его смущало то, что сейчас, не смотря в свой телефон, он начнёт думать. Просто думать о чём-либо. Он не привык быть в обществе самого себя, хотя везде строил из себя самого независимого молодого человека, которому никто не нужен. Он учил всех тому, что в конечном итоге все всегда останутся одни, наедине с собой. Но он не переносил одиночества, и те, кто его окружали, знали это. Когда у него появлялась свободная минута, он звонил всем подряд, кроме Вики, в надежде, что кто-то возьмёт трубку и поговорит с ним, ведь так ему не придётся проводить время наедине с собой.В голову лезли самые разные мысли, но большинство из них были уже отнюдь не об Ире и её фигуре, а о том, куда он попал и что вообще происходит. Он начал задавать себе серьёзные вопросы, на которые совершенно не мог ответить. Он строил в голове самые разные версии происходящего, но каждую из них он откидывал, потому что какая-то мелочь всё же не выбивалась из обычного сценария развития событий.Первой более-менее рациональной версией происходящего было минирование станции. Но тут была несостыковка в том, что по станции никто не ходил, не было суеты, и хоть он и рассеянный, он не мог своим жадным до новостей слухом пропустить объявление о минировании станции.- И вообще, блять, где все подевались? Куда все уехали? Это что, была последняя пачка людей в том поезде?Он смутно пытался вспомнить, как не успел на поезд и как на его глазах уезжал второй с другой стороны, пока он спускался вниз по лестнице. Обрывками он видел и контролёра станции, и, наверное, даже полицейского, стоящего возле платформы, хотя вполне вероятно, что это ложная память и ему померещилось. Иногда мозг дополняет события образами, которые мы хотим видеть, или даже если не хотим, то сам строит какие-то детали при достаточном самовнушении.Второй версией было то, что на станции нашли технические неполадки и закрыли её, а его просто не предупредили и не вывели вместе с остальными.Но тогда почему поезда останавливаются, а не проезжают станцию? И почему на станции так тихо?Все эти вопросы роились у него в голове и не давали сосредоточиться, чтобы нормально найти объяснение. Все версии склеились в один большой снежный ком, который не давал ему покоя, а всё нарастал и нарастал, как будто катился по склону заснеженной горы без единого деревца. И хоть бы одна ель стала на его пути, но нет – ком сомнений и версий только начинал набирать оборот, увеличиваясь и ускоряясь.Табло показало тринадцать сорок четыре, как и его часы. Но в этот раз он не подорвался со своего места и не пошёл в вагон, а остался сидеть на месте, переводя по очереди взгляд с запястья на табло. Скользнув глазами по поезду, он уставился на раскрытые двери, которые закрылись через полминуты после своего открытия. Поезд уехал, и он так и остался сидеть на скамейке посреди станции, которая теперь казалась ему холодной и безжизненной. Упёршись взглядом в пол, он поставил локти на колени, расставил ноги и запустил пальцы в волосы, начиная ото лба и почти до макушки, задрав чёлку так, что капли пота на его лбу блеснули в свете безжизненных жёлтых ламп станции.Посидев минут пять и пропустив ещё один поезд, он встал и начал ходить по платформе, неспешно огибая колонны и размышляя над причинами происходящего и возможными сценариями дальнейшего развития событий. Его мучали догадки, которые уже приобретали абсолютно нерациональный характер, и такие повседневные вещи как приезд поезда и табло, висящее над тоннелем, для него уже становились чем-то гораздо более мистическим. Почему поезда проезжают станцию? Что случилось с его часами и почему табло всё время показывало только четыре минуты? Он не мог понять, что происходит, и, проанализировав обстановку, признался себе в этом. Это не помогло, но облегчило его мысли, потому что он был не властен над происходящим, да и не особо хотел в этом разбираться. Для начала он просто хотел выбраться с этой проклятой станции и добраться уже хоть куда-нибудь.- Так. На станции куча рабочих. Уборщиц, техников, электриков. Может, если я найду кого-то из них, то мне удастся, в конце концов, понять, что происходит и что всё это значит? Наверное, стоит начать их искать.В поле зрения не было ни единой души. Даже больше – ни одного знака, ни одного свидетельства того, что на станции вообще кто-то есть. Воздух стоял тяжёлый, но прохладный, будто на станции никто не дышал, кроме него самого. Запах металла над ним стоял в воздухе безмолвным наблюдателем, застывшим в ожидании дальнейшего развития событий или каких-либо действий. Всё это время его не покидало непонятное плохое предчувствие.Он услышал гул колёс поезда и шум рассекаемого воздуха, эхо которого давало знать, что прошло уже четыре минуты и поезд уже заезжает на станцию. Присев на лавочку, он стал ждать, пока поезд остановится, потому что легче всего было спросить у машиниста, что происходит, по переговорному устройству, находящемуся в каждом вагоне, а не бегать стучать во все двери или кричать на всю станцию.Поезд подъехал, и наш герой уверенным шагом тронулся к нему. Зайдя в вагон через крайние двери, он потратил немного времени на то, чтобы найти переговорное устройство, которое находилось возле дверей центральной секции вагона. Висящее возле рекламного щитка устройство безмолвно смотрело своим единственным глазом-кнопкой на внутренности вагона. Если бы оно было живым и жило столько же, сколько и вагон, то единственным его развлечением, наверное, было бы созерцание людей, которых оно видит в первый и последний раз. А еще – созерцание их бесконечного потока дел, разговоров и постоянно сменяющейся и присутствующей в огромных количествах наружной рекламы, которую клеили работники станции и вставляли в рамы дверей разносчики флаеров. Были  здесь и маленькие бумажные визитные карточки, в них преобладала тематика ремонта квартир, установка пластиковых окон или бескомиссионные кредиты, которые обещали кучу денег "всего за пятнадцать минут, нужен только паспорт и код, без декларации о доходе".Он подошёл к переговорному устройству, немного подумал, какие именно вопросы будет задавать, и с уверенностью нажал на кнопку связи. Маленькая лампочка рядом с кнопкой загорелась красным, что свидетельствовало о том, что связь установлена и устройство работает. В приборе слышалось лёгкое шипение, похожие на еле слышные помехи. Не дождавшись реплики машиниста, он начал говорить:- Здравствуйте, в вагоне нет пожара! Эм... Я просто хотел узнать, куда мы направляемся? Я нахожусь в третьем вагоне, ммм...Но не наблюдаю ни одного человека в поезде... Этот поезд проследует в депо?В воздухе повисла тяжёлая тягучая тишина. Ответа не последовало, и он спросил во второй раз:- Извините...кхм... Вы не подскажете, что происходит? Поезд проследует в депо?В ответ был слышен только потрескивающий звук помех устройства. Никакого ответа ни на один из вопросов. Он даже не был уверен, слышал ли машинист его вообще. Он отпустил кнопку, чуть постоял, потому что поезд, как и все предыдущие разы, не спешил отправляться дальше и, по всей видимости, никуда не поедет, пока наш герой не выйдет из вагона, как и до этого. Поэтому он решил сделать ход конём и пойти на провокацию:- К вашему сведению, у меня в кармане пистолет, и если мне не дадут ответа, я начну стрельбу и превращу этот вагон в решето! Я не шучу, кто-то может пострадать!Хотя страдать было некому, и даже если бы у него в кармане оказался Стечкин в модификации "ОЦ-23", он бы не смог его применить никак, кроме как начать стрелять по довольным лицам на рекламных плакатах или по маленьким бумажках, висящим в рамках дверей, как стреляют по жестяным банкам в тире.Ответа на его угрозы не последовало, и он, послав машиниста куда подальше, предварительно отпустив кнопку связи, сел на сиденье в вагоне и стал думать, что делать дальше. Машинист не ответил, а, возможно, даже не слышал вопросов, и он, как идиот, разговаривал сам с собой. Или устройство связи просто сломано, и единственное, что оно может делать, это заставлять красную лампочку гореть. Он снова начал свой монолог:- А что, если бы действительно был пожар! Я бы уже сгорел или задохнулся дымом.Он вышел из вагона, поезд уехал, и он решил подождать следующего, чтобы лично подойти к машинисту или хотя бы постучаться к нему в окно. Всё же иногда на технику положиться нельзя и приходится делать всё лично, потому что устройство связи могло испортиться за то время, пока его не применяли. В конце концов, могло произойти замыкание или элементарно могла накрыться проводка.Сев на лавочку, он вспомнил, что уже конкретно опаздывал к Ире, и его охватило чувство беспомощности и тяжести на душе, потому что он не может её набрать. Они подолгу могли говорить по телефону, когда он шёл с работы домой, специально набирая её и наматывая круги вокруг дома или прогуливаясь медленным шагом по нескольким кварталам вокруг в районе своего дома. После подобных долгих разговоров он клал трубку с чувством облегчения и выполненного долга.Его утомляли долгие разговоры по телефону. Помимо того, что у него затекала рука, постоянно потела щека возле экрана, из-за чего ему нужно было отстраняться от телефонной трубки и протирать её, случайно не бросив трубку. Ему просто надоедало искать темы для разговора или постоянно обсуждать секс, выдумывая что-то новое, что он может сказать по этому поводу. Пару раз случалось так, что он говорил с Ирой и засыпал, не положив трубку. Просыпался он от вибрации, сопровождавшей сотни гневных сообщений с обвинениями в том, что он заснул или вовсе бросил трубку. Иногда его телефон перегревался и разряжался, и от такого завершения разговора был примерно тот же эффект, что и от того, что он заснул посреди разговора, с той только разницей, что обвиняли его уже в безответственности, а не в наплевательском отношении.Но сейчас он бы очень многое отдал за возможность совершить один звонок. Как перед арестом в участке человек имеет право на один звонок, который может решить очень многое, так и сейчас он бы хотел просто с кем-либо поговорить, а больше всего именно с Ирой. Да даже не поговорить, он бы хотел её послушать. Услышать в телефонной трубке звуки её голоса.Но его телефон был разряжен, поэтому он сидел и разглядывал мраморный узор на полу станции, размышляя над тем, что происходит вокруг него.- Во-первых – поезда. Что вообще за хрень творится с поездами? Они приезжают пустые, уезжают куда-то, непонятно куда. Такое впечатление, что это один и тот же поезд ездит по кругу, приезжая на станцию и уезжая с неё. Во-вторых, блять, где все?! Какого хрена здесь никого нет!..Его раздражённый возглас заглушил звук подъезжающего на станцию поезда. Когда двери в вагон открылись, он нервно пошёл к первому вагону, чтобы успеть за полминуты, и, пройдя несколько шагов, сорвался на бег трусцой до головы поезда.Изрядно вспотев и с сильной одышкой, мысленно проклиная все табачные компании и виды сигарет, он остановился возле головы поезда. В его глазах слегка потемнело, поэтому он опустил взгляд и постучался в окно кабины машиниста со словами:- Здравствуйте, сейчас, секунду, я отдышусь... наконец-то, долбанные сигареты, надо бросать эту дрянь... Вы не подскажете, что тут происхо...Он не закончил, потому, что подняв голову, он увидел то, чего никак не ожидал и объяснить не мог. Это повергло его в такой шок, что он отошёл от кабины и вообще от поезда и опёрся спиной на ближайшую колонну. Съехав вниз и присев под колонной, он, мокрый и до сих пор не отдышавшись, буквально выдохнул два страшных слова:- Машиниста нет.Кабина была пуста. В ней не было ни единого свидетельства о том, что в ней кто-либо сидел или даже просто садился в неё в последнее время. Из того, что он успел разглядеть, это то, что  все кнопки и переключатели на панели управления горели разными цветам, но выглядели совершенно новыми, будто до них ещё никто никогда не дотрагивался, а лампа, которая служила освещением кабины, сияла как солнце и заливала светом пустое пространство кабины и сидение машиниста.Сидя под колонной в шоке, он не думал ни о чём, кроме как о том, что всё происходящее нереально."Поезда не ездят сами", − размышлял он. − "Такого попросту не может быть. Хотя мне не показалось, там действительно не было машиниста. Получается, этот поезд ездит сам по себе, на автопилоте?".Это казалось полным бредом. В его городе метро не было автоматизированным, им управляли люди, которые получали зарплату. Он сам не раз видел, как машинисты выходят из кабины перед тем, как поезд отправлялся на конечной станции в депо. То есть, машинист открывал и закрывал двери, для него же была предусмотрена кабина, в конце концов! А в этом поезде двери открывались и закрывались сами.Он знал, что за границей давным-давно появились поезда на автопилоте, но в его городе всё было просто − любой машиной должен управлять человек, какого бы уровня автоматизации эта машина не была.Он поднял голову от пола, когда услышал звук уезжающего поезда, и мимолётно взглянул на табло. Часы над тоннелем переключились с часу сорок четыре на час сорок. Его часы сделали то же самое и уже показывали привычные четыре цифры с двоеточием между парами. Он не поднимался со своего места, всё происходящее его изрядно утомило − и он решил посидеть на полу этой проклятой станции. Она казалась ему уже не станцией, а каким-то психоделическим цикличным сном, в котором не было ничего от реальности.Чтобы убедиться, что не спит, он укусил себя за внутреннюю сторону щеки и оттуда пошла кровь. Кровь растекалась по разным участкам языка и оставляла во рту характерный железный привкус.Да, он не спит. Всё вокруг более чем реально и происходило на самом деле...Прошло много времени перед тем, как он, поправив чёлку, прилипшую ко лбу, и очки, съехавшие вниз по его переносице, пришёл в себя. На станции стояла тишина, он пропустил три поезда, пока сидел и бездумно смотрел на свои кроссовки.Свет фар проезжающих пустых поездов отскакивал от его очков бликами и маленькими огоньками, как те, которые вырываются из костра наверх, к звёздам, во время тихой ночи на реке. Его глаза застыли на полу, оставив вне фокуса рукава мокрой джинсовой куртки, часы, заведённые на четыре минуты на запястье, и уже немного высохшие от бега кроссовки.Он только сейчас заметил, что продрог, и на станции не так тепло, как казалось вначале. Во время бега по Министерской под дождём он думал, что сейчас отогреется, стоя на станции среди людей, едущих на обед или домой с ночной смены. Дыхание многих людей наполнило бы вагон теплом, и он просто спокойно бы поехал в толпе к Ире домой, а оттуда бы вернулся на работу, предварительно позвонив Виктории и отменив встречу, потому что не смог бы видеть снова её глаза и врать ей. Лучше бы он провёл этот вечер в компании кофе, сигарет и вебинаров, а на следующий день встал бы и поехал на Министерскую, которая была бы забита людьми, как и в любой другой будний день. Он бы потерялся в толпе и не был один, как сейчас.Его сознание пронзила мысль. Может он не один? Наверняка должны быть контролёры, продавцы жетонов, полиция, в конце концов. Он лично видел контролёра, когда проходил через турникеты.Даже если вдруг все поезда отправлялись в депо без машинистов, и, допуская возможность того, что на станции перед Министерской площадью произошло что-то, что заставило всех людей не заходить в столько поездов подряд, что, в принципе, маловероятно, и даже если всю ветку метро по каким-то непонятным причинам эвакуировали, то оставался шанс того, что на станциях остался персонал для того, чтобы проследить за всеми процессами. Кто-то же должен был получать сообщения и инструкции?Происходящее и без его размышлений казалось абсурдным, но он старался привести себя в порядок и сохранить холодный рассудок. Это не раз помогало ему справляться с ситуациями, где эмоции были врагом. Но получалось у него подобное редко, в основном же в ссорах и в любых стрессовых ситуациях им управляли эмоции и поэтому он очень часто принимал выгодные для нынешнего момента, импульсивные решения, давал кучу неисполнимых обещаний. В большинстве ситуаций, где требовалась собранность, фокус и концентрация, он терялся и замедлялся, не имея возможности принимать важные моментальные решения, от которых зависит исход ситуации. Он не был трусом, не боялся, не робел. Просто он жутко медленно реагировал из-за того, что обдумывал все варианты событий, возможных сценариев и последствий своих действий.Но сейчас он, хорошо подумав и уже исполнив свою норму по размышлениям, пропустив уже много пустых поездов, настроился исключительно на действия.- Пора валить отсюда, что-то я задержался. До скорого!Он вскинул руку в прощальном жесте и трусцой побежал по станции к ступенькам, ведущим к турникету. Снова одышка, но хотя бы не так холодно. Его волосы понемногу просыхали, но если бы он сейчас вышел на улицу на холодный ветер ранней весны, то на следующий день он бы точно не вышел на работу и остался сидеть дома, кашляя, листать ленту Инстаграма и надеяться, что температура пройдёт сама собой и ему вовсе не нужно звать кого-то, чтобы принесли ему таблетки. Джинсовка на его теле уже была не такой холодной, и только ветер, который приносили на станцию с собой поезда, обдавал его мрачным ледяным потоком, пробирающим до мозга костей.Он начал работать в девятнадцать лет и переехал от родителей через полгода после того, как получил первую зарплату. Ему хватало и на аренду квартиры, и на жизнь, учитывая то, что ел он мало, кофе в офисах, где он работал, был бесплатным, так что оставлял деньги он на барных стойках, в многочисленных магазинах одежды или ювелирных украшений, и то не для себя.Сверкающие камни способны были решить в его жизни почти любую проблему. Он вывел своеобразную градацию проступков и украшений, им соответствующих. Самым низшим звеном были кулоны. Их он покупал, чтобы Ира не спрашивала про Вику или чтобы она забыла о том, как он ей нагрубил. В то время как самым дорогим и действенным средством он считал кольца с драгоценными камнями. Ира не любила прозрачные камни, поэтому в финансовом плане ему было гораздо легче, но всё равно не так сладко, как кажется на первый взгляд.Ира была требовательна в отношении подарков и не могла принять то, что ей не нравилось, хотя вкусы у неё менялись так же быстро, как дни календаря. Рубины, изумруды, аметисты, кварцевые кошачьи глаза − всё это было в их отношениях своеобразной индульгенцией, которая позволяла ему отпускать свои маленькие грехи, чтобы потом со спокойной душой он мог рассчитывать на общение и хорошее времяпровождение как в постели, так и за ее пределами.Добежав до подножья лестницы, он принялся за подъём так, будто у него не было одышки, ему снова десять лет и у него много сил. Взбежав по лестнице и дойдя до турникетов, он оглянулся на будку контролёра. В ней не было никого, но все кнопки, как и в поездах, горели. Пустые стены этого небольшого помещения освещала одна-единственная лампа. Он подошёл поближе, будто бы хотел удостовериться, что дежурный по станции вдруг не превратился в хамелеона и не слился со цветом стен. К сожалению, в будке никто не открыл глаза и не начал на него смотреть, выделившись двумя белыми эллипсами из общего синего фона помещения.- Может хотя бы полиция есть? Должен же кто-то быть на этой проклятой станции!Он быстро обернулся туда, где располагалась дверь полиции, и подошёл к ней. На петлях двери висел большой амбарный замок, как и на техническом помещении, которое находилось рядом. Он нажал на кнопку вызова полиции, но ничего не произошло.- Твою ж мать, где все?! Куда все делись?! − закричал он в отчаянии и начал изо всех сил стучать в двери полиции.Выкрикивая подобные реплики, он стал бить в двери обеими ладонями, а потом и ногами. Его руки стали красными, а ноги заболели от сильного стука, но этот шум ничего не давал. При нормальных обстоятельствах к нему бы уже подошли полицейские, и, забрав под руки, отвели в подсобное помещение, где начали бы узнавать, кто он и откуда.Он подбежал к пульту управления дежурного и начал в панике нажимать все кнопки. Ему уже не было разницы, какую меру пресечения за такое вопиющее нарушение правил к нему могут применить. Он просто хотел выбраться, даже если его заберут отсюда силой. Он бы даже ни секунды не вырывался, а был бы самым прилежным из будущих заключенных изолятора временного содержания. Не получив от кнопок никакой реакции, кроме звука нажатия на пластик, он в гневе подбежал к турникетам и перепрыгнул через них. В кассе так же, как и везде, не было никого. Он попробовал подёргать за ручку, но она, видимо, была заперта изнутри. Посмотрев поочерёдно во все камеры, он сделал вывод, что ни одна из них не работает, и даже если кто-то наблюдал за ним, то сейчас он не видел ничего.Перепрыгнув обратно, он подбежал к турникетам выхода и начал проверять, работают ли они, поочерёдно засовывая руки с другой стороны, из которой было запрещено заходить на станцию. Ни один турникет не работал, но все они горели как рабочие − красными лампами со стороны выхода. Он решил пройти через них и пойти к дверям, но застыл со стороны выхода со станции. От линии турникетов для входа и выхода со станции до того места, где находились двери, пространство было заполнено коротким градиентом от цвета ламп, подсвечивающих всю станцию, и белого света, исходящего от окошка кассы, до абсолютно чёрного цвета там, где обычно были подсвечены двери.На месте дверей была кромешная темнота, в которой не было видно ни одного контура, изгиба металла или света, пробивающегося через стёкла из подземного перехода, ведущего на станцию. Эта темнота показалась ему плотной, будто бы густой, и в то же самое время твёрдой, как стена. Будучи не похожей на любую темноту, которую он когда-либо видел, она не впускала в себя ни один, даже самый маленький лучик света, и была будто бы полной противоположностью света, его полным отсутствием. Эта темнота пугала его. Пугала не так, как пугает темнота в детстве, когда он боялся скорее не темноты, а того, что прячется в ней, сама по себе была пугающей, чёрной и будто бы липкой. Будто если подойти к ней достаточно близко, она поглотит его и он станет её частью, больше никогда не почувствовав себя материальным и не ощутив на своей коже свет и тепло.Он боялся раствориться в ней, поэтому попятился назад и прошёл задом через нерабочие турники, смотря в эту темноту так, будто оттуда сейчас что-то выпрыгнет на него. Эта тьма будто поглощала всё вокруг себя и была не только пугающе чёрной, а и...- Тихой. Эта темнота кажется мне какой-то тихой. Будто в ней не происходит ничего. И именно эта пустота пугает, − начал рассуждать он, повернувшись лицом к станции, когда прошёл спиной турники.Как бы он не старался, к нему никто не выйдет, не заберёт его, даже не посмотрит на него. Камеры не работают, связи с машинистом у него нет, технических работников на станции он не видел. Раз дежурного и полиции не было, рабочие к нему не вышли, когда он заходил в поезд, и машинист ему не ответил, оставался только один вариант происходящего, который он пытался выбросить из головы как невозможный. Этот вариант был очень болезненным и приводил его в отчаяние и панику, которые он уже начал ощущать в полной мере. Как бы больно не было, но это нужно было принять, чтобы сохранить в этих абсолютно абсурдных, парадоксальных, и даже можно сказать, аномальных условиях хоть долю здравого рассудка.Отрицать это больше не было смысла, и теперь он в полной мере это осознал − он здесь совершенно один.Иногда жизнь может поставить человека в такие условия, когда он будет чувствовать себя по-настоящему одиноко. Все, кто его окружал, перестанут его понимать, прекратят принимать его тем, кем он стал, или он сам испортит отношения со всеми, кто его окружает. Человек будет метаться, искать везде хоть малейшую связь с миром и с тем, что было для него дорого, с тем, что он потерял или по своей воле и глупости, или из-за того, что бедствия, которые он переживает, начнут отвращать людей, окружающих его и казавшихся до этого теми, кто всегда будет стоять за ним и будет ему надёжной опорой и плечом. Никому ведь не нужны бедные родственники?Такие люди несчастны и ищут любого повода поговорить со случайным прохожим. Их грустная полуулыбка выражает крик о помощи, когда они заговаривают с вами в аптеках или советуют вам приобрести какой-либо товар в супермаркете. Иногда они сами пытаются привлечь ваше внимание фразами, сказанными на выдохе, наполненном фальшивой раздражённостью. Эти короткие реплики выражают недовольство тем, что на кассе слишком длинная очередь, или тем, что их любимая закусочная закрыта на технический перерыв. За такими фразами обычно может следовать вопрос: "А вы давно тут стоите? Не знаете, когда откроется?". Вы не знаете, что ответить, и этим вы их разочаровываете, но если вдруг, когда вы подходили, кассир сказал вам, что сейчас переучёт, то ваш ответ для одинокого человека может стать поводом заговорить с вами о самых обычных вещах.Всё потому, что слабый человек не может долго справляться с одиночеством, не может находиться наедине с собой, без достаточной любви к себе. Это чувство отчуждённости и будет выжигать его изнутри. И если среди этого урагана чувств, отчаяния и депрессии он сможет найти того, с кем сможет разделить свою жизнь, или вспомнит о тех людях, которых он по глупости отбросил раньше, вернётся к ним, подобно блудному сыну, вернувшемуся в отчий дом, и эти люди найдут в себе силы простить его и принять — этот человек будет по-настоящему счастлив. В крайнем случае, этот человек может найти новых людей и впустить их в свою жизнь, весь вопрос в доверии, ведь как-то же люди знакомятся.До тех пор, пока у человека есть любые знакомые, друзья или родные люди, которые его окружают или пусть даже находятся за тысячи километров от него – этот человек не одинок, ему есть к кому обратиться, важно иметь желание.По-настоящему одинокий человек −это тот, кто лишился всего. У него больше нет ни родственников, ни друзей, ни даже потенциальных знакомых. Таких людей часто можно встретить на улице. Их взгляд пустой, в глазах читается тоска или бесконечный холод, нежелание принимать в себя ничего нового. Эти люди закрывались постепенно или же в один момент произошло то, что заставило их принять роковое решение и свести свои социальные связи до минимальных фраз в магазинах.Такие люди не заводят отношений, потому что уже попросту неспособны почувствовать что-либо к кому-либо, пугаясь ответственности или боли, которую им потенциально могут причинить. Эти люди живут в городах как в дикой природе. Они борются за выживание, не рассчитывая на то, что окружающие поймут язык, на котором они говорят, или мысли, которые кружатся у них в голове.Наш герой почувствовал себя одиноким. По-настоящему. Это неизведанное новое чувство наполняло его страхом и заставляло впадать в отчаяние. В голову лезли самые страшные мысли. Он думал о том, что никогда не выберется с этой станции, постареет здесь. Доступа к помещениям, в которых могли быть какие-то хоть минимальные запасы еды и воды, у него не было.Между ним и выходом со станции повисла немая темнота. Одна только мысль о ней устрашала его, и он старался отодвинуть все мысли о ней как можно дальше, а если получалось, то и вовсе изо всех сил старался выкинуть их из головы.Спустившись от турников на станцию, он сел на лавочку и начал рассуждать вслух. Его голос дрожал в такт с его учащённым сердцебиением, он пытался растирать свои руки и плечи в жалкой попытке согреться на холодной безлюдной станции.– Этого просто не может быть. Здесь нет никого. Абсолютно никого. Я совершенно один. Я не знаю, как выбраться отсюда, станция будто бы зависла во времени. Каждые четыре минуты приезжает поезд, часы обнуляются, и всё становится таким же, как и четыре минуты назад. Какой-то блядский день сурка!Он начинал потихоньку принимать тот факт, что всё происходящее – это какой-то абсурд. Он не верил в сверхъестественное, но сейчас к нему приходило осознание того, что он находится в аномальных условиях. Его тело уже давно понимало это, он это чувствовал, но только сейчас дошёл до этого мозгами. Он почувствовал себя в безвыходном положении, будто он находился в трюме тонущего корабля, из которого нет выхода, когда моряк может только оттягивать момент своей смерти, жадно набирая в лёгкие воздух, который пьянит возможностью прожить ещё несколько секунд. Только его трюм наполнялся водой очень долго и момент смерти для него был моментом, когда он просто потеряет рассудок.Он понимал, что выдержит совсем недолго и начнёт быстро сходить с ума от одиночества, и скорее всего, умрёт от обезвоживания, когда уже не будет понимать ничего. Все его страхи и депрессия сейчас выходили наружу, и он не мог контролировать этот бесконечный поток мыслей, который время от времени, как волна, выкидывал его голого на берег, усыпанный горячим песком, с которого он бежал обратно в трёхметровые волны. Шторм моря его сознания кружил мозг, и когда он уже не мог выныривать из-под толщи воды, чтобы сделать глоток воздуха, море выбрасывало его на берег, с которого он в панике бежал, не желая обжечься.– Всё вокруг повторяется. Я не знаю, как это объяснить, но это происходит. И происходит это со мной! Не с кем-то другим, а именно со мной! Почему?! Почему это случилось со мной и я попал на эту долбанную станцию?!Он задавал вопросы скорее себе, чем станции. Он теперь понимал, что происходит − время застыло на четыре минуты. Всё происходящее повторялось, но не шло дальше, как сломанная заводная игрушка, которая не выполняла свою задачу до конца, а останавливалась, чтобы её завели снова. Станция была каким-то аномальным местом, из которого он пока не видел выхода.- Четыре минуты, которые длятся вечность! Как так?! Что здесь происходит, пожалуйста, кто-нибудь помогите! Заберите меня отсюда!Он срывался на крик. Это был придушенный, слабый крик, будто что-то его сдерживало. Будто кто-то его слышал и мог сделать ему замечание насчет его поведения. Но он понимал, что вокруг никого не было. Станция была пуста и, по всей видимости, это было надолго, если не навечно...Он никогда по-настоящему не кричал. Он мог раздражаться, говорить грубые вещи, но он никогда не позволял себе повысить голос до максимальной его громкости ни в одной ситуации в жизни.Он был закрытым и сохранял все эмоции в себе, а там, где их нужно было проявлять, он действовал так, как диктовало ему общество. Он радовался, когда нужно было, грустил в тех ситуациях, когда нужно было чувствовать грусть. Он будто бы старался быть вежливым со всем миром одновременно, не обидеть никого, никакую ситуацию не оставить без своей реакции. По-настоящему он проявлял свои эмоции и показывал чувства очень редко, потому что считал их попросту ненужными.От этого его жизнь становилась похожей на случайную очерёдность различных жестов, проявлений мимики или реплик. Все колебания его характера, его акцентуации адаптировались под окружающий мир и обстоятельства. Всё, что он выпускал наружу, было будто прописано в невидимом уставе, сценарии к его жизни или было его репликой, написанной на листике А4 за месяц до детского спектакля.И сейчас, когда наблюдать за ним и его реакцией было некому, и он был наедине с собой, он начал ощущать себя нецелостным. На станции он был совершенно один, никто не мог его осудить и поэтому он не до конца понимал, как ему реагировать на происходящее. Всю сознательную жизнь он подавлял свои истинные эмоциональные порывы, чтобы сказать только то, что было уместным в той ситуации, в которой он оказывался. Он адаптировался, менялся, а сейчас чувствовал себя бесформенным, потому что он один, и подстроиться под кого-то, кроме себя, возможности сейчас не было.Получается, тот парень, который сидит на станции мокрый, отчаянный, бесконечно грустный и раздражённый − это его первое за долгое время проявление личности. Он чувствовал себя собой. Это его чуть-чуть подбадривало, и хоть эмоции на тот момент он испытывал не самые лучшие, ему хотя бы не надо было играть роль.Он задумался. Если со станции нет выхода, то это значит, что он никогда больше не вернётся к своей жизни. Не сможет добиться того, чего хотел, не сможет прожить свою жизнь так, как он мечтал и ради этого работал. Постепенно эти мысли начали приобретать форму гневных тезисов, которые он начал выдавать в воздух.– Я теперь как смертельно больной человек. Я же не смогу больше ничего сделать, не смогу заработать деньги, купить то, что хотел! Я в зависимости от капельницы собственных чувств и тех ресурсов, которые остались у моего организма.Новая волна отчаяния накрыла его с головой. Там, снаружи, где бы он сейчас не находился, но вне этой проклятой станции, люди постепенно добивались успеха, шли к своим целям или просто шли куда-либо. Не все, но многие жили так, как хотели, или, по крайней мере, убеждали себя, что всё наладится. Многие люди утопали в бесконечной рутине жизни и не находили ничего хорошего в том, что их окружало, упуская самую важную возможность, которая дана им вместе с жизнью − право выбора.У них был выбор, как поступить, куда пойти. И когда у него внезапно этот выбор отобрали обстоятельства, оставив его на холодной станции без пропитания, в полном одиночестве, он по-настоящему его оценил. Ведь только теряя, можно оценить то, что у тебя есть. Люди умирают, не понимая того дара жизни, который есть у них. Они могли бы добиться того, чего хотят, приложив усилия, а вместо этого просто плывут по течению, каждый раз отдавая всё на волю случая.Простое право выбора оказалось в один момент неимоверно важным. На станции он уже не строил свою судьбу сам, не мог сделать свою жизнь такой, какой он хотел её сделать. В определённую секунду, когда он проходил через турникеты или заходил на станцию, его реальность разрушилась, оторвавшись от времени и законов евклидового пространства.Он всегда отказывался верить в то, что какая-то неведомая сила управляла жизнью человека. Вера людей в фатум заставляла его раздражённо доказывать человеку то, что только он ответственный за все свои поступки. И что даже реакция людей, которые окружают человека, это всего лишь последовательность химических реакций мозга, которые выработались из примитивных рефлексов, выстраивания причинно-следственных связей на протяжении жизни − и под действием законов и норм поведения в обществе сформировались в законченный образ поведения в той или иной ситуации.Хотя сейчас он начинал сомневаться в том, что имел хоть какую-то власть над своей жизнью. Потому что то, что он сидит сейчас на станции, это результат всех действий за его жизнь, совершая которые, он никак не мог предположить, что станет узником повторяющихся четырёх минут и холодной станции метро "Министерская площадь". Бесконечное количество вариантов его жизни, ситуаций, выбора и все его действия привели его на станцию. Это не зависело от него, он никак не мог предотвратить это или повлиять на это каким-либо образом после того, как это произошло.Всё происходящее было похоже на тупик в лабиринте. Он шагал по лабиринту из живой изгороди, как Дэнни Торранс, бегая от своих животных и демонов Оверлука. И вот он оказался в тупике, а когда обернулся, стены лабиринта сомкнулись за его спиной в единую стену без шва, который бы свидетельствовал об их соединении, а ветви изгороди сомкнулись над головой и оставили его в абсолютно безвыходном положении.– Я светлячок, которого маленькие дети заперли в банке, чтобы посмотреть, как он светится, но забыли открыть банку и выпустить меня, поставив на полку. И теперь я постепенно угасаю, свет становится слабее и будет слабеть, пока я не потухну.Новоприобретённая вера в фатум боролась с его убеждениями про возможность изменить собственную жизнь. "За что я это заслужил? Может меня так наказывают? Если да, то кто? Может, если бы я где-то в жизни поступил по-другому, я бы не оказался здесь..." – вопросы, которые он задавал полу, стенам, поездам и люстрам, оставались без ответа.В голове проскочила мысль. Она была похожа на автобус, который он, сидя на лавочке и задумавшись, не заметил, а когда заметил − автобус уже отъезжал от остановки, закрыв двери и совершенно не собираясь подождать его. Он побежал за этой мыслью, чтобы догнать её, махал руками так, чтобы водитель автобуса заметил в зеркало заднего вида, что на остановке был пассажир, который теперь бежал за упущенной возможностью. И вот водитель останавливает машину, наш герой добегает до автобуса и залетает в одышке внутрь.– Интересно, как там Вика?Действительно,– может она ему звонила? Может и Ира уже звонила? Хотя если и звонила, то только для того, чтобы сказать, чтобы он уже никуда не ехал, потому что настроение у неё уже пропало и она ничего не хотела. Так часто случалось, когда он долго не выходил на связь или когда у него садился телефон и он ей не писал. Она писала одно короткое, но очень неприятное сообщение, уведомляя его о том, что не хочет с ним говорить и что она сделала определённые выводы, которые оборачивали ситуацию явно не в его сторону.А вот Вика, вероятно, переживала за него и уже даже может звонила к нему на работу. Она всегда волновалась за него, когда он долго не выходил на связь, а на станции он пребывал уже достаточно долго.Они с Викой познакомились в новогоднюю ночь, поэтому он никогда не забывал об их годовщине.— Надо же, в этом году будет три года, как мы вместе, – подумал он про себя.Он гулял с компанией своих друзей, и среди ночи кто-то из его знакомых без предварительного согласия всех договорился о том, чтобы они встретились с компанией других ребят. Он заочно знал нескольких людей из той компании, и будучи в состоянии, близком к неадекватному, он тепло воспринял новость о том, что сейчас подойдёт ещё с десяток человек примерно его же состояния. Он тогда изрядно набрался, но не до той стадии, когда вовсе не мог функционировать. В ту ночь холод колол его щёки и ладони сотнями мелких иголок, в чёрных волосах, как звёзды на ночном небе, сверкали снежинки. Оправа его очков была холодной и из-за этого его нос и виски замерзали. Ночь была безветренная, но морозная, снег спокойно падал, слегка пританцовывая в свете фонарей, подобно парам во время медленного танца на выпускном, которые, обнявшись и прижавшись близко друг к другу, улыбались, изредка прижимая улыбку к плечу партнёра, будто легко целуя. Пары медленно переставляют ноги, чтобы не дай бог не задеть партнёра, бережливо отступая во избежание неловких ситуаций. Они двигаются в свете гирлянд, как снежинки в ту новогоднюю ночь летали в воздухе, переливаясь в свете уличных фонарей.А потом она забрала всё его внимание. Она в один момент стала ловушкой для него. Если бы он был чёрной мышкой, то она была бы самой мягкой и нежной мышеловкой, которая медленно прижала бы его к земле, не позволяя двинуться никуда.Он не мог пошевелиться, а даже если и мог – то не хотел. Он не хотел больше ничего, кроме как видеть эти большие серые глаза и светлые волосы, в которых точно как маленькие перламутровые рыбки в нежных светлых сетях, запутались снежинки, которые будто бы заплыли в сети специально, найдя там своё место. Всё и снег, и эти глаза, и волосы, и красные от мороза щёки с полными красными губами, казалось, было на своём, определённом каким-то зимним волшебством месте.Но тут волшебство прервалось и оборвалось криком. Пьяный в доску Дима ввязался в драку, в которой силы были явно не на его стороне. Здоровый парень в короткой спортивной куртке из другой компании стоял в позе спаррингующего борца, в то время как Дима стоял полусогнутый и плевал кровь на пол после удара. Ещё один удар пришёлся Диме в корпус туда, где была его уже и так изрядно пострадавшая за вечер печень. Внезапный, почти животный крик Димы отвлёк нашего героя от наблюдения за тем, что он посчитал самым красивым, что он когда-либо видел в своей жизни.Он развернулся в сторону, откуда доносился крик, и побежал. На бегу он замахнулся и, не рассчитав силу, врезался кулаком в гладко выбритый затылок, еле прикрытый шапкой. Удар не имел желаемого результата, но моментально переключил внимание соперника на уже новую, и, судя по всему, не подозревающую, с кем имеет дело, жертву.Он не знал сути конфликта Димы с этим боровом, да и это было неважно, если у друга изо рта капает кровь. Не успев как следует потереть руку после удара об кость, который, несмотря на его состояние, оказался очень болезненным, он словил короткий, и, по всей видимости, исходя из телосложения нападавшего и его меткости, хорошо поставленный и натренированный годами опыта джеб в нос. После удара в глазах потемнело, и следующее, что он помнит, это путь его взгляда с противника на ладони, залитые кровью из носа и то, как земля со снегом, грязным из-за следов от ботинок, в его глазах стала приближаться будто бы в замедленном режиме.К нему пришло сознание, когда его уже посадили на ближайшую лавочку, а тот, кто его ударил, смотрел ему в глаза и вроде бы пытался спросить, всё ли с ним в порядке. Его не окружали друзья, эта короткая драка прошла мимо их пьяного внимания, сконцентрированного на огне зажигалок, сигаретах и остатках алкоголя.Вот тогда и подошла она. Он не смутился её, не начал нести околесину и на простой вопрос о том, как он себя чувствует, ответил так, как требовали от него эти великолепные серые глаза, смотрящие с нежностью и будто бы бесконечной, какой-то неоспоримой добротой – он ответил честно:— Херово. Болит нос.Она рассмеялась. И тогда он понял, что хочет слышать этот смех ближайшую жизнь и даже согласен быть его причиной, несмотря на всю его самовлюблённость.И тогда он сделал то, что посчитал лучшим − поцеловал её. Вкус её помады смешался со вкусом его крови, и ему казалось, что эта смесь − это и есть тот философский камень, который так отчаянно старались изобрести алхимики всех времён. А всего лишь нужна кровь и какая-то красная помада, которая слегка отдавала клубникой. И тогда случилось то, чего он не ожидал, но на что в глубине души рассчитывал, как на лучшее развитие событий. Она взяла его лицо в ладони, но этим не остановила его головокружение, а только усилила его касанием своих холодных рук. Они сидели так несколько вечностей, как ему показалось, но настало время снова взглянуть в эти две серые снежинки, которые светились пьяным светом. Они поймали друг друга, и теперь он чувствовал себя не только мышкой, но и охотником. Они смотрели друг на друга так, будто были готовы уничтожить друг друга, но только так, чтобы ни от кого из них не осталось ни одной микроскопической частицы, будто они хотели враз разлететься на миллиарды кусочков, которые сплетутся воедино и утратят что-либо, что до этого их различало. Они бы стали бесцветными и одновременно самыми цветными, одновременно и чёрными, и белыми, и угловатыми, и круглыми.Они оторвались от обеих компаний в тот вечер и провели эту тихую новогоднюю ночь вместе. Их никто не искал, и даже Дима, который провел утро у кого-то дома, позвонил только днём, дабы узнать, куда наш герой пропал. Они стали зимней парой, как она в шутку их называла, и каждый Новый Год повторяли ту ночь и смеялись с того, как познакомились.Она любила его. Иногда, когда он абстрагировался от того, что чувствовал, или вернее перестал чувствовать к Вике, он осознавал , насколько сильно она его любит, и ему становилось жаль её. Её усилия не могли изменить его, потому что он в один момент принял решение за них двоих. Он не спросил Вику, хочет ли она такого к себе отношения перед тем, как изменить его к ней навсегда, и перед тем, как изменить ей.Большинство времени он рассуждал в том ключе, что она сама виновата в том, что между ними произошло. Он обвинял её в том, что изменил своё отношение к ней, искал причины своего холода в ней. Но когда реальность догоняла его, он понимал – проблема только в нём и в его характере.Такие просветления у него случались редко, но в те нечастые моменты, когда он мыслил рационально и без примеси эмоций, он осознавал, как плохо поступает с ней. Ему было жаль Вику, потому что знал, что он не подарок. И здесь, на станции, отдаленный от всех, он с новоприобретённой искренностью и честностью по отношению к себе позволил себе сбросить маску самолюбия и признаться – он не сделал всего, что мог, не пытался исправить их отношения вплоть до того момента, пока не стало слишком поздно и он окончательно к ней не остыл.Он сравнивал их отношения с ракетой, летящей в космос, астронавтам которой доложили про то, что в корпусе есть трещины и что корабль неисправен, когда он уже пересекал стратосферу. С Земли им передали новость о том, что их жизнь закончится в космосе, и скорее всего, их ждёт моментальная смерть во время сгорания в атмосфере. Астронавты сидят и гадают, почему их не предупредили, будучи на Земле, пока они не взлетели, пока не понимают, что это бы подорвало репутацию страны. И теперь они сидят и молчаливо ждут смерти. Каждый мысленно прощается со всем, что было ему дорого, думает о родных, которые никогда не узнают настоящей причины их гибели и до конца жизни будут думать, что они погибли вследствие неисправности, возникшей в космосе. Им жаль, что никто не узнает правды, но в последний момент всё это теряет значение, когда они смотрят в глаза своей смерти и умирают, преодолевая атмосферу, как табак в сигарете после долгой жадной затяжки.– Сколько же такого случилось, о чём никто даже не подозревает? Сколько людей погибло вследствие засекреченных испытаний?У них с Викой и астронавтов было много общего. Вика была родным, который никогда не узнает, почему её родной человек, которого она так любила, погиб в её глазах, расставшись с ней или заставив её своими поступками убежать от него. А он, в свою очередь, был астронавтом, который знал настоящую причину и просто ждал, пока всё закончится. Ждал, пока он сгорит в атмосфере, а Вика на Земле не узнала из новостей о том, что случилось.– "Run away from me baby, run away..."Вика не знала о существовании Иры. Он слишком хорошо научился врать, чтобы она об этом узнала, хотя он думал и даже надеялся, что она уже всё знает, просто не подаёт виду, а молча смирилась со своим положением. У него бы ни за что в жизни не хватило смелости сказать ей об этом самому, поэтому он скрывал это как мог, иногда подавая Вике небольшие знаки, намекая ей, что что-то происходит. Он делал это намеренно, чтобы она догадалась обо всём сама, поэтому иногда выключал телефон, когда был с Ирой, говорил отрывисто и раздражённо и не проявлял к Вике почти никакого сексуального интереса, который ограничивался редкими пьяными сообщениями, что он сейчас приедет к ней, на которые она не отвечала по причине того, что ложилась спать гораздо раньше, чем он выходил из бара, а если и отвечала, то только утром и лаконичной репликой: "доброе утро, извини, спала".Несмотря на всю свою трусость, он был готов к разговору о своей измене. Он бы просто соглашался со всем, что сказала бы Вика и, скорее всего, даже не подошёл бы к ней, чтобы её успокоить, а просто бы развернулся и ушёл, пожелав ей найти кого-то получше. Но пока что Вика не знала об Ире и могла только подозревать о том, что на самом деле является причиной такого холодного его к ней отношения.А вот Ира знала о Вике. В силу его отношений с Ирой она не рассматривала Вику как конкурента, а смотрела на неё скорее с жалостью победителя, который смотрит на проигравшего на нижней ступени пьедестала. "Не получилось, ну ничего, в следующий раз получится...". Ира получала от него всё, что ей было нужно, и она не горела желанием связывать себя обязательствами и ответственностью с таким человеком, как он. Да, он был определённо хорош собой, имел много позитивных качеств, но в один момент стать на место Вики она не хотела. Вика для неё была всего лишь одним из пунктов его набора характеристик, и если бы он был карточкой товара, то Виктория была бы для Иры одним из незначительных минусов, не влияющих на её выбор, и точно бы не стала причиной не покупать этот товар.Он заплакал. Если всё вокруг было действительно так и он остался здесь навсегда, это значит, что он больше никогда не увидит Вику и Иру. А они так никогда и не узнают, что с ним случилось. Но он всё ещё надеялся на то, что хоть кто-то из его близких уже поднял тревогу.Хотя вполне возможно, что его никто и не искал. Потому что время на станции ограничивалось всего четырьмя минутами. Неестественными, аномальными, повторяющимися всё время четырьмя минутами. А там снаружи время шло своим чередом – люди шли по своим делам, и время имело власть над ними. Здесь он находился вне времени.Кто же был виноват в том, что случилось?Он размышлял о том, что не заслужил такого поворота событий. Он не убийца, не террорист и уж точно не сделал ничего такого, чем мог заслужить подобное. Кто-то или что-то всемогущее, то, что он в шутку называл Вселенной, распорядилось с ним несправедливо.— Почему именно я? – гневно бросил он вопрос во мрак тоннеля, — Почему это случилось именно со мной, не с кем-то другим? Я же не ломал судеб, не причинял никому такого зла, за которое меня можно было бы так наказать! Я хороший человек!На секунду ему показалось, что он услышал чей-то голос, доносящийся из глубин станции, но это было всего лишь эхо его реплик. Оно как будто насмехалось над ним и его словами, было наблюдателем, который шутливо повторял все его реплики, кривляясь.Он засомневался в правдивости своих слов. Да, он был воспитанным, говорил тихо, не повышал голоса и обращался уважительно с людьми вокруг себя, но он всё же не был хорошим человеком.Может когда-то он им и был, но срок годности его убеждений, что делая добро всем вокруг, можно стать счастливым, истёк, и сейчас он делал всё исключительно из собственной выгоды. Он считал, что это правильно, и это единственное, что может держать жизнь человека на плаву.Он пошёл на работу, на которой точно не делал ничего полезного, но получал за это деньги. Он продавал людям надежду на лучшую жизнь, спекулируя их потребностями и оказывая давление на точки, которые выявлял в разговоре. Иногда он чувствовал себя наркодиллером, который продаёт экстаз, полученный от адреналина, возникающего при риске. Он был торговцем самым опасным наркотиком, виданным человечеством, тем психотропом, к приобретению которого сводилась человеческая жизнедеятельность, надеждой на лучшую жизнь. Она заставляет людей верить в то, что они достойны большего, и чего бы они не добились, предела совершенству нет. Его учили ставить людей в положение мнимого дискомфорта, и он часто рассказывал потенциальным клиентам воображаемые ситуации, в которых они в зависимости буквально от нескольких сказанных ними реплик могли или получить всё, чего они желают, вложив деньги в валюту на бирже, или оказаться ни с чем, сидя на улице.- Вам сорок лет и ваши деньги до сих пор не работают на вас? Вы вообще подумали о своих детях? Что будет, если вас не станет? − пугал он тех, кто чувствовал себя более-менее комфортно с тем уровнем заработка, который был у них.- Вас всё устраивает? Расскажите мне свою мечту... Какую машину вы бы хотели?.. Новый мерседес?.. Ха-ха, с нами вы заработаете на два таких − себе и вашей прекрасной жене.После создания проблемы он всегда давал её решение. Он продавал решение им же и придуманной проблемы.Это была работа, которая давала ему доход за счёт поощрения людей к вложению их денег в то, во что он сам слабо верил.Возвращаясь сегодня с работы, которая приносила ему доход, он ехал к женщине, которая удовлетворяла его первоочерёдные потребности, и обманывал ту женщину, которой не мог сказать правду из-за собственной трусости и которая должна была стать спутницей его жизни, если бы он того захотел и приложил к этому хоть немного усилий. Да, он определённо нехороший человек...После работы он должен был ехать к Ире. Если бы не его желание и если бы Ира так его настойчиво не звала – возможно, всё бы обошлось и он не попал бы на эту станцию. Он снова заговорил, обращаясь к молчаливому наблюдателю:- Зачем я вообще спустился в метро? Я бы спокойно мог посидеть на работе, и возможно, не попал бы сюда. Этого ничего бы не произошло, если бы не Ира. Это из-за неё я спустился на эту треклятую станцию и именно из-за неё я остался здесь навсегда! Может меня так наказали за то, что я изменял Вике с Ирой? Это она виновата, что я здесь! Если бы я не поехал к ней, меня бы здесь не было!Он прошёлся пальцами меж волос, подняв чёлку так, что она, взъерошенная, упала чёрными прядями на его очки, закрывая ему обзор. Он снял очки, и протирая их привычным движением, уже доведённым до автоматизма, размышлял о том, как попал на станцию. Она теперь казалась ему тюрьмой, в которую его заперли за особо тяжкое преступление, чтобы он отбывал в ней пожизненное заключение. Никаких запасов пропитания у него не было, и голод уже начинал потихоньку давать о себе знать. В тюрьме хотя бы кормят и можно курить.- Сигареты! Раз уж тут никого нет, меня никто не осудит, если я закурю?Дождавшись тишины на станции, чтобы провести эти четыре минуты в спокойствии, он достал слегка сырую мягкую пачку сигарет, которые, к его восторгу, прекрасно сохранились, не сломавшись ни во время бега, ни когда он взбегал вверх по ступенькам станции. Из красивой красной пачки, половина обложки которой наглядно демонстрировала то, что случится с лёгкими курильщика, если он продолжит потакать своей зависимости, он, ни секунды не медля, достал сигарету и зажёг её, сделав глубокую первую затяжку.По телу потекла приятная сладкая расслабленность. С головы до пят он, всё ещё мокрый от дождя, смог на долю секунды почувствовать себя в тепле, будто очень долго шёл под проливным дождём, гонимый бурей из каждого уголка, где было хоть мало-мальски комфортно, и наконец нашел сруб посреди соснового леса. Под лампами станции, освещающими его как подопытного кролика судьбы, он на несколько мгновений снова обрёл независимость от обстоятельств, в которые попал, и наконец-то смог хоть ненадолго сбросить вес пространства и остановившегося времени, которое так его тяготило.Сигарета помогла ему на секунду ощутить себя честным с самим собой, будто всё так и нужно и он лучший собеседник для самого себя, будто больше никто, кроме него, ему не нужен, потому что доверять он сможет лишь себе. После нескольких затяжек он почувствовал себя отстранённым и нереальным образом самого себя. По телу переметнулась дрожь от озноба, но он не обратил на неё никакого внимания, ведь такое знакомое тепло струилось по его сосудам, плывя по капиллярам, венам и артериям, по пути собирая по крупице все его тревоги. И среди всего этого безумия, которое его окружало, он смог почувствовать себя живым и защищённым, будто запер двери своего дома посреди ночи, подозревая, что из темноты на него выскочит преследователь. Он одновременно стал собой и копией себя, которая отделилась от него и предстала перед ним, одетая в ткань из его воспоминаний о себе. На мгновение он стал своим прошлым, настоящим и будущим, которые сплетались воедино через точку где-то глубоко в сердце человека, сидящего под колонной на станции с сигаретой.Звук тлеющего табака и никотин убаюкали его мысли, и лёгкая сонливость овладела ним. Когда оставалось несколько последних затяжек, он взял сигарету, сжав её большим и указательным пальцами, как пинцетом и, вставив её меж губ, сделал последнюю глубокую затяжку.Что же всё-таки произошло? Как он попал в эту петлю из четырёх минут? И что самое главное − почему? Сейчас эти вопросы потеряли форму лезвий, вонзающихся в его сознании, и приобрели очертания пузырей перед глазами. Они лопались, попадая в зону жара от бычка сигареты, который он до сих пор держал двумя пальцами, опершись на ладонь подбородком. Щетина колола кожу на его ладони, сколько уже он выглядел так? Иногда он в шутку сравнивал себя с собирательным образом холостого мужчины средних лет или с Марком Марронье Бегбедера после того, как он развёлся с Анной.И всё же: что привело его сюда, на эту холодную безлюдную станцию?Перед его глазами подобно лёгкой лани бегала череда событий его жизни, которые он считал ключевыми. Он не брал во внимание детство, подростковый возраст и все те "микротрагедии", которые, как он теперь считал, не имели никакого веса в его жизни.Дым приспал чувство голода, но дрожь начала бегать по его телу, напоминая о тревоге, постепенно вступающей во власть над ним. Он смотрел в лицо этой тревоге уже не с чувством безоружности жертвы, а с гневом, который притупил никотин и который теперь, после того, как эффект от курения постепенно улетучивался, начинал с новой силой накрывать его волной осознания собственной беспомощности.Там, на поверхности, вне этой станции осталось столько вещей, которые он уже не мог исправить, столько целей и мечтаний, которые он не смог осуществить, что ему невольно стало тошно, и новая волна жалости к самому себе начала накрывать его, как приступ горячки, бросая в жар. Ком подступал к горлу, сердце начало биться чаще, и ярость, так долго искавшая выход из недр его сознания на поверхность, остановилась на полпути из его мозга к голосовым связкам, дабы поднакопить силы перед финальным рывком. Все несбывшиеся мечты, нереализованные идеи, амбиции, отсутствие настоящей любви и возможности что-то исправить слились воедино и застыли в виде пронзительного истошного крика у него на устах.Он закричал так, как никогда до этого. Это был крик отчаяния, прекратившийся только тогда, когда в его лёгких закончился воздух. Крик перешёл в хрип, а хрип перешёл в рыдания. Он был зверем, попавшим в капкан во время бега по лесу своей жизни. Взревев так, что с верхушек деревьев взлетели птицы, так, когда зверь ощущает невыносимую боль, которая непрерывно пульсирует, обдавая тело жаром, обвиваясь вокруг конечности, попавшей в капкан колючей проволокой, которая поднимается к голове животного осознанием собственной беспомощности.Проходит время, и зверь, чувствуя голод и приближение смерти, должен принять решение, от которого будет зависеть его дальнейшая судьба − остаться здесь умирать или бороться. Он пытается двинуть лапой, попавшей в зубья капкана, но каждое движение возобновляет ту боль, которая ворвалась в тело сразу после попадания в ловушку и, притупившись на некоторое время из-за потери крови и отмирания нервных окончаний вокруг раны, возвращается снова при малейшем движении.Животное может остаться и умереть голодной смертью или истечь кровью, но также может совершить то, чего от него не ожидает тот, кто хотел его поймать. Зверь может отгрызть себе ту конечность, которая застряла в капкане, и быть свободным, но это будет стоить ему неимоверной потери крови, а его привычная жизнь больше не будет прежней.Свобода стоит крови, и наш герой выбрал свободу. В нём ещё теплилась надежда, что он может всё исправить. Жизнь открывала перед ним столько перспектив, которые он до этого не видел. До своего попадания на станцию он будто смотрел на жизнь через щель в еле-еле приоткрытых дверях. Но сейчас она открывала их перед ним, осталось только сделать шаг. И он решил попробовать, чего бы это ему не стоило, всё равно терять ему было нечего. Выход со станции значил начать совершенно новую жизнь, с новыми знаниями, и эта жизнь манила его и заставила подняться на ноги.Но прежде всего ему нужен был план. Для того, чтобы сломать систему и выбраться со станции, нужно было попробовать всё, использовать все возможности сбежать, даже если для того, чтобы освободиться, зверю придётся отгрызть собственную ногу.В первую очередь, для того, чтобы понять, что делать, ему нужно было проанализировать то, что он уже попробовал в качестве выхода из своего положения.Он осмотрелся вокруг и начал анализировать то, что его окружало. Как обычно можно выйти со станции? Самым логичным ему показалось уехать со станции на поезде.– Я не могу уехать отсюда, так как поезд не трогается, пока я в нём.Он пробовал садиться в поезда, но в них никого нет. Ни в одном поезде, который приезжал на станцию, не было машиниста, его кабина была пуста. И только на панели управления мерцали какие-то огоньки, которые обычно используются для того, чтобы контролировать движение поезда, открывать двери или передавать сообщения пассажирам в вагонах.– Получается, что поездом никто не управляет. Он ездит сам по себе, без человеческого вмешательства. До самоуправляющихся поездов технологический прогресс в моём городе ещё не дошёл. А было бы неплохо, на самом-то деле...Он вспомнил, как в детстве играл в компьютерные игры, в которых объекты, которые герой использует для того, чтобы пройти уровень, двигаются сами собой благодаря прописанному программистом коду. Поведение каждого объекта обусловлено функцией, которую он выполняет в игре и как он взаимодействует с игроком.Значит, поезда двигаются по заранее продуманной "программой" станции траектории. Но так как поезда не могут поехать, пока он в них сидит, они являются всего лишь объектом, который создан для дополнения общего пейзажа станции.Иными словами, с поездами нельзя было взаимодействовать, как в играх серии GTA нельзя взаимодействовать с домами, разрушая их. Уровень взаимодействия игрока с объектами и обуславливает их роль в общей картинке игры. Обычно те объекты, которые являются всего лишь частью пейзажа в игре, невозможно видоизменять или использовать, потому что их поведение статично.Он решил проверить, действительно ли с поездами нельзя взаимодействовать. Если они являются просто частью пейзажа, то тогда он не сможет их видоизменять, а значит и не сможет использовать в своих целях.Судя по тому, что время на станции не идёт дальше четырёх минут, то вполне возможно, что это вообще один и тот же поезд, который так же, как и наш герой, завис во времени.Это легко проверить, ему всего лишь нужно как-то пометить поезд, чтобы убедиться, что это он всё время заезжает на станцию и уезжает с нее.Немного поразмыслив над тем, что он может сделать, он решил оставить какую-то вещь или метку внутри вагона, так как изменить вагон внешне он был бессилен, а если бы и мог, то, скорее всего, выбрал бы выбить пару окон кувалдой. Когда он представил, как бьётся стекло в окнах поезда, то пожалел, что у него нет той винтовки, которой он угрожал несуществующему машинисту. Она сейчас бы очень облегчила его тело и разум, так как позволила бы сбросить стресс, осыпая градом патронов стены станции, вагон поезда и стекло, которое бы сыпалось на землю подобно калейдоскопу. В нем он бы на секунду увидел себя − разбитого нервами, замёрзшего парня с всклокоченными чёрными прядями влажных волос, чуть съехавшими на переносице очками, в мятой футболке и обильно орошающего проклятую станцию пулями. Он бы выстрелял весь магазин, оставив один патрон, который бы пустил себе в висок. Кровь и осколки черепа упали бы на землю, и он, окружённый стреляными гильзами, в очках, на которых переливаются капли крови, свалился бы замертво и отдал душу Вселенной, которая так жестоко над ним пошутила, оставив его одного на станции.Это зрелище показалось ему неимоверно романтичным – он лежит в кругу гильз с винтовкой в ослабевшей руке, лужа крови растекается от его простреленной головы подобно нимбу святого на иконе. Он останется так лежать, пока его труп не начнёт разлагаться, а лужа крови не высохнет, так как станция – это всего лишь фрагмент вечности. А возможно, он превратится в такую же статичную часть общего пейзажа станции, сольётся воедино с тем, что его окружает. Может быть, когда он потеряет сознание и желание бороться, он потеряет последнее, что выбивало его из общего механизма станции, где поезда ходят каждые четыре минуты, а часы показывают только четыре комбинации цифр, возвращаясь каждый раз к тринадцати сорока.Он дождался следующего поезда. Свет фар больше его не слепил, и они, будто глаза поезда, смотрели на него с глубоким безразличием к происходящему. Когда их взгляд скользнул по нему, он на секунду будто бы ощутил тепло, исходящее от ламп, скрытых за пластмассовыми крышками, подобных застывшим векам над безразличными к окружающему миру светящимися жёлтыми глазами. Он решил сесть в третий вагон, который был ближе всего к нему сейчас.Когда поезд остановился, он зашёл в вагон. В нём не было никаких опознавательных знаков в виде наружной рекламы или каких-то черт неповторимости. Над дверями не были указаны привычные номера вагонов и печать завода, который изготавливал их.Он подошёл к переговорному устройству, предназначенному для связи с машинистом, нажал на кнопку связи ещё раз на всякий случай и крикнул пару матерных слов, чтобы убедиться, что его точно никто не слышит, а затем стал возле устройства. Он достал зажигалку и зажёг её привычным движением пальцев. Чуть подождав, он поднёс пламя к пластмассовой кнопке переговорного устройства и с озорной улыбкой хулигана, выжигающего кнопки в старом лифте, стал наблюдать, как кнопка начала плавиться. В воздухе появился характерный неприятный запах жженого пластика, такой обычно сопровождает горение мусорных баков с пластиковыми пакетами и отходами, которые поджигает непотушенный бычок. Когда жидкий пластик начал стекать по панели переговорного устройства, он потушил зажигалку, чтобы зажечь её и оставить пару следов подпалов на светлой бежевой пластиковой поверхности обивки дверей.После этого он, спрятав зажигалку, достал мятую пачку сигарет и раскрыл её. Осталось всего шесть сигарет. Он решился пожертвовать одной из них во благо своего эксперимента и, достав её из пачки, сломал, раскрошив табак по сидениям под переговорным устройством. Убедившись, что окна в поезде плотно заперты, чтобы ветер не разнёс табак по всему вагону, он оценил масштаб своего скромного погрома, и, плюнув на пол, вышел из поезда.Двери за его спиной закрылись, и он присел на лавочку. До прибытия поезда оставалось четыре минуты, и он решил подумать, что ему делать дальше.Что делают люди, попавшие на станцию без возможности выйти из неё? В подобной ситуации может оказаться каждый. Такое случается во время пожаров, неполадок на станции, минирований, в общем, когда на станции метро случается форс-мажорная ситуация. Из динамиков на станции доносится предупреждение об эвакуации, людей просят не толпиться и помогать пенсионерам и женщинам с детьми. Но самое главное − их просят покидать помещение через  специально предназначенные для эвакуации выходы и следовать указаниям работников станции...Единственная загвоздка была в том, что на станции не было никаких работников, и он даже примерно не мог представить, где могут находиться эти аварийные выходы со станции. И не было никого, кто бы мог их ему показать.Он предположил, что один из вариантов аварийного выхода − это подсобные помещения работников, обслуживающих тоннели метро. Он отчётливо помнил, что во время езды в вагоне для общей осведомлённости пассажиров иногда включали запись голоса, который говорило том, что в случаях возгорания внутри вагона пассажирам нужно: первое− уведомить об этом машиниста по переговорному устройству; второе − если есть возможность, применить огнетушитель, который находится в каждом вагоне; третье − проследовать с рабочими по аварийным выходам в тоннелях станции.Взглянув в сторону входа в подсобные помещения, которые находились на платформе у въезда в тоннель, он заметил, что на их дверях висит почти такой же замок, как и на полицейских дверях, так что попасть к заветным аварийным выходам ему пока возможности не представлялось.Он отбросил мысли о способах эвакуации и принялся размышлять дальше. Что ещё он не попробовал в качестве способа побега?Из всех повседневных способов выхода со станции он попробовал только один − уехать с неё на поезде. Но так как поезда не отправлялись, пока он находился в них, оставалось только выйти с неё так же, как он на неё зашёл − через турникеты.Почему он вообще ещё не попробовал выйти через турникеты? Это казалось самым логичным решением – выйти через выход со станции. Когда он подходил к турникетам в прошлый раз, что-то за ними остановило его. И это что-то не дало ему осуществить свой план побега.Он напряжённо пытался вспомнить то, что было уже будто целую вечность назад, хотя сейчас, по его примерным подсчётам, прошло всего несколько часов, а может даже и меньше.Будучи в состоянии стресса, он не запоминал то, что происходило, и сейчас он старался восстановить цепочку событий, которые произошли до того, как он понял, что остался один.Вот он взбегает по лестнице, ведущей к турникетам, останавливается возле них, ищет глазами контролёра. Контролёра нигде нет, он пытается его позвать, стучится к полицейским. Он перепрыгивает турники и...Темнота. Вот оно − то, что не дало ему выйти. Эта липкая, густая темнота пугала и отвращала его одновременно. Что-то в ней отпугивало его, и когда он начинал о ней думать, ни единая частица его разума, каким бы любопытным он не был, не желала подходить к ней близко, не то, чтобы проверять, что в ней. Она в одно и то же время была будто бы и твёрдой, и жидкой, и, казалось, не содержала в себе ни единой частицы чего-либо в этом мире. Эта темнота отталкивала его. Она будто бы являлась квинтэссенцией всего наихудшего, пугающего и злобного, была определением отсутствия чего-либо, пустотой, которую можно было видеть, пространством, в котором не было места даже крупице света.Он подумал, что даже если бы у него был фонарь, его свет, скорее всего, пропал бы в этой темноте, и даже свет самого сильного прожектора, подсвечивающего съёмочную площадку, не смог бы осветить эту темноту, настолько она казалась нашему герою плотной и всепоглощающей.Он откинул мысли о турникетах, так как сейчас не намерен был проверять свои нервы на прочность. Он и так был на грани ещё одного нервного срыва, хоть и был максимально сосредоточен, как олимпийский спортсмен перед прыжком с шестом.Собравшись с мыслями после рассуждений о тихой темноте, он продолжил думать о способах того, как ему выбраться. На часах было уже час сорок три, и до следующего поезда у него оставалась одна минута. Он взглянул в пустоту тоннеля, похожего на разинутую пасть гигантской тигровой акулы, не имеющей зубов, и готовую проглотить его, как планктон и мелкие водоросли.В тоннелях есть аварийные выходы, пусть даже у него не было к ним доступа с платформы.- С платформы! Точно! Аварийные выходы находятся в тоннеле, а значит, тоннель, по сути, и является началом дистанции к выходу! И вовсе не обязательно заходить в него так, как того требуют правила! Нахер их!Он твёрдо решил попробовать отыскать выходы, отправившись в тоннель. Сама по себе идея звучала безумно, но так как вокруг никого не было, он был волен делать всё, что ему заблагорассудится. Тем более, если это касалось его спасения. Сейчас побег представлялся ему избавлением, своеобразной панацеей от всех проблем. Когда он сбежит, ему не нужно будет находиться наедине с собой, не нужно будет столько всего обдумывать. Вокруг него будут те люди, которых он выберет, его будет окружать бесконечное количество возможностей, и ни одну из них он больше никогда не упустит, а будет выбирать их с трепетом и осторожностью.А вообще лучше всего было бы уехать на поезде, который как раз прибывал на станцию. Лёгкий ветер прошёлся пальцами по коже под его футболкой. Его куртка уже почти высохла, волосы были ещё влажные и спадали на очки так, что ему приходилось всё время их поправлять наверх, чтобы они не закрывали ему обзор.Сколько он уже находился на станции? Несколько часов? Около того. Но воздух на станции был холодный, а куртка, которая во время его появления на станции была промокшей насквозь, а сейчас − только немного влажной, позволяла сделать вывод, что он находился здесь уже достаточно долго. Он решил пробежаться вдоль платформы, чтобы хоть немного согреться. Подышав тёплым воздухом в кулаки и пробежавшись от левого блока ступеней до правого, он побежал в третий вагон поезда, который как раз остановился, чтобы запустить невидимых пассажиров.- И снова здравствуйте, дорогие зрители! Это опять я! − крикнул он, забегая в вагон.В вагоне было так же чисто, как и во все остальные разы, когда он заходил в поезд. Он протёр очки футболкой, и надев их, принялся искать табак, рассыпанный ним в прошлый раз. Табака нигде не было, а кнопка переговорного устройства была цела. На бежевой обивке дверей не было следов от пламени. Он наклонился и попробовал понюхать то место, к которому он в прошлый раз подносил огонь.Запаха гари не было, а значит, в вагоне не было следов его хулиганства, что, в свою очередь, означает, что это не тот поезд, в котором он устраивал поджоги.Это разные поезда приезжают на станцию, значит, они откуда-то и выезжают? Но откуда и куда они направляются?Это он и собирался выяснить. Перед тем, как пойти в тоннель и попытать там счастья, он решил попробовать остаться в поезде подольше. В конце концов, может поезд устанет ждать и отправится вместе с ним? Звучало по-детски, учитывая факт отсутствия машиниста в поезде.Тем более, в поезде было немного теплее, чем на станции. Весь этот стресс и потрясения порядочно его вымотали, и он решил убить двух зайцев одним выстрелом − и отдохнуть, лёжа на никем не занятых сидениях поезда, и подождать, может поезд отправится.Он поднял воротник своей куртки, застегнулся и улёгся на сидения в углу возле поручней. Поджав под себя ноги, он принял позу эмбриона в попытке согреться. А когда немного согрелся, начал проваливаться в дрёму с мыслями о том, что возможно он проснётся уже на другой станции. Окружающие примут его за бездомного или алкоголика, лежащего посреди вагона и занявшего почти четыре сидения, но ему будет глубоко наплевать на это, так как они точно не поймут его счастья, когда он выскочит из вагона с криками радости и побежит к выходу из этого проклятого метро. Да, нужно будет накопить деньги на машину, в метро больше ни ногой...Перед его глазами сквозь закрытые веки проносились блеклые отсветы огней, движущихся справа налево. Эти огни смешивались со светом ламп вагона и приобретали новые оттенки с каждым миллиметром движения, превращаясь в пятна краски, которые передвигались по сетчатке его глаз.  Красное пятно, синее пятно, красное, жёлтое...С очередным пятном света в голове проскочила мысль. Этот фонарик будто бы активировал её, но она раскрылась не полностью,  не заняла всю ту площадь в его голове, которую должна была, как бы оставляя пространство для полёта других мыслей. Но других мыслей за ней не последовало, так как она была мимолётным касанием реальности во время его сна.Он находился в движении. Если бы он не спал, это наблюдение наверняка повергло бы его в шок и вмиг сделало бы его счастливым, учитывая всё то, что произошло раньше. Он ощущал легкие толчки по всему телу и огни, проносящиеся перед глазами, относительно которых он и двигался. Вокруг было тепло и комфортно, чувство внутреннего спокойствия и умиротворения окружило его своими мягкими ласковыми руками. Он ощущал себя единым целым со всем в мире, со всей той энергией, которая струилась в каждом объекте и живом создании. Его больше не мучал озноб, теперь ему было тепло как никогда. Ничего не беспокоило, а чувство тревоги пропало, не оставив после себя и следа.Его тело больше не принадлежало ему − оно стало собственностью нового тёплого прекрасного мира, который его окружал. Мира, в котором нет места горечи и злобе, алчности и угнетению, злу и мизерабельности, неврозам и беспокойствам, ссорам и склокам. Каждая клетка его тела освободилась от мирской суеты, а сознание растворилось в бесконечных потоках вечного покоя.Вдруг он ощутил какую-то перемену. Убаюкивающий гул, который был фоном для его сна, прекратился, огни перед глазами слились воедино в светлый оранжевый фон или, по крайней мере, так ему казалось, потому что он видел всё через веки и несколько слоёв сладкой дрёмы.Сквозь сон он почувствовал, что движение прекратилось. Как раз в тот момент, когда он собирался вынырнуть из омута своего бесконечного спокойствия в реальный мир, он ощутил чьё-то касание на своём лице. Чья-то мягкая ладонь скользнула по его щеке, а пальцы еле-еле нежно прошлись по щетине и остановились почти возле уха.– Мы на конечной, проснитесь. Поезд дальше не едет.Он приоткрыл глаза. Его веки, казалось, весили несколько тонн, и ему было сложно держать глаза открытыми. Когда он всё же смог открыть глаза так, чтобы видеть то, что происходит вокруг, он увидел перед собой лицо девушки. Она смотрела на него с какой-то необъяснимой лаской и нежностью и, казалось, что она знает его всю свою жизнь. Девушка мило улыбалась, совсем немного приподняв уголки губ, окрашенных тёмно-бордовой помадой. На вид ей было лет девятнадцать, может меньше. Её глаза цвета малахита смотрели на него с какой-то деликатной нежностью, как мать смотрит на своего ребёнка, когда он просыпается. В уголках её больших проницательных глаз были нарисованы небольшие чёрные стрелки, а веки украшали ненавязчивые бордовые тени, резко контрастирующие с только начинавшими появляться тенями под глазами, говорящие о лёгком недосыпе. Её чёрные волосы окаймляли худое короткое лицо и были подстрижены под каре, подчёркивая некоторую миниатюрность черт её лица. Она была невысокого роста, насколько он мог увидеть.Она была одета в чёрную дутую короткую куртку, полностью расстёгнутую так, что было видно, что под ней надет только чёрный топ с кружевом по краям. Когда его сонный взгляд скользнул от её глаз вниз, по шее, груди и открытому животу, он увидел, что она была одета в короткую бордовую юбку в тон теням на её веках. Он сосредоточил свой взгляд на ее красивых ногах, а когда  поднялся от её икр вверх, увидел, что она одета в чёрные чулки, и из-под немного задравшейся юбки выглядывало элегантное чёрное кружево, после которого начиналась совсем тонкая полоска нежной белой кожи, спрятавшейся под юбкой, интригуя и намекая, что на этом всё не заканчивается.Её ноги были скрещены, и смотреть на них прямо после сна ему доставляло нереальное удовольствие. Но от пристального рассмотрения и фантазий о том, что скрывается выше полоски бледной кожи, его оторвал ласковый, мягкий голос девушки, которая будто бы будила не уснувшего парня, а котёнка, который сейчас зевнёт и она положит свой палец ему в рот, чтобы он легонько его прикусил. Он бы отдал многое, чтобы стать этим котёнком, но сейчас она обращалась к нему. И хоть она не подавала виду и вела себя очень нежно, но он подозревал, что начинал ей надоедать. Он перевёл взгляд снова ей в глаза и на секунду будто бы ощутил свежесть горного хвойного леса.– Выходите, поезд дальше не едет, – сказали бордовые губы, – вы наверняка проспали свою остановку.– Может лучше посидим здесь? Я бы хотел подольше на вас посмотреть.Он включил режим джентльмена и уже готовился сделать ей комплимент, но прежде чем он успел сообразить, какой эпитет применить к её глазам, она сказала:– Спасибо, я бы тоже не отказалась, но нам нужно выходить. Я бы не хотела, чтобы вы смотрели на меня в депо.– А я не против. Вся эта атмосфера, поезда, почему бы и нет?Она улыбнулась.– У вас странные понятия о романтике, молодой человек, можете остаться здесь, но тогда вы выйдете из поезда уже не в моей компании, а в сопровождении полицейского.– Будете моим полицейским? – он протянул свою руку и хотел положить её ей на ногу, прямо на кружево, но она ловко поправила юбку, натянув её до того уровня, когда она уже прикрывала и кожу и кружевное начало чулка. Случился неловкий момент: он успел коснуться мизинцем её ноги, и сейчас его палец находился на одну фалангу у неё под юбкой. Она деликатно взяла его ладонь своей мягкой рукой с красивыми худыми пальцами и убрала руку со своей ноги, положив её ему на колено.– Я пойду, если хотите – оставайтесь.Она встала, поправила юбку, взявшись по бокам за её края, и направилась к выходу из вагона.– Подождите, куда же вы!Он выбежал из вагона за незнакомкой в надежде догнать её, но она будто бы пропала. Он посмотрел по сторонам, надеясь увидеть хотя бы её силуэт, но волшебная незнакомка будто бы растворилась на станции.Двери поезда, из вагона которого он вышел, закрылись, и он медленно отправился со станции, пока последний вагон не скрылся из виду в тоннеле.Наш герой осмотрелся и поразился красоте станции метро, на которой он очутился. Станция была заполнена мягким жёлтым светом, который обволакивал её всю, придавая окружающим предметам лёгкий оттенок светлого липового мёда.Стены на станции имели цвет тёмного шоколада и текстурой напоминали мозаику с крупными фрагментами, варьирующими разными оттенками коричневого цвета от кофейного зерна до цвета коры дерева.Колонны станции, которые сводились высоко под потолком, образуя широкие полукруглые арки, были цвета розового песка и переливались всеми возможным цветами, будто каждая молекула материала стен преломляет свет, как призма, раскладывая его на спектр всех цветов радуги.Проводя взглядом по стенам и высоким гладким колоннам станции, он каждый раз замечал новые сочетания цветов, будто всё вокруг было сделано из перламутра, переливающегося на свету яркого солнца где-то на пляже.Магия цветов будто бы повисла перед ним, и каждый из них летал перед его глазами, подобно блёсткам и конфетти, вылетающим из миллионов хлопушек. Его глаза сквозь линзы очков ловили цвета сотен тысяч галактик, но их свет не заставлял его жмуриться, а наоборот расширял его зрачки до тех пор, пока радужка не стала напоминать еле видимый ободок вокруг бесконечной черноты, поглощающей окружающую его станцию подобно чёрной дыре.Обомлевший, он развернулся по сторонам, и огни цветов затанцевали у него перед глазами, образовывая всё новые и новые восхитительные комбинации.Он посмотрел вверх на своды колонн и увидел, что они сходятся в кресты, с которых свисают неимоверной красоты люстры со стеклянными каплями подобно слезам, , а в них отображаются все цвета видимой вселенной. Эти люстры захватили его взгляд и завладели его вниманием, чтобы исполнить свой прекрасный психоделический танец. В нем цветные капли сталкивались между собой, растворялись, чтобы потом снова разбежаться и образовать новые восхитительные комбинации и фрагменты, которые отпечатались в сознании нашего героя.От размышлений о великолепии этой станции метро и наблюдения за окружающим его волшебным вальсом света его оторвал шум, который доносился из недр тоннеля. На станцию в сопровождении синеватого света фар подъезжал поезд с той же стороны, откуда приехал и наш герой. Шум колёс поезда вернул нашего молодого человека к реальности.- Что-то я тут задержался, наверное, пора уже выходить с этой станции, а то так проведу здесь полдня, разглядывая всё вокруг, пока метро не закроется.Он обернулся, за его спиной была стена, такого же цвета, как и колонны. Станция оказалась односторонней, и прибывающий на станцию поезд уже тормозил, чтобы выплюнуть наружу толпу людей.Нашему герою не понравилась мысль о том, что на эту красивую тихую станцию из вагона сейчас вывалятся люди и оторвут его от наслаждения дорогой до эскалаторов, которые находились через всю платформу от него. Он хотел запечатлеть в своей памяти каждую вариацию диффузии цветов и каждую крупицу света, ниспадающего на пол и колонны станции, чтобы никто ему не помешал.Он медленно зашагал по платформе в сторону выхода со станции, и как раз в этот момент открылись двери поезда. Из него начали выходить люди, они догоняли его, перегоняли или шли с ним наравне.Когда наш молодой человек был на полпути к эскалаторам, какой-то мужчина задел его плечом и обернулся. Он будто бы хотел извиниться и надел свою самую вежливую улыбку для этого, но посмотрев на нашего героя, улыбка слетела с его уст, а брови поднялись от удивления. Он повернулся лицом в сторону эскалаторов и зашагал быстрее, будто хотел убежать подальше от нашего героя.- Странный какой-то. Хамло, бортанул, ещё и не извинился, − сказал тихо наш молодой человек.Он чуть замедлил шаг в надежде, что толпа двинется быстрее и он окажется позади неё, но по какой-то причине люди начинали оборачиваться на него с удивлённым видом. Женщины брали детей за руку или клали ладонь им на спину, как бы подгоняя их, а затем взволнованно оборачивались сами. Некоторые люди из толпы проходили мимо и зацикливались на нём взглядом, врезаясь в других людей. Одна женщина прошла мимо него, и когда она обернулась, наш герой увидел, что у неё случился лёгкий рвотный позыв.- Да что со мной не так? Почему вы все так странно на меня смотрите?Люди теперь не только начали оборачиваться, а ещё и останавливались. Когда он проходил мимо них, ловя на себе их взгляды, они будто бы провожали его глазами.Те, кто шли впереди всех, теперь стояли и с недоумением смотрели на него, а шаги сзади стихали, как только люди подходили к нему на определённое расстояние.Он замедлялся, пока совсем не остановился. Потом стал на месте и с непониманием развернулся посмотреть на тех людей, которые теперь его окружали.Это была обычная толпа людей, они отличались между собой одеждой, чертами лица, ростом, но одно их объединяло сейчас − застывшее на лице выражение страха, смешанного с каким-то недоумением.Наш герой стоял на месте и наблюдал за ними. Они не говорили ни слова и стояли, образовав некий коридор, открытая часть которого вела к эскалатору. Он обернулся вокруг своей оси и увидел, что позади него люди образовали полукруг, отделявший его от задней стены станции.  Толпа окружила его и не сводила с него глаз, будто бы ждала чего-то от него.- Что вы на меня уставились? Со мной что-то не так?Он подошёл к одной стороне образовавшегося полукруга, но когда он приближался, люди чуть ли не отскакивали от него.- Боитесь? Ну бойтесь... − сказал он, имитируя голос серийного убийцы из психологического триллера, который вот-вот начнёт распиливать свою жертву лобзиком поперёк живота.Он хотел достать сигарету, и, понюхав табак, двинуть к выходу, вставив её себе за ухо, но почувствовал что-то тёплое и липкое, когда залез в карман куртки.Достав руку из-под куртки и поднеся её ближе к очкам, он ужаснулся. Вся его ладонь была испачкана кровью, которой было так много, что она стекала по его кисти и уже достигла подворота на джинсовке. Он наклонился посмотреть на свой торс и увидел, что вся его футболка была в кровавых разводах, а в животе было пару отверстий, из которых струилась кровь, сворачивающаяся там, где зияли дыры в футболке. Кровь из ран на его животе струилась вниз и капала на его джинсы, которые уже выглядели так, будто неумелый начинающий дизайнер одежды наляпал на них бордовой краской и собирался подписать их как кастомизированные, продав втридорога.Он поднёс руку к груди и нащупал в ней пару таких же отверстий, которые были у него на животе. Вокруг места, где он стоял, начинала образовываться лужа крови. Маленькие капли, выбивающиеся из общей лужи, с каждой секундой растекались и становились ещё больше из-за пополнения в виде таких же капель.Как он мог не заметить, что у него идёт кровь? Этих отверстий же вроде не было, когда он проснулся и выходил из вагона.Ему стало страшно, но это чувство быстро сменилось каким-то отчаянным чувством апатии ко всему, что его окружало. Он наклонился посмотреть на свои кроссовки, белые полоски которых теперь были в каплях крови. Он притронулся к одной из капель пальцем и размазал её вдоль полоски, образовав на ней след, заканчивающийся отпечатком.Он выпрямился и посмотрел перед собой. Прямо перед ним, на расстоянии пяти метров от него стояла девушка. Это была та волшебная незнакомка, и сейчас она стояла и улыбалась, смотря ему прямо в глаза. Она смотрела на него ласково, но чуть более задорно и раскрепощённо, нежели когда они сидели вдвоём в вагоне.Но одно в ней было не так − в одной руке она теперь держала пистолет с накрученным на него глушителем. Как ни странно, но его это ничуть не удивило, да и находясь под действием какого-то непонятного чувства всепоглощающей апатии, ему было плевать даже на тот факт, что возможно, это она была виновницей появления в его теле этих странных кровоточащих отверстий, которые вполне могли оказаться пулевыми ранениями.Он стоял и смотрел на неё ,и у него в голове проскочила мысль, что он влюбился в неё, и влюбился бы, даже если бы вместе пистолета у неё в руках оказался огнемёт и она сожгла его дотла. Возможно, это в какой-то степени было бы даже романтично − умереть от рук незнакомки на станции метро. А какая вообще это станция?Девушка подняла пистолет и с ухмылкой выстрелила ему прямо меж рёбер. Он почувствовал, как пуля прошла его насквозь, но не ощутил боли. Он увидел, как кровь брызнула из новой раны на его теле и начала течь по уже и без того красной футболке, у которой больше не было надежды на существование, даже если постирать её самым сильным отбеливателем.Его ноги подкосились, и он будто бы почувствовал толчок в грудь, который заставил его потерять равновесие и падать на спину. В тот момент, когда он должен был уже коснуться лопатками окровавленного пола станции, он понял, что пола, как такового, уже не существовало, и вместо того, чтобы почувствовать удар от падения, он начал проваливаться в зияющую дыру в пространстве, контурами которой выступала форма лужи его крови. Он падал быстро, но успел бросить последний взгляд на люстру, которая стремительно отдалялась от него.Вдруг ему стало холодно, и он закрыл глаза, подумав, что умирает. Ему становилось всё холоднее и холоднее, он находился в свободном падении, пока не ударился всем телом с огромной силой об что-то, что прекратило его падение.Этот удар будто бы вышиб его камнем через стекло на поверхность сознания, и мыльный пузырь его сна лопнул как раз в момент этого удара, заставив его вздрогнуть и открыть глаза.Он сидел, поджав под себя колени в вагоне поезда, и дрожал от озноба. В том, что он не спит, сомнений уже не возникало. Судя по тому, что его очки упали на пол вагона, он сильно ворочался, пока спал.Он поднял очки и надел на переносицу, придвинув их вверх по носу ближе к межбровью. Таким образом, он вернул себе зрение и сейчас мог отчётливо разглядеть ту станцию, с которой хотел уехать, подобно уставшему туристу, упав на сидение поезда и заснув, чтобы проснуться на вокзале родного города.Несколько минут он лежал неподвижно, без тени мысли в глазах и с абсолютной пустотой в голове. Его взгляд блуждал по пространству, ограниченному оправой очков, рисуя в воздухе траекторию полёта только проснувшейся после зимней спячки, сонной божьей коровки.В голове не было ни одной мысли. Казалось, что тишина в его черепной коробке проецировалась на поезд, в котором он себя нашёл после сна. Вагоны стояли, не двигаясь, и только жужжание электричества говорило о том, что поезд готов тронуться, но всё же ждёт чего-то. Чего же?Он сел, вытянув ноги на всю длину, и подпёр голову руками, положив локти на колени. Он остался на станции, поезд не тронулся, как он думал, но это его не сильно расстроило. Он просто убедился в правильности своей теории на счёт того, что поезда нельзя использовать в качестве способа выйти со станции.Как бы не хотелось, но ему придётся попробовать выйти со станции так же, как он на неё зашёл − воспользовавшись турникетами.Мысли о той липкой всепоглощающей темноте снова нахлынули на него, заставив взгляд поникнуть, а на его лице застыло выражение тихого ужаса и бесконечного отчаяния.Он боялся этой темноты. В ней не было ни единого намёка на привлекательность. Он вспомнил один старый анекдот, который обычно рассказывал собеседнику, если темы для разговора подходили к концу.Маленького мальчика спрашивают: "Мальчик, чего ты боишься?". На что мальчик отвечает: "Я боюсь темноты и стоматологов". На что ему отвечают: "Ну, стоматологов понятно, они даже взрослых пугают, но темноты-то почему?". Мальчик потупил взгляд и, хорошо подумав, ответил: "А хуй его знает, сколько в этой темноте стоматологов?!".Эта нелепая шутка, проскочившая в его голове, заставила его улыбнуться, хотя в его глазах, несмотря на повеселевшее выражение лица, читался испуг и нерешительность.Он встал с сидения и направился к дверям вагона. Вышедши на станцию, он достал сигарету и закурил. А сладко затянувшись, провёл взглядом поезд, и когда его хвост пропал в тоннеле, наш герой крикнул ему вдогонку:– Ну и катись нахрен отсюда, тебе тут всё равно не рады!Он продолжил курить, оставив сигарету в зубах и выпуская дым через уголок рта, который не был занят сигаретой. Засунув руки в карманы, он стал имитировать наигранную самоуверенную походку, немного ссутулившись и выкидывая вперёд ноги так, что колени почти полностью распрямлялись. Он ступал вальяжно, будто был хозяином станции, которая уже претендовала на звание его нового дома.На самом деле, он просто пытался оттянуть время до момента, когда ему нужно будет подойти к турникетам. Он медленно брёл по станции, стараясь подавить в себе чувство страха перед темнотой. На долю секунды он почувствовал себя ребёнком, который хочет зайти в подвал дома, но не может решиться из-за черноты, стоящей на пути у его любопытства. Будто в темноте действительно притаилось что-то пугающее.Он почувствовал, как в животе появилось мерзкое чувство страха, сдавливающее внутренности и сжимающее каждую клеточку его тела в липкий влажный ком, который подкатывал к горлу. Он чувствовал этот ком настолько отчётливо, что, казалось, если бы природа дала ему язык чуть подлиннее, то он бы без малейших усилий бы попробовал его на вкус.Он подошёл к ступенькам и остановился. Сигарета в его руке всё ещё тлела, и если бы он поспешил, то смог бы затянуться ещё пару раз. Он поднёс её к губам и сделал глубокую нервную затяжку, которой и закончил сигарету. Несколько секунд он стоял у подножия ступеней, ведущих к выходу со станции, и смотрел на лампы на потолке возле турникетов. Немного подумав, он решился действовать. Хуже всё равно уже не будет, и даже если эта темнота его просто-напросто поглотит, то перед тем, как пропасть в её чёрном нутре, он скажет сам себе в своё оправдание, что хотя бы попробовал изменить положение.Он взбежал вверх по лестнице и уставился на выход со станции. По ту сторону турникетов будто бы зияла огромная дыра, в которой ничего не было видно. Он остановился и попытался всмотреться внутрь темноты, но так и не смог ничего разглядеть. Создавалось впечатление, что темнота − это на самом деле выкрашенная в чёрный цвет стена из самого прочного материала во всей вселенной.Он перепрыгнул через турники и медленным шагом направился в сторону темноты. Он стоял на рубеже видимого и невидимого, света и темноты. У него возникло непреодолимое желание крикнуть в эту темноту и проверить ответит ли она ему эхом. Он закричал, но она будто бы поглощала не только свет, но и звук.- Тихая темнота, − сказал он шёпотом.Он задумался. Что он может увидеть в этой темноте? Может он зайдёт в неё и моментально умрёт, так и не узнав секрет станции?- Какая вообще разница? Вдруг я уже мёртв?Эта мысль промелькнула в голове и напугала его. Действительно − что, если он уже мёртв, а всё вокруг − это ад? Может это какая-то изощрённая пытка, которой его подвергли за то, что он сделал за свою жизнь на земле?В любом случае, шанс на спасение от вечных мук у него был, так как он ещё никак не пробовал выйти со станции, кроме как уехать с неё на поезде. Мысль о том, что он сможет убежать со станции и снова начать жить, подбодрила его, и он сделал первый шаг навстречу темноте.Он сошёл с рубежа в сторону темноты, и, закрыв глаза, зашагал в неё. Не встретив на своём пути препятствий и воображаемой стены, он ступал осторожно и тихо, пытаясь не привлечь внимания того, что могло сидеть в темноте и поджидать его. Если что-то и было в темноте, то оно, скорее всего, уже ощутило присутствие гостя.Он приоткрыл глаза, и ему показалось, что даже с закрытыми глазами было светлее, чем с открытыми. Вокруг него была тьма. Он, казалось, находился в бесконечном чёрном пространстве. Он обернулся посмотреть, насколько далеко прошёл от входа в эту пустоту, но не увидел за собой ровно ничего. Он попытался разглядеть свои руки, но темнота забрала у него всё и оставила перед глазами только матово-чёрный занавес.Темнота поглотила его. Он ощупал свои руки и похлопал себя вниз от груди и до карманов джинсов. Он всё ещё был осязаем, хоть и не видел себя.Ему пришла мысль: что, если зажечь огонь? У него ведь была зажигалка, возможно, это прольёт свет на природу этой темноты, которая его окружала. Да и становилось очень холодно, ему нужно было хоть как-то согреть руки.Он достал зажигалку из кармана, чиркнул пальцем по кремню и почувствовал привычный щелчок, но не услышал его. Сомневаясь в том, что мог не услышать щелчок зажигалки, он попробовал заговорить шёпотом, а потом и вовсе закричал во всю глотку. Но звука его крика не было слышно. Он похлопал в ладоши, попробовал насвистеть мелодию, но за этими действиями ничего не последовало.Темнота поглощала не только свет, но и звуки. Он снова наощупь чиркнул по кремню и попробовал поднести пламя к глазам, но не увидел ничего, кроме того же чёрного цвета. Он поднял руку над тем местом, где должно было быть пламя зажигалки, и почувствовал тепло, которое исходило от невидимого огня.Он потушил огонь, положил зажигалку обратно в карман и решил пробежаться дальше по темноте. Пока он ощущал себя, он был жив, сознание его не покидало и он всё ещё существовал.- Мыслю, значит, существую, да?Он побежал. Сначала трусцой, а потом сорвался на быстрый бег. Он дышал тяжело, но у этого чёрного пространства будто не было края и он не чувствовал стен вокруг себя, беспрепятственно перемещаясь в темноте. Он решил повернуть налево относительно той воображаемой линии, по которой он всё время бежал, и перевести дух, перейдя на более умеренный темп, а именно на обычную ходьбу.Он свернул налево, прошёл несколько шагов по темноте, и вдруг остолбенел, будто бы моргнув. Яркий свет ударил ему в лицо, и он закрылся от него рукой.- Неужели... − только и промолвил он.Он убрал руку, заслонявшую ему источник света, и когда глаза после темноты привыкли к освещению, он нахмурил брови и озадаченно положил руки в карманы куртки.Источником света были лампы, а перед его глазами стояли уже знакомые ему турники, ведущие на ту же станцию, на которую он уже спускался сегодня. Или это уже было вчера?- Как, блять, это вообще возможно?..Происходящее не имело никакого рационального объяснения, хотя он уже начинал понемногу свыкаться с тем, что на станции не было ничего, что имело бы хоть какое-то отношение к логике.Темнота оказалась не такой страшной, какой её рисовало его воображение. Он подошёл к турникам и осмотрелся. Это, судя по всему, был другой выход со станции, так как лестница вниз на платформу была длиннее на целый ряд ступеней.- Получается, я просто вышел с другой стороны. Кругов я не делал, я шёл только прямо, свернул один раз и дальше снова шёл прямо.Он пытался вспомнить ту воображаемую линию, по которой двигался в темноте. Да, он действительно не мог сделать круг, а значит, темнота действительно была дырой в станции. Точнее, она была отверстием в осязаемом и видимом пространстве станции, но вела снова на неё же.Он решил совершить второй заход в темноту и не спеша снова побрёл внутрь. Перейдя рубеж, где заканчивался свет, он снова попробовал обернуться, но за ним опять ничего не было. Он шёл в темноте, не произнося ни слова и без единой мысли в голове. Ледяной холод пробирал его до мозга костей − и он запахнул куртку. Он уже хотел достать зажигалку, чтобы хоть как-то согреть руки, как снова перед его глазами возникли турникеты. Он вышел из темноты и впервые за время пребывания на станции почувствовал себя в тепле.Из своих недолгих путешествий по просторам тихой темноты он сделал вывод, что она не что иное, как своеобразная аномальная дыра в обшивке пространства станции. Это, в свою очередь, доказывало его теорию о том, что всё вокруг не настоящее, а всего лишь какая-то мистическая, странная и полная абсурда имитация станции Министерская площадь.Он попробовал зайти спиной в темноту, но происходило то же самое, что и тогда, когда он из неё выходил, но с точностью до наоборот. Если при выходе из темноты станция будто бы молниеносно открывала перед ним свои двери, то когда он заходил вперёд спиной, всё вокруг темнело. Зашедши задом в темноту и убедившись в том, что он находился не у выхода со станции, он решил попробовать пойти вперёд, надеясь на то, что сейчас снова увидит выход, но этого не случилось. Он просто продолжал идти вперёд, пока, как и в остальные разы, совершенно неожиданно не выходил обратно на свет.Он обернулся на немую темноту и посмотрел на неё с некоторым чувством облегчения. Хоть он и не понимал, как она работает и по какому принципу он выходит с другой стороны станции, то, по крайней мере, теперь на Министерской Площади из всех страшных и непонятных вещей стало на одну меньше.Темнота ему уже не казалась страшной и мысли о ней из негативных чувств причиняли ему только досаду и разочарование в том, что он не может использовать её в целях побега со станции.Он отошёл от темноты, стал, опёршись на кассовую стойку, и задумался.Он уже попробовал уехать на поезде и даже прошёл через турники, переборов свой страх. Он ощутил прилив гордости, что смог справиться со своим страхом. Она нахлынула на него, накрыв с головой волной сладкого осознания собственной воли и характера. Он давно не испытывал этого чувства, хотя там, где нужно было, умел проявить свою силу воли. Если он смог пройти сквозь темноту и побороть свой страх, то страшно даже подумать на что он вообще способен.Но сейчас ему нужно было думать о том, как ему выйти со станции. Какие ещё остались способы сбежать из этого проклятого места?Неожиданно для себя он заметил, что после похода в темноту он начал испытывать новые чувства к тому месту, где он оказался. Станция для него больше не была такой холодной и бездушной, он начинал понемногу понимать, как она устроена, по каким законам на ней всё происходит и на какую-то определённую долю секунды он даже почувствовал симпатию к этому месту, в котором он по воле случая очутился. Станция больше не отталкивала его, и он понял, что на самом деле пугало в станции не столько отсутствие выхода с неё, сколько просто банальное неведенье и непонимание процессов, происходящих на ней. Теперь же, когда он знал, что темнота ему ничем не грозит, а поезда − это всего лишь декорация, с которой невозможно никак взаимодействовать, ему стало легче и он начал потихоньку признаваться себе в том, что в какой-то мере ему здесь даже нравилось.Его куртка уже почти просохла, кроссовки успели за время его пребывания на станции подсохнуть и теперь его ноги уже не были такими ледяными.Он решил размять пальцы ног, которые всё же напоминали о том, что перед спуском на станцию он не очень-то и спешил, идя под каплями дождя и вступая в лужи. Казалось, что это было уже целую жизнь назад.Он присел под кассовой стойкой и опёрся спиной о стену, расслабив каждую клетку мышц своего тела. Несмотря на холод, он уже чувствовал себя более-менее комфортно и в некоторой мере даже уютно. Он прошёлся рукой по уже сухой чёлке и негромко сказал:- Хозяин-барин...Он потянулся вперёд и развязал шнурки на кроссовках. Оказывается, они были завязаны очень туго, из-за чего к его замёрзшим пальцам плохо поступала кровь. Он снял кроссовки и начал растирать пальцы, одетые в толстые спортивные белые носки, которые на ощупь были неприятно сырыми.Сидя под кассой Министерской площади с поджатыми коленями и с руками, разминающими пальцы ног, он задумался о том, почему же теперь станция не казалась ему такой противной и злобной.Станция не осуждала его, принимала его таким, каким он был. Она была полной противоположностью тому обществу, в котором он находился, и тому, которому не хотел показывать свою истинную сущность. Только спустившись на станцию, он раскрыл, что ещё способен проявлять чистые эмоции, не надевая маски и не преуменьшая их. Эти чувства хоть и были негативными, но исходили прямо из его сердца и транслировались им прямо в пространство станции, окружавшее его. На станции никто от него ничего не ждал, не был с ним строг и не судил его поступков, сравнивая их со стандартами поведения и этики, заведенными в обществе.И всё же, какой бы станция не была, жизнь на ней не представлялась ему возможной. Даже наоборот − если он останется на станции, то умрёт мучительной смертью от обезвоживания или голода. Но больше всего он боялся помешательства. Его безмерно пугала мысль о том, что он может потерять рассудок и даже не поймёт, что умирает, забыв все самые важные моменты своей жизни. Безумие бы стёрло ему память или исказило бы фрагменты воспоминаний, превратив их во что-то иное, новое, не соответствующее действительности. И так бы продолжалось до тех пор, пока счётчик его мыслей не обнулился бы и он бы не вернулся к базовым настройкам, как флешка, купленная в копи-центре "на всякий случай". Он бы просто стал пустой флешкой, а быть совершенно пустым для него теперь означало одно − смерть.Эти мысли вернули ему желание очутиться хоть где-то, всё равно где, но главное, чтобы вне этой станции. В голову снова стучались смутные сомнительные планы побега, так что он решил привести мысли в порядок и разложить всё по полочкам, начав мыслить более системно.Из всех способов побега оставался только один − найти выход со станции, предназначенный только для аварийных целей. Он снова подумал о том, как эвакуируют людей, и понял, что он совершенно выпустил из виду то, о чём думал ещё в самом начале. Он совсем забыл об аварийных способах выхода. И если внешние подсобные помещения были закрыты, то оставалось одно − найти те пути, которые скрыты в тоннелях, ну или в случае неудачи хотя бы попробовать пройтись вглубь тоннеля.Почему-то эта идея показалась ему самой рабочей из всех прошлых, и у него возникло чувство, что ему нужно пойти в тоннель, что именно сейчас у него всё получится − и он сможет сбежать со станции. Он никогда её не забудет и не забудет то, каким станция его сделала. Возможно, это самый ценный опыт за всю его жизнь.Он обул кроссовки, зашнуровал их и быстро поднялся на ноги. Тоннели манили его, как лампа манит мотылька. Они горели для него неизвестностью, и после опыта с темнотой в нём нашлась былая смелость, проснувшись подобно кошке, которая потягивается, выпрямляя лапы и выпуская на несколько мгновений когти. Она медленно открывает глаза, неспешно зевает, демонстрируя всему миру свои острые клыки, выгибает спину, поднимая пушистый хвост, и, вылизавшись языком, идёт на охоту.Его добычей было спасение со станции, и он, хрустнув пальцами, покивал головой вперёд назад и по сторонам, как бы разминаясь перед раундом спарринга с невидимым соперником. Ему не хватало только ударить большими красными боксёрскими перчатками одна об другую и принять боевую стойку человека, готового к нападению.Он спустился вниз на платформу, преисполненный решимости во что бы то ни стало сбежать со станции. Он направился туда, где останавливался первый вагон поезда, и подошёл к самому началу тоннеля.Часть тоннеля, находящаяся ближе к станции, была освещена лампами, расположенными по всему полукругу тоннеля. Прямо перед ним был вход в подсобное помещение работников, которые выходили на платформу и следили за тем, чтобы поезда отправлялись вовремя, останавливая их и подавая знаки, когда вагоны были полностью наполнены людьми. Как и следовало ожидать, на дверях, ведущих в это помещение, висел амбарный замок, почти такой же, как и на дверях отделения полиции на станции.Он посмотрел на рельсы. Между ними был водоотводный лоток для сбора воды, по которому он и собирался идти вглубь тоннеля. Он достал телефон, чтобы посветить в тоннель, но, нажав на кнопку, не добился от него желанного результата.- Разряжен. Точно. − сказал он, пряча безжизненный телефон в карман.Он стал у самого края платформы, и, рассчитав усилия так, чтобы не касаться рельс, прыгнул. А затем приземлился точно посередине ложбинки для сбора воды, присев на корточки, чтобы удержать равновесие и не взяться случайно за рельсу.Он осмотрелся. Прямо под платформой в выемке находился жёлтый контактный рельс, по которому проходит смертельное для человека напряжение в восемьсот вольт. Он не понимал, откуда это знает, может из глубин сознания всплыло то, что он учил ещё в школе, но его изрядно передёрнуло при мысли о том, что если он прикоснётся к этому грязно-жёлтому рельсу, то превратится в обугленный труп, по которому проедет следующий бездушный поезд без машиниста.Он решил держаться подальше от платформы и посмотрел прямо перед собой в тоннель. Слабый свет ламп и красных фонарей освещал видимую часть тоннеля, а что было дальше за этим светом, он разглядеть не мог, как бы внимательно он не присматривался и не напрягал все остатки своего зрения, усиленные очками.Он сделал первые неуверенные шаги в тоннель, но потом стал ускоряться. Обернувшись, он увидел другую сторону станции, и почувствовал себя исследователем, идущим в пещеру. У него всё ещё оставался выбор: он мог выйти из тоннеля, перевести дух, успокоиться окончательно и уже только тогда начать свой путь. Но тоннель неимоверным образом тянул его к себе своей таинственностью и одновременно ронял в его душе зерно сомнения, что его судьба − умереть на станции, даря ему надежду на спасение.Он заходил в тоннель всё дальше, пока не понял, что свет, исходящий с платформы станции, уже не виден. Возможно, тоннель поворачивал в какую-то сторону, но он этого не заметил, а просто шёл, перейдя на нейтральную передачу. Он обернулся, чтобы посмотреть в сторону света со станции, но не увидел решительно ничего, кроме глупой темноты без каких-либо намёков на очертания предметов. Он шёл, держась правой стороны дренажного канала, как вдруг тишину разрезал неистовый шум.- Твою мать, поезд! − заорал он и в ту же секунду упал плашмя на дно водотока.Над его телом с огромной скоростью пронёсся поезд, и он почувствовал ветер, сопровождающий вагоны, всем своим естеством. Кровь стучала в его висках, а сердце выпрыгивало наружу, будто в его груди был натянут батут, и оно вот вот-вот разорвёт его грудную клетку и выпадет на холодный влажный пол водотока.Шум утих и поезд проехал. Он ещё секунд пять лежал на животе, упираясь руками по бокам бёдер, будто делал низкую планку, и только после этого стал еле-еле подыматься на ноги.Всё его тело будто бы отказывалось работать, но одновременно работало на пределе возможностей. Его широко раскрытые глаза смотрели прямо перед собой, не моргая, и первое, что он сделал, поднявшись с пола, это поправил очки, которые чудом не разбились и остались у него на переносице.По его коже стекал холодный пот, подобно позднему осеннему дождю, который заставляет людей прятаться по домам, как только появляются первые признаки непогоды.  Как он мог забыть про поезда. Это же логично − он идёт по тоннелю, который для них предназначен.Неожиданно он почувствовал себя незваным гостем в тоннеле, и вся надежда на побег враз улетучилась. На смену ей пришло беспокойство, тревога и страх, которые преследовали его с самого того момента, как он понял, что на станции происходит что-то неладное.Он ещё находился в состоянии шока от того, что только что произошло, но глубоко внутри него ещё теплилась вера в лучшее, и он стал трогать холодные стены тоннеля, надеясь на то, что сможет нащупать хоть какой-то намёк на дверь, не говоря уже о входе в рабочее помещение.Его тело сотрясали нервные рвотные позывы и он, шатаясь от холода, слабости и пережитого всплеска адреналина вперемешку с чувством бесконечного страха, шёл вдоль рельс и водил рукой по стенам.Только что он чуть не умер. Ему представилось, как поезд ударяет его в спину, и этот удар сбивает его в сторону. Его безжизненное тело, а вернее верхняя его половина, лежит в дренажном канале, а возле рельс, чуть поодаль, валяются в растекающейся луже крови его ноги. На его лице застыла гримаса ужаса, увидев которую, воображаемый следователь бы нахмурил брови.- Зрелище не из лучших − подумал он.Как ни странно, но именно эти мысли вернули его в реальность и он начал размышлять о том, что же всё-таки произошло. Он стал вспоминать, как лежал в ложбинке и как над ним проехал поезд, но видимо, он был в состоянии аффекта, так как смутно помнил всё, что было до его падения на пол в попытке остаться в живых.Вдруг он увидел вдалеке маленькую светлую точку. Это не были фары поезда, а скорее, этот свет был похож на...- Выход из тоннеля. Неужели это другая станция!Он недоверчиво обернулся, но позади него была только кромешная темнота, законы которой не нарушали даже красные светильники, которые должны были находиться в глубине тоннеля.Он повернулся обратно в сторону света и побежал. Он бежал так, будто пытался скрыться от смерти или перегнать её, чтобы она не смогла захватить его в свои длинные цепкие руки. Он бежал прочь от всего: от темноты тоннеля, от бездушных железных вагонов, от дурацкого жёлтого света ламп станции. Даже если перед ним будет уже другая станция, он будет самым счастливым человеком на всём белом свете и будет благодарить судьбу за то, что она дала ему шанс продолжить нормально жить. "Первым делом, как выберусь, − думал он, − сразу же наберу Вику и скажу, как я её люблю. Пошла она нахер, эта Ира. Если бы не она, я бы вообще на станцию не спускался".В его глазах всё расплывалось. Казалось, будто он плачет от счастья, но это всего лишь были слёзы, вызванные ветром, дующим в лицо. Свет всё приближался и приближался, пока он не увидел, что это действительно выход на станцию метро.Он выбежал из тоннеля и метнул взгляд направо, туда, где обычно на стене висела надпись станции и схема движения веток, но там ничего не было. Плитка, которой была выложена стена станции, была ему до боли знакомой, и из его груди вырвался выдох вперемешку со своеобразным стоном.Над тоннелем висело табло с цифрами, а на часах было тринадцать сорок два.Он подошёл к краю платформы и подтянулся. Сделав усилие над собой, он вылез на платформу, чуть не задев контактный рельс коленями.Он отошёл от края и бросил короткий, раздражённый, но полный тоски взгляд на тоннель, по которому только что бежал. Он теперь представлялся ему огромными вратами, стоящими на входе в лабиринт, скрытый в темноте. Он не имеет тупиков, а только направляет идущего по узким тропинкам, по которым, помимо зашедшего, раз в четыре минуты летает с огромной скоростью демон, сметающий всё на своём пути. И если герой вовремя не отойдёт или не ляжет на пол, то тёмный демон заметит его и разорвёт на куски, даже не остановившись.Он отвернулся, не в силах смотреть на тоннель, и понял, что и на станцию он смотреть больше не может и не хочет. Она ему надоела. То чувство уюта и тепла, которое он почувствовал после похода в темноту, мигом улетучилось, когда он выбежал из тоннеля. Ему не хватало этого чувства, вся обстановка станции давила на него и была ему противной. От неё хотелось сбежать, хотя бы на некоторое время.Он пошёл в сторону лестницы, ведущей к турникетам, и направился к выходу со станции. Перепрыгнув через турникеты, он без малейших колебаний и страха вошёл в темноту.Она приняла его в свои объятия, и на несколько мгновений он остановился, не имея ни малейшего желания идти куда-либо. Он пытался насладиться тем, что могла дать ему темнота, а именно − полным ощущением отчуждённости от всего того, что уже так долго его окружало на Министерской площади.Он присел на пол, скрестив ноги и обхватив колени руками, дабы не терять равновесие.- Значит это всё-таки правда. Отсюда действительно нет выхода. Ни через тоннели, ни через турникеты, ни уехав на поезде.Его охватило тоскливое чувство безысходности. Он чувствовал, как внутри него зарождалось осознание неизбежного, но он будто бы не хотел мириться с тем, что происходит. В нём ещё теплилась надежда убежать, просто пока что он не придумал, как.В нём боролись два полярных ощущения: одно тёмное, липкое, скользкое и бесформенное чувство грусти, перемешанной со злостью на себя и на всё, что окружает. Оно взбиралось вверх по его ногам, останавливалось в животе, оставляя там противное ощущение тревоги, сжимающее его внутренности. Затем оно поднималось вверх к горлу, сдавливая его холодными руками и лишая возможности дышать, периодически расслабляя пальцы, тем самым давая возможность немного вдохнуть перед тем, как снова сковать дыхание самым грубым образом, чтобы подняться ещё выше и засесть в мозгу чёрной массивной тучей, обрушающей бурю на самые крепкие ростки смелости.А другое − светлое, яркое и свежее чувство, готовое бороться до победного конца и погибнуть на поле брани, только если оно будет спокойно, что умерло с честью героя.Внутри него разразилась борьба между темнотой станции и светом его мысли, между смирением со своим бессилием и упёртой верой в лучшее, между безысходностью и простой надеждой.Столкновение этих двух сил в разуме нашего героя породило необычайное количество энергии. И этот взрыв чувств и эмоций высвободил наружу всё то, что сидело глубоко внутри, скрытое за бесконечным количеством стен, построенных для создания эмоциональной неуязвимости нашего молодого человека.Этот внезапный выброс адреналина в кровь, вызванный проявлением эмоций, таким несвойственным для нашего героя, моментально поднял его на ноги.- Хер вам! Я не сдамся! И не таких видал!Его крик растворялся в темноте, и он так и не услышал своего голоса. Но он чувствовал, как его связки напряглись и были на грани срыва. Он ощущал, как в мозгу пульсировала новая энергия, готовая смести всё на своём пути.Он был в ярости от тех обстоятельств, в которых он находился, и сейчас, стоя в темноте посреди пустоты, отделяющей его от пространства станции, он возненавидел Министерскую площадь. Этой ненависти нужно было скорее найти выход, потому что он чувствовал, что если промедлит ещё хотя бы несколько секунд, то просто потеряет рассудок, покоряясь неизбежному.Он побежал в темноте, пытаясь таким образом выбраться из неё как можно скорее. Его тело было не подвластно ни усталости, ни изнеможению. Внутри него было столько энергии, что ему казалось, что он сможет пробежать бесконечный марафон.Наконец темнота перед глазами расступилась − и он выбежал к турникетам. Он гневно окинул взглядом кассы и аппараты выдачи жетонов, а потом  неуклюже перепрыгнул через турникет, выпалив какое-то бессвязное матерное выражение в его адрес.Он сбежал по ступенькам станции как раз в тот момент, когда подъехал поезд. Очутившись возле хвоста поезда, он влетел в открытые двери вагона, попутно ударив кулаком по рекламному щитку, висящему на стене. Он еле сдерживал слёзы, понемногу подступающие к его глазам, ещё чуть-чуть − и он был готов начать голыми руками бить стёкла окон вагона, разрывать ногтями сидения, прыгать по полу вагона и топтать его, чтобы он провалился. Ему хотелось разнести этот треклятый поезд в щепки, обрушить на него всю свою ярость и обиду, накопившиеся за всё время пребывания на Министерской площади.Он уверенным шагом двинулся к голове поезда, попутно стуча ладонями по поручням, чтобы хоть чуть-чуть унять неистовый гнев, заполонивший его разум. Он тщетно старался дышать глубже, но вместо этого сопел, как разъярённый бык, жадно впитывая воздух, которого ему казалось мало.Он был зол на себя, на Вику, на Иру, Диму, на всех людей, которые существовали в том мире, который он знал и, как выяснилось, безмерно сильно любил. Глубокое чувство досады и тоски преобразилось в ярость, которая выходила наружу в виде только начинающейся истерики.По его щекам полились слёзы, которые он даже не пытался смахнуть. Он еле-еле всхлипывал, и сейчас в нём боролись желание размозжить себе голову об двери вагона, упав замертво и закончив свои страдания, и желание взорваться миллиардом килотонн динамита, снеся на своём пути любые признаки существования станции.Двери проходов между вагонами были не заперты, поэтому ему не составляло труда продвигаться вперёд, не выходя из поезда. Он шёл от двери до двери, каждый раз с силой нажимая на ручки так, будто хотел обломать их и бросить в другой конец вагона.Его целью была кабина машиниста. Он уверенно двигался во главу поезда, попутно обдумывая, что именно будет делать, когда зайдёт в кабину. Его необъяснимо влекло вперёд, и где-то в затылке у него теплилась надежда на то, что он сможет каким-то образом заставить поезд тронуться, даже находясь в нём.Он остановился, будучи всего в одном вагоне от цели. По его лицу текли слёзы, голова была будто бы свинцовая и неимоверно тяжёлая. Его бросало то в жар, то в холод, а мысли проскакивали одна за другой, не задерживаясь ни на секунду. Внутри него всё смешалось в один большой ком ненависти и гнева, которые, подобно ацетону, смывали любые проявления его собственных внутренних красок. Он дрожал, но стоял на ногах твёрдо, и, казалось, именно сейчас он мог сделать всё то, что в жизни никогда сделать не осмеливался. Любая, самая смелая и абсурдная мысль в таком состоянии для него могла обрести смысл, любая цель в раз стала выполнимой. А ведь всего лишь нужно было попасть в безвыходную ситуацию, чтобы узнать себя, узнать, на что он способен, и какой огромный, если не бесконечный ресурс ментальной энергии и воли у него был.Он сунул руку в карман куртки и достал сигарету. Он надеялся, что хотя бы никотин его чуть-чуть успокоит, потому что его начинало пугать собственное состояние. Он стоял с трясущимися руками, растрёпанными волосами и в одежде, уже достаточно пропахшей потом. Он взял сигарету, вставил её в рот и чиркнул пальцем по кремню, вызвав пламя, осветившее его уставшее, озлобленное, но в то же самое время спокойное, как водная гладь, лицо. На долю секунды он стал себе противен, но уже через мгновение снова обрёл самообладание и любовь к себе, сладко затянувшись сигаретным дымом. Он задумался, но решил продолжить движение в том же темпе, с которого начал.Тоннели работают так же, как и турникеты − они являются входом в пустоту меж пространством темноты и станцией. Он надеялся, что поезда не подвластны тем же законам, которым подвластно его тело, будучи на станции или в темноте. Он хотел хотя бы выбраться со станции, уже всё равно куда, даже если на поезде он заедет в какое-то ещё более странное, чем станция, депо.Он зашёл в предпоследний вагон и осмотрелся. Он задумался о том, как собирается открыть двери кабины машиниста, которые наверняка были заперты и недоступны, как и всё на станции, что теоретически могло стать инструментом для побега или возможностью убежать. Сигарета, зажатая у него в зубах, немного успокоила его нервы, и сейчас он мог стоять на одном месте, не совершая никаких бесконтрольных движений. Руки перестали дрожать, а в ногах вместо ощущения напряжённости появилась приятная расслабленность, распространявшая спокойствие по всему его уставшему телу.Мысли в голове начинали обретать определённую форму, но всё же никак не хотели останавливаться. Вихрь импульсов и эмоций кружил свой смертельный танец внутри его черепа, и казалось, что его голова − это единственное, что упорно не поддавалось действию дыма сигареты, наполнявшего его лёгкие.Его взгляд скользнул по периметру вагона и остановился на огнетушителе, висящем в углу прямо возле дверей, которые вели в предыдущий вагон. Он подошёл к нему и разглядел, что огнетушитель не был пломбирован и находился в свободном доступе для того, кому он мог оказаться нужным.И вот ему сейчас он оказался нужен. В его голове снова пронеслись все те минуты отчаяния, проведённые на станции, и все мысли опять слились воедино в поток ярости, который был направлен на Министерскую площадь. Казалось, что его разум был готов взорваться миллиардом килотонн взрывчатки. Все негативные чувства и гнев лавиной накрыли его сознание − и от его спокойствия не осталось и следа. Его сердце снова забилось в том бешеном темпе, ритм которого оно отбивало, когда он пулей вылетел из темноты. По его телу прошла дрожь, похожая на страх, но не перед чем-либо, а в первую очередь, перед собой и тем, на что он способен в таком состоянии. Он опять почувствовал тот небывалый прилив энергии, который заставил его влететь в вагон. И сейчас этот шторм в его голове заставил тело чувствовать каждую клетку и то, как по его венам течёт кровь, настолько горячая, что она будто бы прожигала сосуды и хотела пробить себе путь наружу.Он сорвал огнетушитель и двинулся в последний вагон. Нажав на ручку двери, он откинул ее от себя, зайдя во главу поезда.По его лицу снова текли слёзы, но это были слёзы, вызванные не отчаянием, а гневом и напряжением, сопровождавшим каждый его шаг и каждое движение. В голове носились обрывки образов его жизни, той жизни, которую он потерял.  Спустился на станцию, чтобы поехать к дрянной девушке, которая его не ценит. Убегал от той, которую он не любит. Шел с работы, на которой он не делает ровно ничего полезного и на которой вкалывает, чтобы заработать деньги, которыми он хотел купить весь мир. А еще хотел обеспечить себе великолепную жизнь, полную бессмысленных, неискренних встреч с фальшивыми людьми, которые заменят ему друзей и с которыми он бы виделся просто для того, чтобы не оставаться наедине с тем, от кого, в действительности, бежал всё время − от себя.Он занёс огнетушитель набок и немного назад, взяв его в обе мокрые руки, из которых он не выскакивал только потому, что его пальцы сжали красный металл железной хваткой. На дверь обрушилась вся та сила, которую он накопил в порыве ярости. В этот удар он вложил всего себя, или вернее то, что он из себя сейчас представлял − отчаяние и ненависть к тому, что лишило его простого права жить.Дверь поддалась и раскрылась настежь, открыв ему вход в кабину машиниста поезда, который он в тот момент ненавидел всем своим сердцем. Панель управления горела разными цветами − и он начал неистово жать на все кнопки в надежде сдвинуть поезд с места. Ни одна из кнопок не заставила что-либо работать, после нажатий не последовало даже каких-либо звуков или изменений цвета, свидетельствующих о реакции на нажатие. Они были похожи на кнопки игрушки, из которой вынули батарейки и теперь ни одна из них не работала.Он взял огнетушитель и начал с криком бить им по панели управления. Некоторые из пластиковых кнопок сломались и теперь напоминали разбитые тарелки, брошенные в порыве гнева на пол. Лампочки, бьющиеся под ударами огнетушителя, прекращали сверкать и в безмолвном ужасе смотрели на нашего героя, который, казалось, озверел и теперь громил стёкла кабины машиниста, орудуя огнетушителем. Осколки сыпались на пол тоннеля и кабины проливным дождём, танцевали в свете лампы и растворялись в облачённом в прозрачную пелену слёз бессилия взгляде нашего молодого человека.Несмотря на все его усилия, ему не удалось сдвинуть поезд с места.  Вдоволь насладившись устроенным погромом, он сделал последнюю затяжку сигареты, выкинул огнетушитель через разбитое окно в тоннель так далеко, как только мог, и вышел через ту же дверь, через которую зашёл  в кабину машиниста.В голове ощущалась поразительная лёгкость, а в теле гуляло чувство неописуемой усталости после нервного срыва, который закончился масштабным погромом. Его последствия превратили кабину машиниста в поле боя между безумным гневом и негласными, непоколебимыми законами станции.Он шёл в конец поезда с абсолютно пустой головой и свинцовыми ногами, которые, казалось, были готовы подкоситься в любой момент, заставив нашего героя упасть на холодный пол вагона.Он попытался собраться и привести свои мысли в порядок, но безуспешно − он не мог сконцентрироваться ни на одной вещи, которая попадала в его поле зрения. В один момент ему стало глубоко плевать на всё, что его окружало.Так, неспешно шагая в конец поезда, он очутился в последнем вагоне, и уже было собрался выйти, но увидел зеркала заднего вида в хвосте поезда, где находилась такая же кабина машиниста. Вдруг в голове всё же проскочила мысль, и, благодаря тому, что она была единственной, он всё-таки смог её поймать.Он подумал о том, что раз уж поезд не едет, пока он в нём, но что насчёт того, что поезд, образно говоря, не будет знать, что наш герой в нём находится?Он внезапно снова вспомнил своё предположение о том, что поезда не подвластны законам станции и они точно должны следовать дальше, потому что каждый раз на станцию приезжает другой поезд.Получается, что единственной реальной возможностью выхода со станции действительно обладают поезда, так как те же самые поезда ещё ни разу при нём не возвращались на станцию.Эта мысль натолкнула его на сумасшедшую идею, которая ему самому казалась невероятно сумасбродной, но вполне себе реализуемой. Он попробует уехать со станции, находясь вне вагонов поезда...Он вышел из последнего вагона и закурил. Для его плана нужен был новый целый поезд, и он подождал, пока уедет тот, чью морду он так беспощадно искалечил. Поезд тронулся, и наш герой остался наедине с омерзительным бледным светом ламп станции.Дым его сигареты поднимался вверх и растворялся в воздухе. Он подумал о том, что, возможно, он тоже растворяется в пространстве станции подобно дыму. На долю секунды он ощутил некое единство со станцией, будто он действительно стал её частью, растворившись в ней. Он бы мог смириться с текущим положением вещей, но это бы означало неминуемую смерть от одного из факторов поддержания жизнедеятельности человека, а это его абсолютно не устраивало. Он нервно затянулся сигаретой и решил оставить все мысли на заднем плане, выделив из них одну − мысль о побеге.Поезд подъехал на станцию и наш герой, быстро выбросив бычок, подошёл к задней кабине машиниста.Он попробовал держатель для зеркала заднего вида и убедился, что он крепко держится на стенке вагона. Он попытался найти взглядом какой-то выступ, за который можно было ухватиться, но вместо этого увидел небольшой поручень возле внешней двери, ведущей в кабину машиниста, за который с лёгкостью можно было держаться. Он решил попробовать зацепиться за держатель и за поручень, пока было время перед отправлением, и стал ногой на порог внешней двери. Он убрал вторую ногу с платформы и стал примеряться, как ему стать.Внезапно поезд начал трогаться, и именно тогда, когда наш герой пытался ухватиться за поручень свободной рукой, поезд начал движение.Он очень испугался, но постарался взять себя в руки и принять максимально удобную позу, в которой он бы смог держаться на ходу, и в течение нескольких секунд смог ухватиться обеими руками за те части вагона, которые себе наметил.- Неужели я еду! − закричал он.Его счастью не было предела. В голове всё спуталось, но он уже начал чётко и ясно представлять, что он сделает, когда выйдет со станции.В его планах пока не было ни Вики, ни Иры, ни работы, ни друзей, никого и ничего. Он хотел провести время в этом прекрасном большом мире, оставшись наедине с самим собой. Он представлял, как отправится в путешествие по всему земному шару, как попробует много новой еды, получит кучу впечатлений. Он как будто родился заново и осознал, каким даром на самом деле является жизнь.Слёзы счастья текли по его лицу, в то время как поезд набирал скорость. Он мысленно распрощался со станцией и принял твёрдое решение никогда больше не ездить на метро, чего бы ему это не стоило.С него хватило этих проклятых поездов, запаха металла, турникетов и темноты. Он был сыт по горло этим, но сейчас всё, казалось, было уже позади. Этот неимоверно длинный и страшный сон уже был пережитком прошлого и теперь казался не более, чем обычным ночным кошмаром, который может присниться каждый день.Он уже не думал о том, что уезжает со станции. Он был полностью с головой затянут той прекрасной новой жизнью, которую хотел обрести, выйдя через турникеты и никогда больше не вернувшись на станцию метро Министерская площадь.Он ехал с закрытыми глазами и видел сквозь веки, как мимо него проносились огни тоннеля, но он не придавал им никакого значения. Станция научила его ценить всё то, что ему дала вселенная, и он её не подведёт. Он больше не подведёт себя и будет жить только так, как он хочет. Именно это ему хотела показать вселенная, заперев его на станции. Но он всё же нашёл выход и теперь был готов начать жизнь с чистого листа.Его волосы развевались на ветру, а в мышцах была приятная усталость от держания за его импровизированные опоры на вагоне. Очки слезли на нос, но он их не поправлял, так как боялся упасть на рельсы, да и сейчас внешний вид его особо не задевал. Его лицо приятно обдувало ветром, который, казалось, нёсся прямо навстречу поезду, но по-доброму гладил его щёки, попутно утирая слёзы, которые ручьями лились из его глаз.Он расстанется с Ирой и расскажет Вике всё. Они будут вместе работать над своим будущим и аккуратно построят свою жизнь вокруг любви, взаимопонимания и честности. Вика поверит ему, он это знал наверняка, и прямо сейчас, он как никогда почувствовал, насколько сильно её любит.Он плакал и улыбался так, будто увидел что-то прекрасное, такое, что невозможно описать словами. Что-то настолько восхитительное, что сердце внутри него было готово взорваться радугой всех цветов, стерев все ужасные воспоминания о том страшном месте, где он успел побывать. Он улыбался всем тем пейзажам, всем лесам, рекам, морям, городам, которые хотел увидеть, и всем тем людям, которых ему только предстояло узнать. Он будто всё это время был слеп, но сейчас прозрел и увидел − жизнь прекрасна.Он наконец-то выберется.Он начнёт жить заново.Он будет счастлив.Внезапно перед его глазами что-то вспыхнуло, будто бесконечно яркий и ослепительный поток света ударил по его векам мягким теплом. Он попытался открыть глаза, но сначала не увидел ничего из-за слёз, заливших его взгляд акварельными красками отражений окружающего пейзажа. Он улыбнулся и представил, как целует Вику и обнимает её. Они так давно крепко не обнимались, да и он слабо помнил вкус её губ...Он открыл глаза − и улыбка с его лица моментально слетела, а слёзы счастья сменились выражением отчаяния. Он молча слез с вагона и почувствовал, что ноги его не слушаются. Он хотел было что-то подумать, но прошёл несколько шагов и упал, провалившись в бездну беспамятства и темноты обморока, скользнув взглядом по колоннам станции "Министерская площадь".Обрывки реальности вспыхнули и сгорели дотла в его сознании, ни оставив ни единого следа пепла. Воспоминания смешались в единое целое и пропали, растворившись в темноте, образовавшейся у него перед глазами. Ни единой мысли не было в его голове, но он не ощущал тревоги по поводу отсутствия мыслей, так как не ощущал пустоты. Он не понимал, что в голове должны присутствовать мысли, и даже не понимал, что не осознаёт происходящего. Его разум покинули абсолютно все признаки самосознания и анализа окружающего мира, оставив его в состоянии, которое он был не в силах ни осознать, ни ощутить, ни хотя бы прийти к факту его наличия.Перед глазами повис занавес чёрного цвета, который долгое время не пропускал ни одного лучика света, пока что-то не заставило нашего героя ощутить веками свет ламп станции.Он приоткрыл глаза. В голове по-прежнему не было ни единой мысли, но место пустоты занял какой-то непонятный шум. Будто миллиарды пчёл синхронно жужжали одну ноту, обозлившись на того, кто прикоснулся к их улью. Громкость гула внутри его черепа нарастала, пока не достигла своего апогея, взорвавшись искрами оркестрового фортиссимо и заставив нашего героя открыть глаза.Первой мыслью в его голове был вполне себе закономерный вопрос:- Где я вообще нахожусь?Он машинально повернул голову в попытке сориентироваться, но едва он это сделал, его ослепил бледный свет жёлтых ламп. Привыкнув к свету, он попытался перевернуться и лёг на спину. Голова сильно болела, будто после удара, а по спине и ногам, почему-то лежащим в почти что неестественной позе на полу, бродил сильный холод. Озноб был первым, что он почувствовал после неимоверной головной боли. Он понял, что дрожит, и попытался перейти из лежачего положения хотя бы в полусидячее, но безуспешно − руки его совершенно не слушались, будто между ними и его мозгом разорвались контактные провода, и электрический ток не поступал в руку, останавливаясь где-то на полпути и искрясь на концах оборванных проводов, растворяясь в пустоте.Судя по своему не естественному положению и наличию чувства некоторой растерянности, дикая боль в височной доле была вызвана его падением на твёрдый каменный пол.Как он упал? Почему вокруг никого не было? Возможно, он упал в обморок, но почему?Пока он не находил ответа ни на один из этих вопросов, и решил проверить всё своё тело на наличие каких-либо других увечий. Он приподнялся, на что ушла львиная доля его сил, и попробовал свои ноги. Он чувствовал свои прикосновения, и кроме тупой боли в боку, он не ощущал дискомфорта ни в одной из своих частей тела. Постепенно он снова смог нормально двигать руками и даже попробовал поджать под себя ноги. У него получилось, хоть и с большим трудом, сесть и обхватить свои ноги, как раз вовремя, чтобы снова не упасть спиной на пол и не удариться затылком об гладкий камень.Он попытался встать на ноги, и, хоть и неуклюже и, приложив неимоверные усилия, всё же сумел подняться с пола и встать, опёршись на колонну. Стоять было очень тяжело, а гул в голове не прекращался, но уже не был таким явным, а скорее был фоном для всех тех обрывков мыслей, которые сейчас пытались собраться хотя бы во что-то у него в голове.- Станция "Министерская площадь". Почему я здесь?Он задавал вопросы, на которых сам не знал ответа, и сразу же забывал о них, осматриваясь вокруг и недоумевая, почему на станции так пустынно.Он посмотрел на часы, они показали тринадцать сорок один. Мысли начинали понемногу проясняться и он, казалось, начал понимать, где он, и вспоминать всё, что с ним произошло. В голове, подобно чернильным пятнам на бумаге, то тут, то там появлялись проблески рассудка, а воспоминания о событиях на станции, ненадолго покинувшие его душу и оставившие его в полном мраке, но спокойствии, снова стучались в двери потайных уголков его ума, спрятанных от солнечного света и взора посторонних самим нашим героем.Болезненное чувство осознания происходящего снова пронеслось по всей сети нервов его тела. Он каждой клеткой почувствовал горечь и обиду, которые жгли его разум, заставляя глаза слезиться, а челюсть сжиматься в немом порыве гнева, который выливался наружу.Он застрял здесь навсегда. Станция проглотила его, и он стал всего лишь маленькой частицей полотна пространства и времени, подчинённых законам станции.Он заплакал так, как ещё никогда в жизни. Перед глазами снова пронёсся тоннель и вся та радость, которую он испытал, зацепившись за вагон поезда и поехав в темноту тоннеля. Вика, Ира, Дима и все, кто его когда-либо окружали, вдруг предстали перед ним плачущими, или, что ещё хуже − просто забывшими о нём. Эта картина сейчас казалась ему реальнее всех и он пытался внушить себе, что у неё есть подкреплённое фактами и здравым смыслом право на существование:- Если человек каким-то неведомым образом пропадает из полотна пространства и времени, то его уже не существует, ведь так? Он просто пропадает, его больше нет. Его место просто-напросто заполняет кусочек материи этого мира и ничего больше. Он больше никогда не услышит чей-то голос, с ним никто больше не заговорит, потому что его больше не существует. И никто даже об этом не подозревает, потому что никто не знает о его существовании. Его никто не забывал, потому что никто его больше не знает. Разве можно забыть то, о чём ты не знаешь?Он говорил сам с собой, не сдерживая всхлипываний и слёз, которые ручьями лились из его глаз. Он не пытался успокоиться или привести себя в порядок, а просто стоял, опершись на колонну, и рыдал.Острая боль в виске сменилась мигренью от плача. Ему стало невыносимо грустно от всего, что с ним произошло, и его захлестнула волна жалости к себе. Он почувствовал себя брошенным ребёнком, которого никто не спасёт, старым моряком, утопающим в бушующем море в шторм, у которого не осталось родных и близких... Его охватила бесконечная тоска по своей жизни и по тому себе, каким он зашёл на станцию. Пусть даже у него был миллион недостатков и он не всегда поступал хорошо. И прямо сейчас, смотря в глаза самой неизбежности, он осознал, насколько сильно любил себя и свою жизнь.  У него не было сил продолжать стоять, опираясь на колонну, и он сел на пол, поджав под себя ноги и положив голову на колени. Его грудь вздымалась и опускалась, как меха для раздувания пламени в камине. Слёзы из его глаз лились ему на руки, но его это совершенно не заботило, так же, как и его внешний вид.На его кроссовках были следы грязной воды из тоннеля, а сзади на джинсах коричневые следы от уже засохших грязных капель. Его куртка была вымазана каким-то машинным маслом, а на рукавах были чёрные следы, оставшиеся от всех касаний к полу станции, обшивке поезда. Волосы были растрёпаны и кое-где слиплись от пота, а на лице вокруг глаз были следы грязных рук, смешанные со слезами и размазанные по щекам. Он высмаркивался прямо в руку и вытирал её об джинсы, затем вытирал ею слёзы, небрежно брал в другую руку очки, нередко хватаясь за линзу.Он пытался нащупать сигареты в кармане, но из-за собственных всхлипываний его движения были отрывистыми и неловкими. Он нащупал пачку и достал из неё сигарету, чуть не сломав её, вытаскивая из кармана. Он размял табак и на секунду задумался, держа сигарету в руке, пока новый приступ рыданий не подкатил к горлу. Он взялся пальцами за фильтр и небрежно оторвал его, оставив в левой руке только сигаретную бумагу с табаком. Он не обратил внимания на то, что просыпал на себя немного табака, и даже не струсил его, а просто вставил сигарету в рот и поднёс к ней зажигалку.Он затянулся, закрыв глаза и опустив голову. Слёзы лились из глаз уже без каких-либо иных признаков истерики, и он изредка в перерывах между затяжками машинально вытирал тыльной стороной ладони под носом.Он потянулся рукой с сигаретой ко рту, чтобы сделать ещё затяжку, и приоткрыл глаза, но его рука застыла на полпути к его губам. Он затянулся с открытыми глазами, смотря прямо перед собой, но оставил сигарету прямо возле губ, выдохнув дым через приоткрытый рот. На его лице застыло выражение удивления и любопытства, когда он увидел, что перед ним стоит человек.В метре от него стоял парень, одетый в большую светлую джинсовую куртку, чёрные кроссовки и джинсы с белой футболкой. На нашего героя был направлен взгляд серых глаз, смотревших сквозь круглые очки, на линзах которых будто бы горели блики от света ламп Министерской площади. Его волосы были чистыми и аккуратно расчёсанными, будто незнакомец буквально только что высушил их феном. Его одежда была чистой и, по всей видимости, была совершенно новой, купленной где-то час назад.Он стоял перед ним и казался вполне реальным, но он был каким-то будто бы полупрозрачным. Конечно, наш герой не мог сквозь него разглядеть колонны и интерьер станции, но всё же определённая лёгкость и эфемерность присутствовала в его облике.Всё в этом подозрительном незнакомце было очень близко нашему герою, и на долю секунды ему даже показалось, что он знает его имя, но просто забыл его. Он хотел было что-то сказать, но слёзы снова подступили к его горлу. И уже через секунду незнакомец приобрёл неопределённые черты, расплываясь в водной пелене, покрывающей глаза нашего героя.Незнакомец улыбнулся нашему молодому человеку до боли знакомой полуулыбкой, которая была наполнена добротой и будто бы предлагала пообщаться, располагая к персоне, которая так улыбается. Эта улыбка была настолько чистой и искренней, что от неё, казалось, невозможно было оторвать глаз.Он понял, кто стоит перед ним . Это неописуемое чувство близости и улыбка незнакомца развеяли какие-либо сомнения насчёт его персоны.Перед ним стоял он сам, лучшая версия его самого. Он осмотрел своего двойника с ног до головы, пристально изучая каждую деталь так, что сомнений совершенно не осталось − перед ним была его копия, разве что аккуратная и выглядела она гораздо лучше.  Он попытался сформулировать хотя бы хоть один вопрос, связав несколько слов в предложение, но увидел, что как только он попробовал собраться с мыслями, незнакомец стал улыбаться ещё шире, будто ставя его в известность, что он всё понимает и без слов.Присутствие незнакомца не казалось ему необычным, он будто был чем-то совершенно нормальным. И даже если бы наш герой захотел найти объяснение его появлению, ему показалось, что он без затруднения смог бы его отыскать.Он опустил голову и продолжил курить, но через секунду снова поднял глаза на своего двойника и выпустил дым через нос, давая ему беспрепятственно выйти из организма с выдохом.И тут он внезапно почувствовал присутствие какой-то новой силы в его разуме. Это не была ни его воля, ни продукт его мысли. Это была сила, пришедшая извне и стремительно заполняющая его разум, подобно тёплой воде, разливающейся потоками по замёрзшему телу.Эта сила была смирением. Она будто подошла к нему, подняла его голову и взяла его лицо в руки, смотря ему в глаза.Незнакомец и был этой силой. Он был смирением, пустившим корни в душе нашего героя и разраставшимся ветвями по кровяным сосудам в его мозгу, успокаивая его тело, разрываемое всхлипами и сглаживая движения его рук, превращая их из отрывистых в медленные и размеренные. По его телу пробежала дрожь, предшествовавшая разливу умиротворения. Весь его организм, минуту назад находившийся будто бы в тисках, уже был расслаблен и спокоен, а его мысли понемногу обретали ясность и очертания.Он посмотрел на незнакомца, который теперь стоял на коленях и держал в ладонях его лицо. Глаза смирения были наполнены невыразимой тоской и болью, которую, оно, казалось, терпело с самого начала своего существования. В них было скрыто бескрайнее море понимания и мудрости, которое будто бы тяготило его душу, но одновременно было его неотъемлемой частью. Глаза, смотревшие на нашего героя через совершенно новые, ещё не поцарапанные и не запотевшие очки, были морем, которое не имело берегов. Мудрость смирения читалась во всех его движениях и во взгляде, который был чётким и прямым, но мягким и нежным. Незнакомец будто пытался передать нашему герою всю свою мудрость и силы, чтобы тот обрёл спокойствие. Но нашего молодого человека беспокоила мысль, навязчиво просившаяся выйти из головы в виде вопроса незнакомцу. Он пытался понять, что же могло так его огорчить, и разгадка казалась ему одновременно и близкой, лежащей на поверхности, и бесконечно далёкой. Казалось, что незнакомец был опечален тем, что произошло с нашим героем, не меньше его самого. Но всё же что-то внутри него вырывалось наружу, и наш герой это чувствовал. Всепонимание и мудрость незнакомца будто была результатом прожитой ним долгой жизни и плодом горького опыта сотен тысяч лет существования в миллионах миров. Он будто бы знал абсолютно всё, и эта уверенность и мудрость вызывали у нашего героя чувство почтения и безмолвного уважения к незнакомцу.Незнакомец улыбнулся снова − и эта улыбка окончательно развеяла все следы нервного срыва у нашего героя. Взгляд смирения, полный  бесконечного спокойствия, дал нашему герою какое-то ощущение безопасности и расслабил его. Мысли, до этого хаотично разбросанные по уголкам разума, сейчас приобретали чёткие очертания. Вся тревога и сожаление, все мысли, связанные с упущенными возможностями, и беспокойство, связанное с принятием факта его бессрочного пребывания на станции, сплелись воедино в смирение с фактом того, что он потерял всё и больше никогда это не вернёт. Он никогда больше не выйдет наружу, и тот короткий промежуток времени перед неминуемой смертью от голода или обезвоживания ему суждено провести на станции. Но суть в том, что это его больше не тревожило, он просто принял это в себя, как то, что он не в силах поменять.Он поднял глаза, чтобы ещё раз посмотреть на незнакомца, но тот исчез. И на том месте, где он стоял всего пару минут назад, был только пепел от сигареты нашего герояОн начал восстанавливать в памяти все эпизоды, которые пережил на станции, начиная от входа и до момента ухода незнакомца. Он, казалось, пробыл на станции настолько долго, что уже потерял счёт какому либо времени. Постепенно он начал анализировать всё, что с ним произошло, а за этим потянулась долгая вереница воспоминаний из его уже прошедшей жизни. Они цеплялись одно за другое, и им не было конца. Он пытался вспомнить каждую минуту своей жизни вне станции, чтобы запомнить её и оставить в своём сердце навсегда. Он хорошо помнил ключевые моменты своей жизни и сейчас смотрел на неё без эмоций, будто был молчаливым наблюдателем и просто смотрел сериал.Когда его память дошла до знакомства с Викой, он ощутил, как слёзы подкатывают к горлу, но сразу же решил сменить настрой и стал вспоминать все самые лучшие моменты, проведённые с ней.  Когда он дошёл до периода, в который у них с Викой начались проблемы, ему вспомнилось, как он познакомился с Ирой. Она подошла к нему возле бара и попросила закурить. Он был очень сильно пьян и не мог произнести ни слова. И когда он всё же собрался с мыслями, то стал цитировать ей каких-то современных поэтов, ругаясь матом, когда не мог вспомнить продолжения стиха, и перепрыгивая на следующее произведение. Он сам не знал, откуда помнил столько слащавых стихотворений, тем более, что он не часто читал поэзию. Но факт в том, что они зашли вместе обратно в бар, а после этого он помнит только, как оказался у неё дома внутри неё самой. Уходя с утра, он, видимо, оставил свой номер, потому что на следующий день они уже вовсю переписывались, обсуждая и приукрашивая каждый своими пикантными подробностями прошлую ночь.Он выпрямил ноги, а затем сел, скрестив их перед собой, и стал рассуждать о своей жизни. Ничто больше не мешало ему, и теперь он мог спокойно обсудить сам с собой то, что произошло. Никаких лишних эмоций, тревоги и сожалений. Он стал похож на главнокомандующего, который, не оплакивая погибших в бою солдатов, просто подсчитывал потери.- Я не любил жизнь так, как нужно было это делать, − сказал он, глядя в потолок станции и скрестив руки на груди.Он вспоминал все свои мечты и амбиции, и сейчас они казались ему какими-то маленькими, низкими. Он всегда думал, что если заработает денег, то сможет делать всё, что захочет. Но что скрывалось за всеми этими желаниями? Почему вообще он хотел все эти дорогие машины, бизнес-тренинги, забитое под завязку расписание, алкоголь и наркотики. Действительно ли это было то, чего он хотел? Или всё же за него кто-то решил, что он этого хочет? Возможно, он хотел заполнить пустоту, которая у него внутри, угождая обществу, в котором жил. Чего он по-настоящему хотел?Он не знал, чего хочет. Даже сейчас, сидя на станции, он не мог понять, чего бы он по-настоящему хотел и что бы он делал, если бы выбрался с неё. Он сомневался во всём, в правильности каждого принятого им решения на протяжении всех тех промежутков времени жизни, которые смог восстановить в своей памяти. Он достал сигарету из пачки и закурил.Он вспомнил, как однажды поехал на своём велосипеде в скейтпарк и купил по дороге чизбургер и спрайт. Он вёз спрайт, аккуратно держась одной рукой за руль, а той, в которой был стакан, он держался всего двумя пальцами. Пару раз он чуть не потерял управление и не выскочил на дорогу, но смог доехать до скейтпарка целым и невредимым. В тот летний день закат был розовым, он сидел на велосипеде, кусая чизбургер, запивая его спрайтом и наслаждаясь красотой заката. Тогда он не придал особого значения тому, что происходит, но сейчас, сидя на станции, он понимал, что именно тогда он был по-настоящему счастлив.Как он ни старался, но кроме знакомства с Викой и нескольких воспоминаний, связанных с ней, он не смог вспомнить ни одного момента, когда чувствовал себя счастливым. Получается, что, несмотря на все его усилия и деятельность, направленную на достижение того, что он считал счастьем, он на самом деле был несчастным?- Видимо, я делал не то, что хотел, раз сейчас не могу сказать, что прожил счастливую жизнь.Острое осознание обесценивания всех его идеалов и принципов нахлынуло на него волной и накрыло, с головой погрузив его в мысли о том, что вся его жизнь − это просто роль, которую он играет в спектакле, автором которого он не является. Он почувствовал, что жил так, будто кто-то писал ему сценарий и реплики, заставлял войти в роль и хотеть того, что нужно для сюжета хорошей жизни.Ему стало очень больно от осознания собственной никчёмности и сожаления о том, что он не жил так, как хотел, и даже не знал, чего именно он хотел от своей жизни.Он забыл, кем мечтал быть в детстве, и уже не помнил, чем вообще он занимался до того, как стать менеджером по продажам. Он не терял себя в погоне за деньгами. Самым страшным было то, что терять ему, по сути, было нечего.- Любил ли я?Да, любил. И сейчас, прямо в эту секунду из его души ушёл шторм − и буря в его разуме успокоилась. Он осознал, что до сих пор любит Вику, и сейчас он был готов снова заплакать потому, что он потерял её, так и не успев понять самое главное − то, что он действительно хочет её беречь.Он подумал о том, что бы было, если бы он вышел со станции и пришёл к выводу, что он бы остался с Викой и попробовал бы наладить с ней отношения. У него бы всё получилось, просто он сделал один из многочисленных неправильных выборов, сдавшись и не желая решать проблемы. Он бежал от них, не оборачиваясь, вместо того, чтобы хотя бы поговорить с ней. И сейчас вся та боль, которую он чувствовал из-за невозможности всё исправить, снова прошлась по его телу, но отступила и оставила после себя только рубец. Он смирился − они больше никогда не увидятся.Он хотел заговорить с Викой, и маленькая слеза выступила из его уголка его глаза. Он представил, что она рядом, закрыл глаза и заговорил:- Ты намучилась от меня. Я заставил тебя страдать − и это непозволительно. Если бы ты только знала, насколько сильно мне жаль и как бы я хотел всё исправить. Прости мне мою ревность, прости мне мой холод. Я никогда в жизни больше не поступлю так с тобой, потому что я люблю тебя. Моя любовь больше не будет обязывать тебя ни к чему. Моя любовь не есть властью над тобой. Это такая любовь, которая наполняет меня счастьем, когда я просто нахожусь рядом с тобой. Моя любовь − это чистое, неопороченное обществом, его стандартами чувство, которое я испытываю к тебе. Моя любовь − это страх потери тебя и одновременно любовь к потере тебя во благо тебе. Моя любовь − самая честная любовь, когда я честен и перед тобой, и перед собой.Он вытер слезу, катившуюся по щеке, и попрощался с Викой навсегда.Он задумался о выборе, которого его лишила станция. О праве выбирать свой путь, выборе, куда направлять свой поток энергии. Он никогда не нёс ответственности за свою жизнь. У него не было настоящего, так как из прошлого он стремглав бежал сразу в будущее, минуту за минутой, секунду за секундой в голове превращая в прошлое. Между минутой до и минутой после у него не было момента настоящего. Будущее манило и пугало, а прошлое было унылым и скучным.В его голове промелькнула мысль, что он никогда не осознавал всю ценность жизни, никогда не считал время, не ценил его.- Моя жизнь оказалась неимоверно короткой, но если бы я жил так, как действительно хотел, мне бы сейчас не было так тоскливо. Возможно, это и к лучшему, что так случилось и я застрял здесь, на этой долбанной станции метро.Он улыбнулся. Впервые за долгое время он улыбнулся искренне, и это была улыбка счастья и понимания. На станции к нему пришла мудрость, которую он не сможет применить больше никогда, но он решил, что хочет оставить эти знания у себя в сердце, чтобы не потерять их в очередном порыве эмоций или когда будет умирать, лёжа на станции.Он взглянул на табло над тоннелем − оно показывало тринадцать сорок три.Он поднялся с пола, отряхнул куртку и протёр очки краем футболки. Сигарет у него не осталось, и он смял пачку в руке, сжав её пальцами.Тринадцать сорок четыре.В глубине тоннеля показался свет фар поезда.Возможно, это к лучшему. Возможно, ему было суждено попасть на станцию, чтобы хотя бы перед смертью оценить свою жизнь и понять, что пошло не так. Ведь только теряя, можно по-настоящему оценить что-либо. А единственный способ оценить свою жизнь − это лишиться её.Он улыбнулся и заплакал. Это были слёзы смирения, понимания и спокойствия. С его плеч упал камень и сейчас он стал лёгким, как никогда. Сердце в груди забилось сильнее, но он не обращал никакого внимания на него, а просто стоял и, улыбаясь, смотрел в потолок, а ветер, который сопровождал поезд, сдувал слёзы с его щёк. Он знал, что должен сделать, чтобы окончательно всё осознать и действительно оценить дар жизни, который ему дала вселенная.Он шагнул от колонны в сторону рельс −и его кроссовки в последний раз коснулись платформы перед тем, как он прыгнул под поезд.Он почувствовал сильнейший удар, отправивший его в полёт, а затем ощутил невесомость собственного тела и неимоверный холод, разливающийся по каждой клетке кожи.